Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

– Вполне! – Артур потерял терпение. Преодолеть немыслимые препятствия, а теперь споткнуться о пустяковые возражения! – Банк будет только получать, ничем не рискуя, но зато с уменьшенной долей участия.

– Рада слышать, – сказала Мелузина, не скрывая насмешки. – Правда, есть еще Нолус. Он может вообще от всего отречься!

Артур не без оснований не поверил ее словам: она просто хотела таким путем надавить на него, в любом другом смысле он счел их необоснованными. Сам же Нолус, хотя и занятый множеством разговоров, все время не спускал глаз с него, с его красного фрака и расшитой золотом дамы. Но эта пара, надо сказать, и вообще заслуживала внимания.

Стефани предвидела, что в ближайшие минуты к ним присоединится банкир. Она решила начать свой путь, но буквально через несколько шагов попала в сферу влияния некоей особы, от которой не так-то просто отделаться. Кто еще умеет прыгать через дома?! Кто боксерским ударом сбивает с ног нерадивых плательщиков?

Пулайе, несомненно, был самым элегантным мужчиной на этом многолюдном приеме во славу искусства, финансов и всех их разновидностей, причисляя сюда и власть пола, и наглых вертопрахов без гроша в кармане. Свет, представленный здесь, создан, казалось, специально для него, вот какой вид имел Пулайе. Не слишком велик и не слишком мал, он носил на плечах естественной ширины при зауженном тазе свой вечерний костюм так, будто родился в нем на свет, как в коже.

Стефани – многоопытные пожилые господа назвали бы это инстинктом непорочности – не верила ему. Ни единому слову Пулайе она не верила, а вместо того представляла его себе в кепке и расшлепанных штиблетах где-нибудь ночью на темном углу. Он бы едва ли смотрелся там по-другому. А лицо может даже остаться прежним, та же мускулистая шея, узкая полоска усов над красным ртом, который надо слегка исказить гримасой, чтобы он выглядел таким же жестоким, как и сладкие глазки.

Пулайе предложил Стефани руку, как сделал бы всякий другой на его месте, разве что именно галантное движение свидетельствовало против него: ему оно не подобало. Стефани оперлась на предложенную руку, чтобы Пулайе ничего себе не вообразил. Вопрос заключался в том, куда он намерен ее вести: вперед ли, в продолговатый аванзал, по направлению к залу, где располагалась концертная эстрада, или вовсе в комнаты по другую сторону. Им, интимнее освещенным и менее посещаемым, и отдал предпочтение ее кавалер.

Она вовремя остановилась.

– Нет, – сказала она. Он был демонстративно потрясен и указал пальцем на свою грудь. Она его высмеяла: – Вы делаете вид, будто мы знакомы. Это столь же верно, как и все остальное. Я не отрицаю, что видела вас вчера, хотя и в довольно диком состоянии.

– В возбужденном, – поправил он, – во время бурной, но блистательной деятельности.

Она поддержала:

– Вы всегда сияете и действуете быстро. Недостает только пустой опочивальни, и меня тут же связали бы, заткнули рот кляпом и спрятали в шкафу до тех пор, пока вы не отыщете возможность продать меня за море.

– А почему бы и нет, после всего, что было? – спросил он. – Вы здесь одна из самых умных особ. Не правда ли, все это конченое общество едва ли пользуется чьим-либо уважением, если не считать нас с вами. Нам следует объединиться: девственница и…

– Авантюрист, – договорила она. Он возразил, что данное понятие принадлежит литературе, а жизнь многозначна. При этом он указал ей на низкие красные диваны поблизости, из которых каждый был занят своей парочкой: капитан вооружений и потаскуха, дама великая, но в прошлом, и певец великий, но с изъяном.

Он хотел, чтобы она увидела больше, чем лишь эти живые картины, и действительно, не видеть далее было невозможно. Ее красивая матушка, покинув деловых друзей, только что вошла в музыкальную комнату и хотите верьте, хотите нет – вместе с Андре. Причем именно Мелузина держала его сзади за плечо.

Стефани подумала: все в порядке. Она тотчас повернулась и какое-то мгновение не знала, куда ей деться. После чего ринулась в первую подвернувшуюся толчею.

