Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

XXVI. Серьезная сторона жизни

Две минуты подряд занятые восторгами, которые сулили длительность несравненно большую, они без паузы повторили это же чувственное вознесение душ. Вернувшись к себе, протрезвясь на мгновение, то ли оба, то ли один из них сказал: «C'est joli les transports en commune»[176]176
  Ах, как прекрасны эти общественные средства передвижения (фр.).


[Закрыть]. Женщина ли итожит свои главные радости при помощи шутки? В так называемом колонном зале почившего хозяина дома даже полдень выглядит сумрачным, при закрытых ставнях, опущенных шторах, не говоря уже о том, что и улица не солнечная.

Даже и шепот обеих особ, у которых столь неотложные дела, теряется под низким потолком, где господствует непропорционально крупная лепнина. Ангелочки прямо над ними весело предаются той же деятельности, которую столь серьезно воспринимают двое, что лежат на софе. Изогнутая в разные стороны софа, пышная, но жесткая, с набивкой из конского волоса, занимает, как известно, все расстояние между двумя круглыми столбиками натурального мрамора, которым это более или менее торжественное помещение и обязано своим наименованием «колонный зал». Лежать на горбатом диване неудобно, но есть иные причины, по которым лежать все-таки хорошо.

Верно, это и в самом деле сказала женщина, она продолжает говорить тем же тоном, скорее скептическим, но руки ее не выражают сомнений, они ласкают. Ее сузившиеся глаза мерцают влажным соблазном и убежденно о нем говорят. Остается под вопросом, много ли значат их слова. Не все они осторожны. А вот серьезны ли?

– Ты был очень порывист, – изрекла Стефани. – Еще немного, и ты бы прямо от дверей перекинул меня через стол. Допустим, мне еще только предстояло бы лишиться девственности, что Балтазар, впрочем, отрицает, – я бы ничего не заметила, так скоро все произошло.

Едва договорив, она крепко прижала его к себе, наложила на него оковы своей плоти, с точно той же страстью, какую высмеяла мгновение ранее. Да и он, вместо того чтобы поблагодарить за оказанную благосклонность, очень скоро полез с подковырками. Следовало отомстить за неудачную реплику о девственности – après coup[177]177
  Задним числом (фр.).


[Закрыть], как он про себя отметил, не важно, была она слишком откровенна или просто ехидничала. Поэтому он промолвил:

– Тем самым я выполнил условие завещателя.

– Можешь взять свои вещи и уходить, – докончила она, хоть и с улыбкой, но чувствуя при этом, как ее от плеч и до колен охватывает холод: холодная и слабая, она даже встать не могла бы.

Но он не остановился на пути отмщения:

– Наш Балтазар тревожился о тебе, а мне он не доверял. Его последняя фраза, которую ты от меня скрыла, давала мне задание любить тебя незамедлительно. И назвал он именно эту софу. Предписание носит сугубо частный характер, нотариусу оно неизвестно. И однако по мысли наследователя ты наследуешь лишь тогда, когда я приму в этом участие. А я человек лояльный.

– Ты самое гнусное чудовище на свете. Ни одного из твоих предшественников я не считала способным на такую низость!

Ни одного! Так они по очереди упивались местью.

Возможно, он еще добавил бы к сказанному, что отрицаемая невинность – это тоже недурно, но она ли должна ему об этом сообщать. По счастью, он заметил ее бледность, ее скованные члены, которым грозила судорога, увидел ее лицо с выражением жалкой иронии, которая застыла на нем, пока его внезапно не залили слезы. И тут он сам разразился жалобным плачем.

– Прости меня! – лепетал он, едва владея своим языком.

– Нет, это ты прости! – Ее тоже душили скорбь и отчаяние. Они понимали один другого лишь потому, что каждый понимал себя. Оба прислонились головой к жесткой спинке, глядели, как другой всхлипывает, снова заливались слезами и печалились о нем не меньше, чем о себе. Каждый касался кончиками пальцев лица другого, чтобы лучше с ним страдать, а не как обычно, чтобы им восторгаться. Но из страданий за несколько минут и слез снова родилось вожделение. В новом объятии они жалобно скулили и почти в унисон вздыхали от счастья.