Отвергнутый Пулайе скривил рот точно, как она того ожидала. Но он был уже окончательно выкинут из головы.

А Нолусу Артур сказал:

– Поздравляю, дорогой друг! Подобное дело даже и в руки самого гениального коммерсанта попадает лишь раз в жизни.

Банкир попытался выразить сомнение:

– Гениальный – это точно, но руки-то ваши.

– Вы правы, – подтвердил Артур, – лишь я один мог воспринять все обстоятельства, объединить противоречивые интересы: финансы, искусство и все, что вы тут увидите.

– Я вижу также и обманувшихся, – осторожненько попробовал Нолус. Эх, оставаться бы ему человеком, ежедневно меняющим ботинки. Не без странностей, но безобидным! На деле же он твердо решил не быть на сей раз проигравшей стороной. Настало время упорядочить дела, всего лучше в качестве туриста. Он даже подумывал о заокеанской поездке.

При подобных обстоятельствах он как минимум не мог не выслушать Артура.

– То, что вы видите перед собой, – это не общество аgrеfins и poires[20]20
  Авантюристов и корней, истоков (фр.).


[Закрыть]. Перед вами целая эпоха.

Таков был отважный зачин агента. Будущий путешественник молча кивнул в смысле «может, и так».

Агент вскричал:

– Ей-же-ей, эпоха.

Он настолько возвысил голос, что вокруг него собрались стоящие поблизости. И прекрасно. Ему нечего скрывать. Строительство новой Оперы, материально почти гарантированное, получало теперь как главное украшение нравственную поддержку. Прошу поближе. Навострите уши.

Формы ради обращаясь к Нолусу, Артур вещал теперь для света, который только и желает, чтобы им манипулировали. Уверенность Артура и его пафос от многолетней практики выглядели тем подлинней.

– Ваша жизнь как финансиста неотделима от искусства, вы связаны с ним душой. В уважающей себя эпохе вы будете неизменно цвести и преуспевать. Здесь, в кругу знаменитых имен и тех имен, которые я еще сделаю знаменитыми, эпоха освящает все, что, уж признаемся честно, ей позарез нужно. Не то разнузданное человечество нашего времени вообще утратит всякое чувство стыда. Единственно культура, даже на смертном одре, поможет ему сохранить хотя бы остатки приличия.

Артур поймал себя на ораторских преувеличениях, ему нужна была удвоенная сила, чтобы обратить слушателей к доброму и дозволенному.

– Мы, вместе взятые, гарантированное богатство, неувядаемая красота и искусство, заставляющее любую эпоху держаться в рамках приличий, да что там в рамках – мы оплот противостояния варварству. Без преувеличений – разве можно себе представить официальные переговоры с дикарями?

– Смотря по обстоятельствам, – подала с диванчика голос прелестная актрисуля, завершившая укрощение военнопромышленника.

– Я, – вскричал, воспламеняясь, Артур, – я охраняю своих современников от каннибализма! Это и делает мою профессию столь почтенной. Открытие новой Оперы станет для каждого из нас уникальным свершением, я уже не говорю о честолюбии и о прибыли. Мы, как мы есть, спасем цивилизацию!

Он закрыл рот, и глаза у него увлажнились. Одна дама, к сожалению, все та же Гадкая уточка, бросилась ему на шею. Другие же ликовали, аплодировали, а радиопрезидент пожал ему руку.

– Повторите все это у меня. В смягченной форме, разумеется. Мои ставки будут вам сообщены завтра.

Нолус благодарил вместе с другими слушателями.

– От сердца исходит, до сердца доходит, – сказал он. Про себя же, с теплотой, которой был обязан исключительно оратору, подумал: «А что, Санто-Доминго тоже недурное местечко».

VIII. Браслет, или финал

Для всего, что успело произойти на одном этом приеме у концертного антрепренера Артура, другому понадобилось бы дать целых три. Да и то естественно было бы задаться вопросом, откуда взять сразу столько удачи, случая и расчета. В настоящий момент ждут генерального директора Оперы. Тот готов покинуть государственное учреждение и ради безусловно героического возмещения возглавить эту Оперу на паях.