«Вот так все бывает, – размышляли они, когда, испытав облегчение, лежали порознь и молчали. – В первый же день ссора, ложный шаг! – рассуждала каждая из двух голов, и одна голова угадывала, что думает другая. – Но раз мы любим, таков закон: мы не можем быть вечными друзьями». И чтобы ничего больше не видеть, каждый уткнул в другого свое милое лицо. Они взывали к снисхождению, они были поистине исполнены доброты, но исполнены из сочувствия, раскаяния и страха, что пережитое может вернуться.

А как же иначе? Ни один из них не считал себя способным полностью забыть или полностью поверить другому. Мысли одного: Стефани до Андре никого не любила. А может, да? А может, нет? Еще немного – и ему, сжимающему в объятиях ее тело, которое из-за него стало холодным и застывшим, это стало бы безразлично. Но как мучительно, как горько должно было при первом же раздоре подняться задавленное сомнение, а того пуще – при очередном, когда, пусть даже ненадолго, они и теперь стали чужими среди полного единения. И тогда остается сказать себе: я никогда ее не знал.

Мысли другой: вздор, как мог Андре любить Стефани, единственно следуя букве завещания? Еще ранним утром было решено то, чем они занимались теперь. У них просто не хватило сил удерживаться, при чем тут завещание. Стефани все это сознавала, но состояние ее, хоть и не столь острое, сулило опасность. Поручение мертвеца вторглось в их желания. Кому же они с той поры повинуются? Нельзя исключить, что в следующий раз, при очередном страстном смятении возлюбленного, Стефани полностью сохранит власть над собой, над своим дыханием и кровью, которые сейчас вышли из берегов, над ненавистью и смертью, которые грозят захватить сердце. Но поскольку она страдала более бурно, чем он, она более, чем он, исполнена решимости никогда больше не допускать, чтоб ее застали врасплох.

И она заговорила первой. Отмахнувшись от сознания, что не сможет сдержать слово, она пообещала ему: я больше никогда не причиню тебе боли, но и ты мне, пожалуйста, не причиняй. Ибо, конечно же, она была сильней, а потому и взяла грех на себя. Он страстно молил:

– У тебя не было другого!

– Послушай мое сердце! – потребовала она и положила его руку себе на грудь. Для чего? Чтобы он убедился, что оно стучит громко или что оно стучит тихо? Этого не знал ни он, ни она. Вместо того чтобы убеждаться, он начал поглаживать ее. И то, что они испытали, могло служить убедительным доказательством для них обоих. А за этим последовала любовь. А за этим – слезы, но уже от счастья. Воспоминание о том, до чего злыми и печальными они были, раздвинуло границы блаженства для обоих исцеленных.

– У меня во рту пересохло, – сказала она.

– Потому что при наших восторгах ты дышишь ртом, и когда плачешь, тоже, меня это восхищает, – сказал он, – я принесу попить.

Он хотел пройти не дальше чем в обеденную залу, а с дивана туда можно было заглянуть, но Стефани все равно его не отпустила.

– Не бросай меня одну. Без тебя все это кажется зловещим.

Он напомнил:

– Минувшей ночью ты при сравнении находила призрачный характер этого дома веселым.

Но она повторила:

– Все это.

«Все это» означало мертвого Балтазара в погребе, его пустынный дом, а может, и колонный зал, учитывая вдобавок, что здесь они предавались любви. Чтобы объяснить свои слова, она указала ему на стулья, явно приготовленные для гостей. Он отвечал серьезно:

– Стулья и впрямь зловещие. На одном из них вчера сидел я, на другом – Артур. В мыслях они продолжали стоять так, словно сегодня – еще вчера, но я уже вчера знал, что произойдет сегодня на этой софе, и видел все воочию перед собой.

– Ты думаешь, мы здесь первые?

Он успокоил ее:

– Уж скорей последние. В этом доме часто предавались любви. Тем более пустым кажется он сейчас. Едва мы придем в себя после наших занятий, он станет пустым. – Он хотел еще добавить, что дом вовсе не пустой, что призраки старых любовников и впрямь его посещают. А главное действующее лицо находится подле своего золота. Хотел, но поостерегся, поднял ее с софы, пронес через распахнутые белые двери и утолил ее жажду.

Вместе они осушили целую бутылку, о еде разговора не было. Конечно же, оба проголодались. Андре даже предпринял втайне кой-какие поиски, но, поскольку не нашел ничего, решил оставить все как есть, не то возник бы вопрос о сидящей взаперти Ирене. И тогда они больше не были бы одни. Стефани, казалось, вообще забыла про старуху. Она по собственному почину обхватила его руками, чтобы он отнес ее назад.

По дороге она сказала:

– Любовь ужасна, – и, говоря это, провела ребром ладони по его лбу. Он уложил ее, подсунул ей наконец подушку, благо она подвернулась ему под руки, но тут Стефани докончила свою мысль: – Должна быть ужасна, не то разве была бы она блаженством?

Они надолго, можно надеяться, навсегда, предались своему блаженству. Но полным его сделали лишь приступы закравшегося страха. Станут ли они старыми? Старыми и холодными? Отторгнутыми друг от друга или, того хуже, вместе и здесь?

– Дожить до девяноста лет в этом доме, который принадлежит нам или, верней, мы ему.

Унаследовала дом только она, но он не стал ее поправлять.

– Naître et mourir dans la méme maison[178]178
  Родиться и умереть в одном и том же доме (фр.).


[Закрыть]. Страшно подумать. Но не знать, где тебе суждено умереть, не менее страшно.

По обоюдному согласию они утопили сухие мысли в поцелуях. Их гортань освежило вино. Они долго предавались любви и много раз плакали, благодарные тому блаженству, которое даруют друг другу. Обычный поцелуй в лоб – она дала его в неожиданном порыве благодарности – потряс юношу, он счел эту минуту, только эту, вершиной своей жизни. Пусть даже впоследствии она уступит место другим великим минутам, эту он не забудет никогда.

Наконец они улыбнулись во тьму, которая из окон расползалась по полу – до срока: над далеким от них городом еще стояло солнце. Бесшумная улица в тени, комната с преждевременной ночью – их все устраивало, они чувствовали себя юными, выносливыми и отважными.

«Мы оставим себе этот дом», – решили они. Но это было решение, принятое как во сне. Они не только молоды, они еще и утомлены и рассеянны, их единственная забота на будущее – лежать друг с другом.

– Однажды, проходя мимо, я увидел как во сне некую комнату и решил для себя потанцевать именно там, – промолвил он.

Она даже и не пыталась понять. Да и он слушал ее слова как некую сказку.

– Где-то когда-то, – начала она, – жили девушка и юноша, которым не дозволяли любить друг друга. И тогда они решили умереть. Не взаправду умереть, такой цели они себе не ставили, а любить, даже если им придется умереть. Да, все это происходило в Италии. Она поднялась в пустую мансарду, где можно было не опасаться, что их будут искать. Там они легли на голый пол. А три дня спустя их нашли мертвыми, от любви, в буквальном смысле – смерть от любви.

Вот что рассказала Стефани своему возлюбленному. Как много лет тому назад она была целомудренна, но отнюдь не гордилась своим воздержанием. И поскольку, рассказывая о другой паре, она думала о себе и своем возлюбленном, нельзя поручиться, что у нее получались связные и упорядоченные фразы. Андре все равно воспринял бы ее рассказ как сквозь сон: он вырубился и в последний момент еще успел это понять. Он потерял сознание – в большей или меньшей степени, во всяком случае, в не лишенных приятности границах.

Когда он снова вернул себе потерянное, Стефани стояла перед трюмо, всецело занятая восстановлением своей красоты: вид деятельности, которую он наблюдал с превеликим почтением. Вдруг у него мелькнула мысль подскочить сзади и поцеловать ее в спину. У нее дернулась рука с помадой, и она досадливо попросила не приставать к ней. Он отнюдь не повиновался, отчего она просто опустила руку и молча выжидала. Ее поза и собственная неудача устыдили его. Больше говорить нечего! Слова прозвучали бы слишком нагло или, наоборот, униженно. Он вышел из комнаты.

Уже готовый к выходу, вернулся. Она еще только надела шляпу, он видел, как она старательно подводит губы.

– Я не мешаю? – спросил он.

Она засмеялась.

– Не будь слишком воспитанным, – сказала она, – женщины этого не любят. А теперь я хотела бы услышать твое мнение.

– Как ты выглядишь? Если я непременно должен ответить, то знай: до тебя не было никакой троянской Елены.

Может, он и ждал, что сейчас у него на лбу запечатлеют благодарный поцелуй, но повода к тому пока не было.

– Soyons sérieux[179]179
  Давай будем серьезны (фр.).