Окончательно ли он готов и покинуть, и возглавить? От этого зависят значительные взносы, хотя причины зачастую лежат глубже: в культурном уровне одного, в склонности многих спасти свои капиталы от более высокого вмешательства, да и красная софа символизирует известные мотивы.

Одна лишь Гадкая уточка до сих пор держит в руках наличные деньги, но с помощью средств куда менее утонченных соблазнительные девушки и привлекательные юноши имеют их, можно сказать, в кармане. Несколько в стороне остается великая стратегия Артура и Нолуса. Возможно, здесь и следует искать ответ: дадут ли заработать Пулайе, и если да, то на чем. Перед неразрешенными проблемами оказался даже маэстро Тамбурини, хотя он, не принимая участия в спекуляциях и будучи гарантированной силой, стоит перед мадам Бабилиной.

Он дольше, чем принято, задержался перед этой гранд-дамой, повернувшись к залу спиной, и говорят они по-французски: сплошь продуманные меры. Множество людей, которые охотно претендовали бы на его внимание и – он это точно знает – принизили бы до своего уровня, останавливает почтение перед княгиней, перед языком, на котором они изъясняются, ну и – уж не без того – перед кривизной между лопатками певца.

На последнее он возлагает самые большие упования. Чтобы они привыкли к его в общем-то не очень заметному выросту как к неотъемлемому свойству и органическому дарованию его личности. У него есть голос и есть горб, одно без другого не бывает. Чтобы позже, когда он поднимется на сцену, они не посмели смеяться, раз уж не смеялись раньше. Этого он и достигнет – либо потерпит неудачу. Опытный и старый, он давно уже безропотно приемлет ту неведомую волю, которая его сотворила.

Слабость же его состоит в том, что он и от остальных требует подобного самоутверждения – несмотря на многочисленные неудачи, к которым ему уже следовало бы привыкнуть. Высокородной даме, стоящей перед ним, он не советует петь Кармен.

– Que votre Altesse gardez jalousement sês rêves. Une fois sortis de votre sein, des chimeres qu'ils avaient été, ils se seront fait harpies[21]21
  Вашей светлости надлежит ревниво хранить свои мечты. Единожды выскользнув из вашей груди, они превратятся из фантастических построений, какими были ранее, в духов-мучителей (фр.).


[Закрыть].

Анастасия склонила чело, и он увидел слезу, упавшую ей на колени.

– Маэстро! – выдохнула она. – Vous, dont j'attendais mon salut![22]22
  Вы тот, от кого я жду спасения! (фр.)


[Закрыть]

Она то еле слышно изливала свои жалобы, то взрывалась. Она попрекала маэстро тем, что всегда и везде сидела у его ног. Он, отец химер, порожденных ее фантазией, хочет запугать ее, убедив, что из этого возникнут когтистые чудовища и растерзают ее?

– Vous n'êtes qu'un lâche, – страстно восклицает она. – Vous m'annoncez tout bonnement un four noir[23]23
  Вы просто трус. Вы без обиняков предсказываете мне позорный провал (фр.).


[Закрыть].

Это он отрицал. Но ей предстоит худшее, нежели заурядный провал: успех из подобострастия. Причем подобострастие равным образом будет зависеть от ее социального положения и – тут он слегка замялся – от ее финансовых возможностей.

Она поняла, на что он намекает: за Кармен она выложит деньги. Ее гнев сменился смирением: она увидела перед собой настоящего художника. Трудом всей своей жизни он кое-чего достиг; если только при нынешних обстоятельствах pourvu que cа dure[24]24
  Такой успех можно считать надежным (фр.).


[Закрыть]. В Тоскане у него есть небольшое именьице, домик на лоне природы, предмет мечтаний с молодых лет. Если он будет петь Хозе рядом с ней, ему удастся в этом году удвоить свое состояние. Но он не желает удваивать за ее счет. И, стало быть, не будет ее партнером. Благородный человек!

Покуда княгиня против воли им восхищалась, сам он почувствовал, как кто-то коснулся его спины. Он вздрогнул, пусть едва заметно, но до конца отучиться от этой дрожи испуга он так и не сумел. За его спиной в переменчивой толпе многие проходили мимо, были среди них, разумеется, и картежники, и другие суеверные искатели счастья. У них просто не хватило бы душевных сил не коснуться его горба.

– Конечно, многие обитают в горних высях, – заговорил всемирно известный певец. – Мне же надлежит сохранять легкость, какие бы силы ни тянули меня вниз.

По лицу ее светлости можно было догадаться, что она в нем разочарована; игроки тоже немало посодействовали тому, чтобы он упал в ее глазах. «Несмотря на мой успех из подобострастия», – подумал он и улыбнулся.

– Раз уж я и без того окончательно скомпрометирован, – он поклонился, чтобы договорить, – то позволю себе на прощание сказать: взгляните, вон стоит певица Алиса! Она многое умеет, но вдобавок она еще и толстокожая. Votre Altesse est fragile, même orageuse[25]25
  Вы же, ваша светлость, даже во гневе отличаетесь тонкой чувствительностью (фр.).


[Закрыть].

И прежде чем успела снова разразиться буря, на которую намекал Тамбурини, он исчез, еще раз мелькнул поодаль в толчее, выступая кокетливыми шажками, после чего скрылся окончательно.

Кто в этом столкновении ложных празднолюбцев, где каждый сверх головы занят самим собой, кто жалует вниманием певицу Алису? Ее личность по привлекаемому вниманию вполне может соперничать с президентами экономики. Но ее заботы никого не волнуют. Фотокорреспонденты, откомандированные на данный прием, заставляют сверхважного среди присутствующих подняться с дивана. Свою прелестницу он вынужден покинуть и ради снимка углубиться в срежиссированную беседу с певицей. Но Алисе нечего было бы сказать, кроме одного: «У вас, случайно, нет при себе диадемы?»

На этот вопрос он, несомненно, ответил бы отрицательно, а певица Алиса тем самым без нужды призналась бы в своей беде, из чистого легкомыслия нанеся урон собственному авторитету – и на долгое время; но увы, она была уже недостаточно молода, чтобы сносить неясность. Где же взять настоящее украшение?! Все равно какое и как его положено носить – на лбу, на шее или на ноге: лишь бы не подделка. Своим незаемным блеском драгоценность должна подтвердить успешную карьеру в течение четверти века. Иначе сегодня вечером перед публикой предстанет бедная женщина, у которой явно нет счета в банке, и, стало быть, она на спуске и уже никогда более не будет на подъеме, где подписывают баснословные контракты.

У вполне самоуверенного гвоздя программы, именно у него может наступить полный упадок духа в таких обострившихся обстоятельствах. Певице Алисе приходилось сдерживать натиск фоторепортеров, но автографов от нее требовали дамы, и среди них весьма богатые, с головы до ног увешанные драгоценностями. Высокочтимая певица не смела поднять взгляд от протягиваемых ей приглашений, на которых она крупным и четким почерком выписывала свое имя с добавлением «камерная певица» – вот и это вследствие изъяна, который ее угнетал. Театральные украшения она оставила дома и теперь ощущала себя нагой либо, того хуже, оборванной.

Одна встреча ввела ее в соблазн отбросить гордость и честь. Пусть это и не грозило смертельным исходом, но искушение было сильнейшее. Она обогнала Мелузину и Андре, каковые, вне всяких сомнений, держали путь к «Кабинету Помпадур». Молодой человек поздоровался учтиво, хотя не без смущения. Номер второй из четырех претенденток на его благосклонность прильнул к его бедру, и тут номер первый заступил ему путь, тяжеловесно, как статуя мщения на театре. Он сейчас был бы рад воскликнуть: «Дамы ошибаются, я вовсе не Донжуан!» Но они и этого не желали слышать. Поэтому он предоставил им разбираться между собой.