[Закрыть], – сказала она так, словно они весь этот долгий день не толковали о серьезных сторонах жизни. Она взяла его за руку, она повела его к софе. – Я хочу сказать: посмотрим на вещи по-деловому. Мы не можем выйти на улицу, не приняв окончательного решения.

Ему вдруг мучительно захотелось на улицу, ну ладно, не будем вздыхать.

– Ты хочешь услышать мое мнение? – готовно откликнулся он.

– Не только услышать, но и повиноваться ему, – твердо сказала она, – даже если ты распорядишься, чтобы мы на деньги твоего предка купили дворец и жили в нем, как гангстеры.

– Я уже чувствую, что ты не одобришь мой совет в этом направлении.

– Это не должно на тебя давить. Ты должен действовать как наследник, которым ты, по сути, и являешься.

Андре:

– Но я не наследник. Выбор нашего Балтазара по зрелом размышлении пал на тебя. Он был убежден, что ты употребишь золото в его духе.

Стефани, наморщив нос:

– Ясней, пожалуйста.

Андре:

– Более чем ясно, что2 он с ним делал. Он хранил его в винных бочках. Ты продолжишь его дело. А как же иначе? Разве ты потребуешь, чтобы я заказал грузовик и за несколько ездок переправил весь груз в государственный банк? Да нас обоих для начала посадят.

Стефани:

– Приговор будет предположительно соотнесен с размером нашего вклада, по миллиону за год. Нет. Ненужные затруднения, слишком бросается в глаза. Но таким путем мы бы от него, во всяком случае, избавились.

Андре:

– Мы что, в самом деле преследуем цель избавиться от него?

Стефани:

– Судя по всему, ты предпочел бы именно это.

Андре:

– Непомук вообще считал бочки пустыми. Я этого не утверждаю, но я пожелал бы себе его благочестивой проницательности – уж не пусты ли они в самом деле? Может, в заповедных глубинах самого Балтазара притаился озорной шутник.

Стефани:

– Так жаль его! И столько хлопот он нам задал.

Здесь она обхватила рукой его плечи, а пальцы сами собой вцепились в его грудь. Стефани жаждала утешения, он поцеловал ей руку, а заодно, войдя во вкус, шею.

– Attention à tes doigts[180]180
  Следи за своими пальцами (фр.).


[Закрыть], – сказала она, отводя его заплутавшие пальцы. – Ты разве не видишь, где мы сидим.

Но сидели они на двух сохранившихся в памяти стульях, как и вчерашние гости. Андре отпустил Стефани и даже встал.

– Мне пришло в голову, что я вовсе там не сидел. Изъян в памяти, как он мог продержаться до сих пор? Балтазар усадил меня рядом, – смущенный взгляд в сторону софы, – а на стуле, на твоем, по-моему, сидел Артур.

Он отвернулся, и тут на него снизошло озарение. Речь шла вовсе не о том, чтобы сравнивать функции софы вчера и сегодня. Недостаток почтения – не предмет для разговора, добрый Балтазар получил то, что хотел.

Андре, снова возле Стефани, но не садясь:

– Я знаю, почему ты заговорила об Артуре.

Стефани:

– Ты сам первый назвал его. Хотя верно и то, что я навела тебя на этот разговор.

Андре:

– И хотела сказать…

Стефани:

– …для начала лишь о том, что отличает тебя от него. Тебе так же мало нужны деньги, как и мне, ему – еще больше, чем Мелузине.

Андре, в полном восторге:

– Какая идея! И она возникла у тебя, у меня же – лишь смутное ощущение.

Стефани:

– Идеи у меня пока нет. До того как ты подвергнешь ее проверке, это никакая не идея.

Андре:

– А что тут проверять? Захотят ли Мелузина и Артур тягаться с государством, вывозя бочки? Им, в отличие от нас, ведомы и другие уловки.

Стефани:

– Я не имею в виду те уловки, которым можно выучиться. И ты тоже нет. В данном вопросе тебя меньше интересует золото и его судьба, тебя заботят наши дорогие предки.

Андре:

– Артур и Мелузина – для них кончатся все тревоги, связанные с борьбой за существование.

Стефани:

– А ты уверен, что они кончатся?

Артур:

– На сей раз денег даже слишком много. В своих сравнительно небольших делах они не смогут растратить все.

Стефани:

– Ну, тогда они просто расширят свои дела.