Всякий раз, когда обстоятельства вынуждали Алису и Мелузину заговаривать друг с другом, они соблюдали известные формальности. Обе невольно выпячивали тот разрыв, который со времени их приятельства стал непреодолимым. «Из тебя так ничего и не вышло, – говорили взгляд и тон банкирши, – я знаю, как много у тебя долгов». Певица же под толстым покровом лестных слов, сколько их может вынести красотка, отвечала: «Ну и содержи любовников, все равно голос-то у тебя пошел прахом». Поскольку рано или поздно все приедается, раньше – ненависть, а потом – зависть, они в конце концов привыкли в упор не видеть друг друга. Но на сей раз так не получилось.

Торжество богатой женщины, хотя и с хриплым голосом, над женщиной с голосом благозвучным, но бедной, нарушило установленную границу, до которой можно отмалчиваться, оно требовало публичного волеизъявления. И действительно, Алиса весьма круто оборвала свой путь; короткая схватка, мускулы у нее много крепче – и она запросто перехватила бы у соперницы растерянного юношу. Мелузина, предвидя подобное развитие событий, занесла для защиты своей собственности руку с браслетом. И руку этот браслет покрывал почти до локтя, настолько он был широк, и сверкал он так, что глазам больно. Даже артистку, которую не донимает в данную минуту комплекс неполноценности, и то мог бы сковать страх. Вдобавок Алисе было знакомо это украшение. Изо всех, о которых она мечтала, это почему-то не пришло ей на ум; может, дух ее так высоко даже и не залетал.

Но тем сильней оказалось искушение. Устроить сопернице сцену и раньше, чем сбегутся люди, чем разразится скандал, поставить ее перед выбором: либо мальчик, либо браслет. Браслет, если, конечно, его дадут напрокат, означает спасение. Осатаневшая от любви Мелузина не станет колебаться. Драгоценность перейдет к Алисе, она появится в ней при всем честном народе, ей будут принадлежать вечер, контракты, великое будущее.

Как достойно! Гордость и честь артистки превозмогли искушение. Андре, которого она могла бы любить, которому пришлось бы любить ее, мог стать очевидцем постыдной сделки между двумя ровесницами, из которых любая по возрасту годилась ему в матери. Нет, если уж саморазоблачение, то не такое.

Престранным образом Мелузина без всякой просьбы отказалась от своего преимущества, выпустила из рук захваченного малолетку и незаметно отвела в сторону руку с вызывающим блеском браслетом. Что еще? Ни с того ни с сего она начала заверять подругу юных дней в своем восхищении, предсказала ей грядущий взлет, словно он не остался в прошлом, в невозвратном прошлом, и словно обе они не знали этого, каждая о другой и о себе.

Происходит вот что: ту самую жестокую правду, которая пригнула к земле Алису, Мелузина приняла и на свой счет, ненадолго, разумеется, но и это свидетельствовало о приступе слабости. Расточаемые ею похвалы будущему, которого нет, прозвучали наивно – настолько неуверенной чувствовала она себя в этом вопросе. Лицом к лицу с ровесницей она усомнилась в собственном счастье, в праве на любовь, даже в своей физической сохранности. Таковы страшные приступы истины, и их надлежит незамедлительно преодолевать. Пусть каждый сам печется о себе, я тебе ничем помочь не могу, и нашу беседу необходимо прервать. Одна снова перехватила своего юнца, другая, не бросив прощального взгляда ни на нее, ни на гораздо более важный предмет, сочла за благо продолжить свой путь.

И таким манером она вышла на Тамбурини. Наконец-то живой человек! Алиса открыла ему душу. Он был тронут ее историей, ее доверием, ее скорбью. Единственный среди всех он мог бы ее поддерживать: в этом она ничуть не сомневалась, пусть даже он, разумеется, не носит в кармане предмета, наличие которого стало для нее вопросом жизни и смерти.

Он говорил с неподдельным огорчением:

– Что я натворил! Я оскорбил мадам Бабилину, которая лопается от денег. С тех пор как я дал княгине понять, что не буду рядом с ней петь Хозе, на нее нет ни малейшей надежды.

Алиса молниеносно смекнула, чего стоит это известие. Она не дослушала до конца его заверения. Она уже покинула тенора, а своего бессовестного друга Артура выволокла за фалды красного фрака из оживленнейшей группы.

– Я вижу, ты еще ничего не знаешь, – начала она с места в карьер, холодно и решительно.

Он отвечал переводом, хотя она поняла бы и оригинал:

– «Взращенный в серале, я знаю уловки его».

– Уловки, – повторила Алиса. – Их-то ты знаешь. Зато ты никогда не сумеешь предугадать, как поступит прямодушная натура.

– Натура? А разве она еще встречается в твоих кругах? Сверх всего прочего?

– Хватит болтать, – потребовала Алиса. – Тамбурини не станет петь с твоей платежеспособной дилетанткой!

– Да он с ума сошел!

Но если отвлечься от решительного тона, лицо Артура выражало высокую степень растерянности. Покуда певица Алиса наслаждалась этим зрелищем, Артур уже прикидывал, какой тенор второго сорта мог бы заменить дезертировавшего партнера княгини. Она непременно должна петь, слишком большие суммы поставлены на карту. «В конце концов, это даже и кстати, если не все деньги, которые принесет Анастасия, придется истратить на первоклассного певца. Но устроит ли ее Хозе рангом пониже? Вот здесь и надо пустить в ход мою энергию; хотя весь мой запас твердости не спасет спектакль, коль скоро ни одна роль не прозвучит в первоклассном исполнении».

Приятельница без труда следовала за ходом его мыслей. Наконец он опустил глаза на нее, и тут она смогла остудить жар своей мести словами, исполненными сердечного участия:

– Теперь тебе нужна я. С Тамбурини пиши пропало. Думаю, это ты и сам понимаешь. Вдобавок ты намерен предложить мне вторую женскую партию. Так вот, мой дружочек, из этого у тебя ничего не выйдет. У меня тоже есть свои принципы – и притом нерушимые, независимо от того, замечал ты это до сих пор или нет.

– Ну конечно же, дражайшая приятельница, – голос его трепетал от почтения, – твой гонорар будет идти в ногу с твоими принципами.

– Бедняжка! – Она тяжело кивнула. – И вечно-то он полон иллюзий. Пора мне тебя подготовить: я и сегодня вечером не стану петь.

Вот это известие его доконало. За отказом тенора последовало второе дезертирство. Новой Опере грозила беда. Правда, существуют приемы, которые хороши либо плохи, смотря по обстоятельствам. Чем больше трудностей при открытии и перед премьерой, тем с бо2льшим блеском проходит сама премьера. Впрочем, далекие от театра жертвователи навряд ли разделяют подобное мнение. Есть опасность, что это их отпугнет.

Артур раскрыл рот, чтобы всецело перейти к мольбам. Старая приятельница своевременно поспешила ему на помощь. С упорством, хотя пока, скорей всего, бессознательно, она поднесла руку к своей мучительно обнаженной шее. И тут Артур впервые увидел истинную проблему – а заодно и решение. Эта женщина ведет себя как одержимая. Бросить свой успех, не только этот естественный, но и всю еще оставшуюся карьеру, на чашку весов против одного-единственного украшения – лишь редкостная сила способна так дерзать.

Дальнейший ход своих мыслей он предал огласке:

– Украшение, которое ты скоро наденешь, будет подлинным, как ты сама, а по роскоши не уступит твоему голосу.

– Ты забыл его, – угадала она, и, чтобы умилостивить ее, он не стал спорить.

Она спросила с пугающей настойчивостью:

– Где мое проданное колье? На чьей шее? У какого горлореза?

– Речь идет не о шее. – В той точке, куда зашел разговор, Артур счел уместным выложить всю правду: – Ты будешь носить браслет – и браслет не из обычных. Второго такого на свете нет. Он закрывает всю руку от запястья до локтя. Тот, кому она протягивает руку для поцелуя, вынужден закрывать глаза.

– Несчастный! – звучно вскричала она, треволнения вечера придали необычную окраску ее голосу. Понизить его до зловещего шепота не стоило труда. – Ты хочешь продать меня Мелузине?

– Ее – тебе! – заверил он. – Будь ты даже из тех женщин, которые способны никогда не вернуть это чудище в форме браслета, ей и то пришлось бы помалкивать. Ее банк, в чем я не сомневаюсь, может процвести или лопнуть вместе с новой Оперой. Другими словами – с тобой.