Андре, прекращая сопротивление:

– К чему говорить, мы и так знаем. Впредь, как и раньше, у них будут свои черные дни, когда падают со стула, спасаются бегством, то есть не в том смысле, что бегут, а просто отрубаются, теряют сознание. Это у них неотъемлемая черта характера, хоть при деньгах, хоть без. Кому для жизни нужны катастрофы, тот их получит, а борьбу за существование законом не отменишь, ибо она в природе человека.

Стефани:

– Поближе ко мне. – Она целует его в лоб, ни с чем не сравнимый поцелуй благодарности. – Точно так же рассуждал бы и Балтазар. Но может, все неверно?

Андре:

– Может, и неверно. Ибо личности, которым мы отдаем свои заботы, они сейчас влюблены.

Стефани:

– А мы можем засвидетельствовать, что, когда любишь, весь свет становится новым.

Андре:

– Ах, будь оно так на самом деле. Для нас – да, для нас он становится новым. Я больше не смотрю на него глазами лежебоки по имени Линди.

Стефани:

– L'undifférent[181]181
  Равнодушный (фр.).


[Закрыть].

Андре:

– Я смогу сокрушаться из-за его несправедливости.

Но именно на его приеме я научился любить тебя по-настоящему.

Стефани:

– Мы любим друг друга. Мальчик должен стать мужчиной.

Андре:

– Так, как любим мы, я бы мог сказать, что любовь всемогуща. Но говорю: простительна. Уже в наш первый день тебе пришлось проявить снисхождение ко мне и к моим слабостям.

Стефани:

– Скорей уж сострадание к моей слабости. Не говорила ли я, что любовь ужасна? Очень может быть, но она делает добрым.

Они окунули друг в друга губы и лицо. На жестком стуле, в самой неудобной позе они радовались самим себе и не требовали от жизни иных наслаждений, кроме возможности радоваться всему, что в отдаленном будущем принесут друг другу, добавят, простят, за что поблагодарят.

Тем самым тема их разговора была исчерпана. Вывод: Мелузина и Артур любят, как и мы, вернее сказать, совсем по-другому. Золото в погребе никоим образом не оставит их равнодушными, как и всегда, оно нужно им не ради самого обладания, скорей чтобы потерять его, а главное – для своих эмоций. Если мы сделаем им роковой подарок за счет золота в погребе, они не захотят по-другому, им неведомо на земле ничего, что было бы лучше. А если оно их погубит? Это будет одной возможностью из многих. Вопрос совести, пред Богом этот вопрос не существует. Мы его отвергаем.

Но они промолчали. Не каждое слово может быть произнесено в голом виде, пусть даже оба они настолько близки друг другу и настолько одни. В телесном для них больше нет непристойного. В моральном они не боятся правды и, однако же, испытывают страх перед голым словом.

Итак, было решено, что предки извлекут зарытый клад пращура и будут счастливы. Со счастьем молодых это не сопрягалось. Избавившись от него, они станут беднее на много денег и на еще больше огорчений.

– Но дом? – спросил Андре, когда они, покидая колонный зал, еще раз оглянулись. – Тебе ведь завещан и дом.

– У тебя нет пожеланий? – спросила Стефани.

– Только твои. Балтазар всецело положился на тебя; ты сумеешь правильно употребить его золото. И глянь-ка: ты докопалась до того, что он подразумевал. В конце концов он и не хотел ничего иного, кроме как дать Артуру возможность поскорей промотать его. Ну а теперь дом.

– Его мы сохраним, – решила она, – хотя он производит на меня зловещее впечатление со своим переизбытком счастья. Сегодня я не хочу его осматривать. Уже на одном-единственном предмете меблировки я испытала достаточно счастья.

– Зловещее, говоришь? Неподходящий приют для нас? Словно счастье – это такой дом, где можно уютно расположиться.

– Идем! – сказала она и пошла первой. – Задержка потребует комментариев.

Уже готовясь ступить на лестницу, они остановились.

– А Ирена?

– Кто это первый сказал? Я давно уже думаю про старушку. Как и ты. – Они говорили наперебой.

– Нам она не была нужна. Вот почему она и сидит уже двадцать часов под замком на кофе и хлебе. А любовь делает добрым.

– Любовь делает еще добрей. Вот увидишь.

После этих слов Андре застучал в дверь.

– Ирена! Ты еще не умерла с голоду?

Голосок, который за прошедшее время стал еще тоньше:

– Откройте мне, большой ребенок. Из-за своей невесты ты забыл про меня. В свое время он поступил бы точно так же. Она ушла?