– И ты мнишь себя знатоком женщин? – спросила Алиса сурово и грубо, хотя и борясь с подступающими слезами, что он сразу почувствовал. И преисполнился нежности и утешений.

– Она завидует тебе, когда-то ее голос вполне мог потягаться с твоим, а нынче у нее вообще нет голоса. Ты же ненавидишь ее из-за моего сыночка. Поверь слову, все ваши чувства ничто перед властью фактов.

Певица поддалась на умиротворяющие разговоры, внезапно и даже охотнее, чем ему того хотелось.

– Я не верю в себя, – призналась она. Конец она, впрочем, скомкала: – Немногим ранее, когда я видела, как они с Андре уходят по залу, я была слишком потрясена, чтобы стать у них на пути. Они сейчас уединились в «Кабинете Помпадур», а я должна петь.

У Артура были все основания предполагать, что Мелузине едва ли больше повезет с Андре, чем ее ровеснице Алисе, но об этом он говорить не стал, а сказал то, что она и без него знала: неудача не любит кричать о себе. Надо ослеплять любой ценой, грудь, вдохновленная взаимной любовью, должна источать благозвучие, очаровывать слушателей, – хотя и не без необходимой поддержки в виде сверкающего набора драгоценных камней.

У бедняжки осталось еще одно сомнение:

– Значит, не твой сын должен потребовать у нее браслет?

– Каким же варваром ты меня считаешь! – Про себя же он подумал, что Андре – последний из тех, кто был бы способен получить браслет взаймы у одной женщины – для другой. Но человек, вполне подходящий для этой цели, был Артуру хорошо известен, и он отправился на поиски.

Пулайе он обнаружил в музыкальной комнате, превращенной ради этого вечера в концертный зал, с приподнятой сценой и широкими рядами удобных кресел. Кое-кто из наиболее ленивых гостей уже дремал в них. Пулайе занял свой пост за сценой, у входа в малый кабинет. Лента вызолоченного лаврового венка с надписью «бессмертный» падала ему на лицо.

Едва Артур обратился к нему, случайный друг прижал к своим губам шелковую ленту.

– Тише! – шепнул он. – Нельзя мешать тому, что всего нежней.

– Вы хотите сказать – сцена совращения? – Артур легко воспринял его слова. – Вы, конечно же, сами видите, что это не более как флирт. А магнит, который вас притянул… – Артур пожал плечами.

Единожды разгадан, самый элегантный мужчина сегодняшнего приема отбросил всякие церемонии.

– Между нами, приятелями, он стоит больше, чем мы оба, вместе взятые.

– Лихо сказано, – без ужимок ответил Артур. – Поскольку вы подслушивали, вам известны любовные запросы этой дамы. Сын же мой отнюдь не склонен их удовлетворить. Замените его. Взятие напрокат известного предмета находится вполне в пределах ваших естественных дарований.

– Понадобятся не только естественные, – поправил его Пулайе. – Но напрокат? Вы сказали: напрокат? Тут вы слишком многого требуете. Это переходит все требования разума, как небесного, так и земного.

– Пускайте в ход свой талант, как сочтете нужным. Я знать ничего не знаю, – распорядился Артур. – Речь вот о чем: Алиса должна не менее шестнадцати минут излучать сияние. Раздобудьте то, что ей нужно. На карту поставлено все. Гонорара вы от меня не получите.

– Я привык сам себя оплачивать, – отвечал Пулайе, бессмертный Пулайе, как о том свидетельствовала лента, свисавшая ему на лицо. – Истинный успех несет награду в себе самом.

Со стороны парадной залы показалась Стефани в сопровождении целого роя охотников за приданым, в том числе и весьма зрелых, которые уже давно подвизались на этом поприще. Завидев, однако, господина под лентой с надписью «бессмертный», она повернула назад. Один ее взгляд все разъяснил Артуру, и он помчался на выручку.

– Коктейль, господа? – Он на удивление схоже изобразил метрдотеля из французского ресторана. Его замысел был принят, но из-за отсутствия официантов потерпел неудачу.