– Ушла. И ключ тоже.

– Он висит на дверном косяке.

Стефани увидела ключ, но промолчала.

– На сей раз он взял его с собой. Уж своему-то большому Андре ты можешь поверить. А мне он оставил письмо. Ему надо было к нотариусу.

– Значит, с ним все так, как я и подозревала. Мне страшно. Открой дверь.

– Твои подозрения идут от голода. В конце концов, он не обязательно пошел к нотариусу. Может, он в погребе, а погреб не откроет ни один ключ.

– Открой. Я знаю секрет. О боже, он внизу! Конец! Всему конец!

Она рухнула, она всхлипывала, но еле слышно.

– Она не переживет его, – сказала Стефани, когда на самом краю лестницы он прильнул к ней. – Позволительно ли бросить ее в таком виде? Позволительно ли нам?

Он печально ответил «нет».

– Тогда возьмем ее с собой. Вход в подвал открыт, ей не нужны никакие секреты. Она сразу увидит покойника и его золото. Из-за покойника она забудет про золото. Его же вынесет из подвала, как Эдит Шваненхальс вынесла своего убитого короля с поля брани. И по дороге умрет.

Он крикнул:

– Ирена, ты успокоилась?

Она ответила вполне внятно:

– Я все знаю, и я спокойна.

– Хорошо, Ирена, тогда наберись терпения, пока не придет Артур. Это будет скоро, он не заставит себя ждать, обещаю тебе.

И парочка двинулась вниз, оба полные смятения из-за всего, что они делали и чего не делали.

– Все всегда так и останется сомнительным? – спросила она, лицом к темной входной двери.

– Насколько я нас знаю, да. Но ведь мы можем измениться. – Покуда он так решал, в руках у него оказался большой домовый ключ. Они вышли.

– Вот и все, – сказал кто-то из двоих. Кто? Для начала глубоко вдохнуть. Воздух между холодными, темными домами остыл. Улица заметней, чем с утра, пахла погребами. Несколько раз они различали по запаху винные погреба и грустно извещали о том друг друга.

– Увидим ли мы его еще раз? – спрашивали они.

– Ты думаешь, мы пойдем вместе с Артуром?

– Во всяком случае, нам надо съездить на виллу. Мелузина сегодня оставила его у себя. – Это говорила Стефани, Андре же пытался убедительно объяснить, как он намерен действовать.

– И впрямь самое разумное – передоверить ему все практические шаги. Ситуация настолько сложная, что любой взял бы себе агента.

– По счастью, Артур и сам агент, – заметила она. – Не говоря уже о его чисто личной заинтересованности в этом деле. Заинтересованность весит еще больше.

– Весит еще больше, – повторил он, – и все же на первые полчаса Артур будет сломлен горем. Я вот не был, хотя Балтазар меня любил или почти любил, а я его – с самого рождения.

– Артур? Сломлен? – спросила она. – Да, я вижу, как он плачет над телом. Он сентиментален, это вполне соответствует его деловитости. У тебя же нет ничего, ни чувствительности, ни блеска.

– Но вместо того у меня есть страсть, одна, которая тебе известна. И она останется единственной.

– Но ты и с ней можешь проделать большой путь, – сказала Стефани дружелюбным тоном. Путь до большого мужчины. Или, скажем проще, до мужчины.

Здесь они покинули старую улочку, вышли под нежаркое солнце позднего пополудня и достигли остановки. Чья ж это знакомая машина подъехала к ним? Правда, на сей раз она подъехала с другой стороны, но и теперь тормозит позади трамвая, который должен был доставить их к вилле Барбер. Пришлось им пропустить трамвай, Пулайе засигналил и простер к ним руки. Если бы они даже и захотели воспротивиться его бурному натиску, все равно оставалась повязка на левой стороне его лица. Что произошло?

– Пулайе, ваше желание не исполнилось. How are you?[182]182
  Как вы поживаете? (англ.)


[Закрыть]

– Moi[183]183
  Я (фр.).


[Закрыть], wonderful[184]184
  Прекрасно (англ.).


[Закрыть]. Вы бы лучше поглядели на Нолуса. Нолус у нас лежит. Определенно лежит в больнице, это мне известно от Нины. Разумеется, как только пакет оказался у меня, она сразу перебежала ко мне.

– Что вас больше радует? – полюбопытствовала Стефани. – Нина или пакет?

– Оба пакета, – отвечал он с детской улыбкой. Замысел, возможно, был циничный, а улыбка получилась чистая: настолько счастлив был Пулайе. Он начал рассказывать просто из желания поговорить: – Quand j'avais tomber Monsieur, Madame je fait les hauts cris. Déjà, аu téléphone, elle composait le numéro, elle aurait appelé la Police[185]185
  Когда я сбил мсье с ног, мадам начала истошно вопить. Она сразу схватилась за телефон, собираясь позвонить в полицию (фр.).


[Закрыть].

– Вы, значит, и Нину сбили с ног? – предположил Андре.

– Moi! Vous êfes fou![186]186
  Я? Да вы с ума сошли! (фр.)


[Закрыть] Неужели я похож на человека, который способен ударить женщину? Господин Нолус из последних сил дергал ее за ногу, пока она не рухнула прямо на него. Это причинило ему сильную боль, он заорал еще громче, чем она, и тут она затихла. Я еще успел наскоро растолковать ей, что с ней будет, если она не сумеет держать язык за зубами. «Si, à la Préfecture, vous vous mettez à table, ma jolie, се Monsieuг est capable de vous faire vofre аffаire»[187]187
  Если вы, душенька, начнете трепаться в полиции, этот господин запросто может отправить вас на тот свет (фр.).


[Закрыть]. Предостерегши ее насчет возможного убийства, я поспешил уйти. Но он и сам, прежде чем потерять сознание от боли, посулил ей то же самое, только еще более определенно.

– В схватке с вами он теряет сознание. – Парочка искренне восхищалась Пулайе. – Sans doufe vous en avez la preuve[188]188
  У вас, без сомнения, есть доказательство (фр.).


[Закрыть].

Оба тем не менее явно сомневались.

– Доказательство, что он не тянет против меня, что не смеет позвонить за помощью и должен хранить железное молчание касательно чеков, которые он украл совершенно так же, как я? Се cher ami![189]189
  Это милый друг! (фр.)


[Закрыть] Доказательство он послал вслед за мной, со своей подружкой. Il n'est que de s'entendre[190]190
  Надо просто найти общий язык (фр.).


[Закрыть]. Чтобы покороче, Нина убежала от него ко мне. Я даже не успел свернуть за угол, где оставил машину.

– И вы прихватили с собой эту темпераментную особу? – сообразила Стефани.

Но Пулайе лишь широко распахнул единственный незакрытый глаз.

– Эту скандальную шлюху я доставил именно туда, где ее присутствие принесет минимум вреда, то есть к Артуру. C'est l'enfance de l'art[191]191
  Это все детские забавы (фр.).


[Закрыть].

– Вы устыдили меня, – сказала Стефани.

– Don't worry[192]192
  Не горюйте (англ.).


[Закрыть], – отвечал Пулайе, – желаю лично вам никогда не сталкиваться с шумовыми эффектами жизни.

– Вот и я тоже жду этого для своей нареченной, – подтвердил Андре и вспомнил про винные погреба своего дедушки, тоже театральный эффект жизни, которым нельзя пренебречь. – Если мне дозволено будет задать вопрос: вы намерены сразу же отправиться в путешествие с обоими пакетами? Вы, помнится, говорили про два?

– Ничего не выйдет, – сказал Пулайе. Он совершил эффектный размах, рукой и словом.

– Вы, верно, думаете про месье Нолуса, для которого не существовало бы ничего более спешного. Вы думаете про моего друга президента и его спутницу того же полета, что и моя tempérament à part[193]193
  Если отвлечься от темперамента (фр.).


[Закрыть]. Вспомним лучше о том, что каждый из этих зрелых господ предпринимает свои первые шаги за пределами социальных границ. И совершается это неизменно в обществе проститутки.

– Это звание не присвоено официально ни одной из дам, – одернула его Стефани, – и поскольку вы ясно хватаете через край по части морали, я предвижу, что вы намерены жениться.

– Хоть бы и на вас, honey[194]194
  Моя радость (англ.).


[Закрыть], – признался он к искреннему изумлению парочки. – Ne craignez rien[195]195
  Не бойтесь (фр.).


[Закрыть], я не позволю себе отнимать вас у вашего мальчика. Так новую жизнь не начинают.

Андре одернул его:

– Dans le métier de Don Juan, vous n'avez plus toutes les chances, cher ami, comme burglar non plus[196]196
  Нет, дорогой друг, как профессиональный Дон Жуан вы уже не располагаете всеми шансами, да и как грабитель тоже нет (фр.).


[Закрыть].

– Dites que je sais m'arrêter à temps[197]197
  Скажите лучше, что я умею вовремя остановиться (фр.).


[Закрыть]. При наличии состояния как непременном условии я за порядок и добронравие.

Самое странное, что при этом никто не засмеялся. Один верил в то, что говорил, других убедило если не что иное, то уж, во всяком случае, половина его лица, поскольку другая половина отсутствовала. Зато открытая половина настойчиво сулила целую эпоху перемен на стезе добропорядочности.

Андре заметил:

– Dès qu'il fut riche, il devint un très hounête homme[198]198
  Едва разбогатев, он стал вполне добропорядочным человеком (фр.).


[Закрыть], по-моему, я где-то об этом вычитал. Прежде чем что-нибудь произойдет, об этом непременно успеваешь прочесть.

Стефани призвала его к порядку:

– Да оставь ты в покое литературу! Пулайе, мне совершенно ясно, вы обратили в наличность упомянутое состояние.

Пулайе:

– Если бы Нолус не избавил меня от риска.

Стефани:

– И вы питаете намерение поделиться с Артуром?

Пулайе:

– А что вам здесь не по вкусу?

Стефани:

– Да ничего. Вы ведете себя корректно, я бы даже сказала – чересчур корректно. Но не забывайте, что и в этом случае Артур мог бы внести на счет новой Оперы лишь свою долю, но никак не вашу. И уменьшение суммы могло бы броситься в глаза.

Пулайе:

– Кому? Жертвователям, которые уклоняются от уплаты налогов? Есть способы их урезонить. Своей долей Артур санировал бы себя самого.

Стефани:

– C'est fait. Votre argent ferait double emploi. Gardez les touts[199]199
  Уже сделано. Ваши деньги лишь произвели бы тот же самый эффект. Оставьте себе все (фр.).


[Закрыть].

Пулайе, с приличием и достоинством:

– Прошу учесть, что это предположение меня не оскорбило.

– Не оскорбило вас, который столь щепетилен в вопросах чести? – ввернул Андре.

Пулайе:

– Я ведь не спрашиваю, где наш друг за это время успел разжиться капиталом.

– Боюсь, вы никогда не получите ответа на данный вопрос, – завершил Андре, а Стефани, не дав ему договорить:

– Уже пора. Мы едем с вами.

Пулайе:

– Это было первое, что я вам посоветовал в самом начале нашей беседы. А она затянулась, да как.

Стефани:

– Обилие тем не дало вам возможности высказать свое приглашение раньше. Или вы предпочли бы, чтобы вашему уединению с Артуром никто не мешал?

Пулайе:

– Поскольку мне разрешено просить вас, садитесь, пожалуйста.

Он подвинулся, протянул руку и распахнул перед ними вторую дверцу.

– Юная чета останется на заднем сиденье в полном одиночестве, – пояснил он, приложил пальцы к шляпе, после чего вновь занял место водителя.

– Потрясающе! – воскликнули они, внешне адресуясь друг к другу, а на деле – для его ушей. – Будучи человеком чести, он останется таким же тактичным, как и прежде.

Под шум включенного зажигания Пулайе заговорил себе под нос:

– Зеркало заднего вида отразит все, что делает парочка и чего не делает. Но деловые тайны оно не выдаст. Эти детишки едут на деловое совещание, в результате которого мне придется вступить в дискуссию с Артуром. Весьма неприятно, и все же я вас доставлю. Доводилось ли мне страдать с тех пор, как я разбогател? Hébété? Ramolli?[200]200
  Не отупел ли я? Не размяк ли? (фр.)


[Закрыть] Просто ничего не могу с собой поделать: вы мне симпатичны.

Таков вновь испеченный богач: сперва продуманным слогом, потом – хаотично и, наконец, изысканно, но неслышно. Свой роскошный спортивный кабриолет времен безденежья он элегантно вел, поворачивал, спасал из толчеи улицы, где любой, решительно любой мог в него врезаться, и всякий раз именно Пулайе предотвращал катастрофу. Думал же он лишь одно: только бы Артур не помешал, вот это будет настоящая катастрофа.