– Нина! – закричал Артур. – Что там делают эти четыре идиота с белыми косами?

– Они всюду сорят пудрой и вызывают неудовольствие, – ответствовала эта дерзкая особа. – А я не могу разорваться. Я только что относила напитки госпоже Мелузине и господину Андре в «Кабинет Помпадур».

На щеках у Нины появились очаровательные ямочки, когда она увидела, какой испуг вызвала ее информация у младшей Барбер.

Стефани взяла себя в руки, правда, улыбка у нее получилась жалобной, но лакей как раз сервировал напитки, и ей было проще выпить, чем давать указания своей свите. Впрочем, Артур знаками не велел ей присаживаться. Вокруг стола началось бойкое движение, и он искусно провел девушку сквозь толпу.

Один из претендентов оказался более зорким, чем все остальные. По профессии бейсболист, он теперь из-за подступающего ожирения рисковал остаться без средств к существованию. Артур сумел поставить дело так, что некое третье лицо в создавшейся толчее уперло локоть прямо в живот спортивной знаменитости. Возник просвет, и Артур со своей подопечной сумел ускользнуть.

– Спаситель моей жизни – и раз, и другой, – вздохнула Стефани. Он по-отечески ее успокоил:

– Зияющие пропасти, из которых я вас исторг, по большей части надуманны. Дитя мое, то, что вы делаете и чего не делаете, неопровержимо доказывает: вы влюблены.

– Вопрос только в кого. – Она говорила спокойно и холодно.

– Может, и в меня, но опосредованно. Ведь до сих пор вы не желали все о себе знать.

Удивительные слова. Стефани перестала сдерживаться.

– Недаром о вас говорят, будто вы наделены даром предвидения.

От удивления, а может, и от восторга она взяла его под руку.

Он сказал:

– Сейчас вы увидите, что в кабинете никого нет.

Тут она стиснула ему руку.

А все хлопоты ради того, чтобы сделать его слова правдой, он взвалил на Пулайе. Но для подстраховки избрал самый длинный путь до подозрительного кабинета – через вестибюль, потом через рабочие комнаты, где не было произведено почти никаких перемен, чтобы они начали походить на салон. Здесь обосновались картежники, которые почти не подняли глаз. В затылок своей спутнице Артур шепнул:

– Одна среди просторного зала. Ты бы прекрасно смотрелась в пастельно-голубом уголке.

– А знаменитый кабинет? – полюбопытствовала она.

– Пресловутый кабинет? – переспросил он. – А, понятно. Тебя влечет к историческому секрету куртизанки. Там лежат ее любовные письма.

– Шутник! Уж тебе-то она писем не писала! – По-детски развеселясь и вполне полагаясь на острый ум своего спутника, Стефани на время забыла свою мучительную тревогу. Она даже остановилась. И – чего она не смогла увидеть – эта остановка в пути была для него большим облегчением. Прикоснувшись к этой неприкосновенной фигуре, он понял, что действует оплошно.

Человек, продолжавший путь вместе с ней, должен был достичь цели в определенный момент, но момент вполне мог оказаться неподходящим. Артур честолюбиво мнил себя человеком, наделенным тонкими чувствами, и весьма нравился себе в этом качестве. Жестокость, для которой он одновременно себя воспитывал, ничуть не умаляла его способности к сопереживанию.

– Просьба, адресованная твоим ясным серым глазкам! – Он стоял перед ними и заглядывал в них. – Не бойтесь слабо освещенных пустых кабинетов! Верьте мне, о чистые глаза! Я ни разу не прикоснулся ни к одной девушке, ни к женщине, если знал, что она обручена с другим.

Бедняга Артур скомпоновал свою фразу с помощью поэтических воспоминаний. Сам же, невзирая на это, намеренно выставил себя на посмешище и добился, чтобы она раскрыла рот и во весь голос высмеяла его: даже картежники подняли глаза в их сторону.

Артур упивался своим благородством. Последние опасения, что у конечной цели их ждут ужасные открытия, покинули ее. Для замедления он продолжал изрекать то, что ему могло причинить боль, но этому ребенку пойти на пользу: