Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

Шоферы не могли долго глядеться в многократно усиленное солнце. Как этот алмазный огонь был усилен светом юпитеров и прожекторов. Они сомкнули веки. Опустив глаза, телохранители отдали честь.

Даже шустрый субъект, сколь ни был нацелен на совершенно другие акции, даже он с усилием распахнул глаза и щелкнул каблуками.

Победитель повелительно оглядел их, по очереди, одного за другим, не сказав ни единого слова, повернулся к ним спиной и начал медленное восхождение по ступеням. Однако не успел он достичь верхней площадки, как телохранители спохватились, что его надлежит сопровождать. Об аресте более и речи не было: речь шла лишь о почетном эскорте.

Пуст был вестибюль, пуста и лестница с роскошными канделябрами, и аванзал наверху не обнаруживал ни малейших признаков человека, но на середине подъема гость задержал занесенную было ногу. Во-первых, ему не хватило дыхания, во-вторых, он намеревался сделать жест, повелевающий свите не двигаться далее. Не то они были готовы карабкаться хоть на чердак.

В малой приемной между аванзалом и большим залом пробили часы. Половина первого. Выход Балтазара.

XVI. Холодный буфет

На мягком ковре его шаги и нельзя было услышать, вдобавок он не шел, а крался – следствие внезапной усталости. Так обычно и выглядит наш вторичный приход, этим он объяснил себе свою слабость. Мы являемся – нас приглашают, и мы приходим. Живые, покуда они принадлежат этому свету, никогда не поймут, чего это нам стоит. Может, они и побаиваются, словно наше состояние прежде всего опасно не для нас самих.

Он не без труда опустился в первое же кресло. «Мои последние полчаса, – размышлял он, – были сплошным фанфаронством. Мертвецы, достойные этого звания, презирают бесчинства и глупости. Ибо таковые лишь обосновывают ошибочное представление, которое имеют о нас дети этого света. Во всяком случае, легкое бесчинство свидетельствует лишь о выключении у меня самоконтроля, но за это я готов отвечать. Сегодня, вернее, это уже вчера, я предавался непростительным излишествам.

Я купался в своем золоте, как в реке вечности, которая нигде не берет начало и никуда не впадает. Дивное изобилие, пусть даже не знающее себе равных по своей утомительности. Я не противлюсь, не проявляю ни способности, ни воли нарушить собственный закон, а мой закон требует излишеств страсти. Не играют ли они роковую роль? Для меня, уже „отозванного“?» – спросил он, бессильно двигая губами и имея, видит бог, совсем не повелительный взгляд.

«Но не пожелай я искупаться и повторять это купание в урочный час, какую власть приобрели бы надо мной, кого полагают девяностолетним, эти легкомысленные полчаса с некоторыми особами низшего разбора, с проститутками, полицейскими и тому подобными. Они принадлежат земному летосчислению, они действительно имеют возраст, не так, как мы, дождь мочит их не понарошку, их машины и тюрьмы въедаются им в печенки. Как моему сыну Артуру – его дела. Словом, забавный получится прием в свете».

Самопогружение Балтазара пришлось на тот ограниченный период, когда многими комнатами далее концертная публика умеряла свой аппетит и, более того, делала вид, будто испытала все мыслимые наслаждения в концертном зале и думать не думает ни о каких закусках. Нагруженные столы покамест дожидались их в полном одиночестве.

Может, где-то тайно звякали серебро или хрусталь, без человеческого участия, как можно бы подумать. Между тем из четверых ряженых официантов, которые выстроились вдоль стенок, то одному, то другому приходило в голову кое-что исправить в сервировке. Он направлялся к нужному месту, походка его была бесшумна, рука осторожна, да и языки их были скованы как бы из страха перед собственным невиданным творением. И это называется холодный буфет! Тридцать лет, не меньше, должен бы состоять в этом деле тот из них, кому уже доводилось видеть подобный стол. Старший из приглашенных официантов прошептал об этом совершенно беззвучными губами.

Если допустить, что поблизости внимал происходящему некий призрак, он больше не мог ничего противопоставить, он должен был явиться. Но тут человеческий голос разрушил чары. Человеческий голос, живой вне всякого сомнения, спросил:

– Вы меня обмишулить вздумали?

Это был голос хорошенькой Нины, невидимый Балтазар узнал ее, хотя и не видел. Голос был неподражаемо ломкий, несколько раз срывался и лишь потом возник тот знакомый, глубокий тон, который волнует чувство.

– Эй вы, – добавила она и при этом явно покрутила пальцем у своего виска. – У меня, между прочим, хитрости не меньше, чем у вас. Комната моя ему понадобилась. А больше ничего? – Тут она без сомнения подмигнула. Мужчина, по голосу судя, незнакомый, обольстительным тоном заговорил с ней. О каком предмете? Это говорящий умел скрыть.

– У нас ее вовсе и нет, этой штуки. А ну, покажите! – требовала Нина.

– Нет, есть. Просто мне нужно ее забрать оттуда, где она лежит. Вот в вашей-то комнате я и хочу дождаться удобного случая. Да вы меня и так впустите.

Эту фразу можно было расслышать в проходной комнате. Говорящие покинули внутренние покои, комнату для завтраков, для заседаний, бильярдную, и для чего они там еще предназначались. Они вышли в галерею, как здесь величали коридор. По сведениям, этот коридор выглядел вполне импозантно. Встроенные стеклянные витрины со всякими раритетами закрывали его стены с обеих сторон. Балтазар мог не волноваться, шкафы надежно его прятали. Вдобавок и две проникшие в коридор фигуры перестали скрывать свое возбуждение и не обращали внимания ни на любопытных лакеев, ни на покойников.

– Забрать! – повторила Нина. – Он называет это «забрать»! Да будь все так просто, вам бы не понадобилась моя комната. Я бы и сама все сделала.

– Так сделайте же! – сказал он вкрадчиво и угрожающе. – У вас ведь есть настоящий ключик.

Она рассмеялась. Возможно, она подняла плечи и выразительно их опустила. Балтазару теперь недоставало свободного обзора. Но он был убежден, что подобное же презрение, включая и смех, и пожатие плечами, грозило ему со стороны тех уличных девочек, потерпи он фиаско в одном из своих дерзких начинаний.

– Знамо дело, вы подсунули мне не тот ключик, эх вы, Кот в сапогах! – так прозвучали ее слова. – Да я этот гнилой комод шпилькой для волос открою и увести браслет могу не хуже вашего.

– Ничего, полиция его снова найдет, если получит анонимный донос.

– На вас тоже можно донести.

– То-то и оно, что нельзя. Или бесполезно. У меня есть связи. Просмотрите завтра утренние газеты. Моя тесная дружба с самым значительным из всех президентов будет завтра наглядно изображена на первых страницах.

Она заговорила, словно бы подбоченившись:

– Наивно! Президент наверняка запретил публикацию.

– Мог бы вполне, – согласился мягкий голос. Мягкий от неподдельного расположения, но способный звучать и со зловещей резкостью, что можно было расслышать за сладкими интонациями. – Но моему другу до смерти надоело запрещать себе и другим всякие неприличия. Ведь позволяет же он сфотографировать себя для газет рядом со шлюхой.

– Is that so?[83]83
  Это правда? (англ.)


[Закрыть] – спросила явно потрясенная Нина. Потом, снова овладев собой: – Нет, Пулайе, дело вовсе не в этом. Я должна спрятать вас у себя, чтобы стать вашей сообщницей. Вам надо меня обезвредить.

– Вы и впрямь мне опасны, но не так, как вы думаете. А вот так. – После этих слов кавалер, судя по всему, предпринял атаку. Нина взвизгнула и отбежала – но всего на несколько шагов. Отбежав дальше, она бы чересчур приблизилась к входу в зал. Пулайе сразу ее нагнал, и Нина, как особа весьма практичная, не стала разводить ненужные церемонии.

– Без этого было не обойтись, – только и успела она констатировать, после чего откинулась назад, вполне полагаясь на крепость его рук. Он сделал больше того, приняв Нину на кончики пальцев, он позволил ее телу парить в воздухе, так что даже ноги ее могли оторваться от земли.

– Ты в самом деле как из железа, – сообщила она, сохраняя горизонтальную позицию и подставляя ему раскрытые губы. Он их коснулся, подумать только – горизонтально парящая в воздухе фея, чья грудь вздыхает под прильнувшей к ней грудью мужчины, между тем как ее спина покоится на кончиках его пальцев. Поистине акробатический этюд, глядя на который наблюдатель забывает, что это великое торжество плоти. Любой наблюдатель, только не Балтазар.

Мертвый Балтазар понимал живых лучше, чем в те времена, когда принадлежал к их числу. Он сказал себе: «Оба они – преступники, как это принято называть, напряженная жизнь делает их столь восприимчивыми друг к другу. Они желают наслаждаться сверх меры, потому что каждый может сыграть для другого роковую роль, едва того пожелает. Не одна лишь плоть их удел, но одновременно и тюрьма, которой предстоит их укрыть, именно потому они и предаются неслыханной любви. В комнате, где вор ждет воровку и куда она украдкой стремится, один пол к другому, могут произойти ослепительные дела. Все прожекторы с крыши не могли бы отчетливее мне это представить. И довольно. Прочь со сцены, парочка!»

Балтазар отдал свой приказ безмолвно, но посмотри-ка, ему повиновались. Пулайе поставил воздушную Нину на ноги, у себя же он поправил манжеты. И она привела себя в порядок, подобрала с полу шпильки, закрепила подвязки, все это почти в одно и то же время. Ему она пригрозила нахмуренными бровями, чтобы он оставался где есть, впрочем, он это и без нее знал. Он видел, как она принимает первых едоков, как предлагает им тарелки и приборы, держалась она безучастно, воплощенное достоинство и любезность.

Внимательный Пулайе упустил, однако, из виду, что надо бы заглянуть за створку двери. Хотя, впрочем, кресло было глубокое, а его обитатель съежился до полного исчезновения. Как же удивился кавалер, когда, вознамерившись выступить с обычным блеском, он позволил себя обойти и даже оттеснить в сторону. «Кто это? Откуда взялся вдруг старый высохший господин, от которого и ждать было нельзя столь быстрых движений? Он словно явился не приходя!» – подумал суеверный Пулайе и уступил дорогу. И был при этом ослеплен.

Да, он повернулся таким образом, что чудовищная выставка на груди у явившегося ударила его по глазам. Это уже случалось со многими, и все одинаково выходили из положения: чтобы не заслонять глаза рукой, что было первым побуждением, они опускали голову. Это выглядело как приветствие, но противоречило идеям равноправия: приветствовать надо выпрямясь.

Столь же желанным, сколь и практическим, было появление хозяина, он же распорядитель развлечений. Он широко распростер краснофрачные руки, он сделал вид, будто намерен броситься на грудь возмутителю спокойствия. Он заслонил его: гость, отмеченный высшими отличиями, стал обычной подставкой для преуспевшего организатора. Во время объятий с поцелуем, выполнение которого хозяин осуществил без участия Балтазара, он прошептал ему на ухо, тихо, но твердо:

– Спасибо тебе, отец! Ты явился, я знал это, но держал про себя. Смотри, какое воздействие! Ты и только ты есть гвоздь программы, рядом с тобой меркнут все остальные. Мои артисты теряют голос, мои президенты разъезжаются.

– Да, я уже слышал это от их шоферов, – сказал Балтазар.

Артур не спорил, для него было важно лишь употребленное выражение. Новый accolade[84]84
  Братский поцелуй (фр.).


[Закрыть], по два поцелуя в каждую щеку, осуществленные пятидесятилетним. Девяностолетний держался так тихо, словно его здесь вообще не было.

Выпуская из рук предмет своих бурных излияний, сын добавил:

– Еще никогда мой кредит не имел таких несокрушимых гарантий, как после появления моего благородного отца с grand cordon[85]85
  Лента к ордену Почетного легиона (фр.).


[Закрыть] на его почтенной шее. – И, обратясь к гостям, громко: – Мой батюшка!

Так было предано гласности и то и другое – импозантный старец и его редкостная награда. Напротив него – в пяти шагах по прямой – показался оружейный президент. Все совпадало, там ему и надлежит стоять, он занимал чуть обособленный центр среди других, равных по званию. Не исключено, что он дожидался своего часа, теперь, во всяком случае, он выступил вперед.

Балтазар, который по доброй воле не сделал бы ни одного шага навстречу, был с виду ласково руководим Артуром. На деле же его спина ощутила толчок, в результате которого он сделал два шага вперед. А три сделал президент.

И вот эти двое сошлись под пристальными взорами наличествующей публики, которая про себя явно их сравнивала. У президента вытянулось лицо, у Балтазара возникли сардонические складки в уголках губ. Он продолжал молчать, даже когда президент изрек свое удивительнейшее слово. Да, президент, сам себя не узнавая, произнес следующее:

– Мое почтение, ваше превосходительство.

До сих пор лишь немногие осмеливались звякать приборами, теперь же все окончательно смолкло.

Президент, великий в глазах любого человека, сам воздавал почести старику. Из-за награды? Вполне возможно. Но за что, если вдуматься? За что, в сущности, если копнуть поглубже? Уж это каждый должен решить на основе собственного опыта или довериться собственной интуиции. На полное отсутствие этих даров здесь никто не жаловался.

Никому покамест неизвестные новички, которые на этом великосветском рауте искали пищи и славы, размышляли недолго. Ни один великий человек, будь он даже повелителем сверхважной отрасли, не таков, на их взгляд, чтобы вечно пребывать наверху. Сегодня мне, завтра тебе. И конечно же, наш великий человек почитает зажившегося юбиляра, который хоть и отстрадал свое, но войну все же выиграл.

Тем временем подоспел и генеральный директор с двумя звездами – одна на левой стороне груди, другая на правой, – которые вдруг утратили всякое значение. Дошло даже до того, что он, по крайней мере, наметил жест, призванный их закрыть. Про себя директор думает: «Ну и ну! Воскресший! Были, были у нас некогда такие фигуры, куда они все ушли, к чему эта встреча? Невозвратно миновало время, когда единственный миллионер мог основать мою Оперу из сословной любви к культуре, а не из желания уклониться от налогов или чтобы оставить поменьше денег высшим силам, когда те займут его место, а сам он уедет. Слишком поздно, этот покойник задолжал мне уйму денег. Этот покойник», – подумал директор. Впрочем, не более обнадеживающими признал он живых и здравствующих или стремящихся к этому состоянию, все это взыскательное общество, – ах, директору за то и платили, чтобы он знал, чего еще можно ожидать от этого общества. Ничего. Мимолетный самообман – сперва на крыльях надежды использовать других во зло, пока не заметишь: я сам первым и попался на удочку. Предавшись глубже обычного своим отнюдь не новым рассуждениям, директор глубоко вздохнул.

Банкир Нолус похлопал его по плечу, отчего директор снова пришел в себя. Нолус хлопал совершенно из дружественного расположения. Он даже сказал:

– Высокочтимый!

Он четко обозначил: там, где почтение уместно, его надо проявлять, не то взаимному пренебрежению просто не будет препон.

– Не то сразу превратишься в лизоблюда и подлипалу, – подтвердил директор.

– Или будешь обозван старым жуликом.

Собеседники с интересом поглядели друг мимо друга.

– Можно ли этому верить? – спросил один. – В концертном зале, где мы были ранее, временами кое-что происходило, лучше всего счесть это острым умопомрачением. Внезапно поражает нас, столь же внезапно нас покидает.

– Почему нас? – спросил другой. – Это был массовый психоз. Отдельный человек не несет за него ответственности. Как индивидуум, он в этом не повинен.

– Зато как причастный, как вовлеченный, когда сдадут привычные тормоза. Жулик! – Это слово употребляем не мы.

– Блюдолиз! Подхалим! Лишь общество в целом способно произнести подобные слова, да и то болезнь должна зайти весьма далеко.

– Скажите уж лучше – до истерики! На грани коллапса.

– Верно. Я утверждаю: свет поразила дурнота.

– Предсмертная! – Один стремился перещеголять другого, и ни один не считал, что сделанного достаточно.

– А вы обратили внимание на внезапный поворот, как это нравится людям, к приличиям, к почтению даже. Это столь же нездорово, как ранее – противоположное.

– Кому вы это рассказываете! Можно еще какое-то время понаблюдать за тревожными симптомами…

– Предварительно уложив чемоданы. – Директор заморгал, глядя мимо Нолуса, а Нолус – мимо него.

– После снятия всех еще не замороженных активов, – подытожил Нолус, моргая куда-то мимо.

Затем оба выпили за здоровье друг друга, что, кроме них, делали многие. Пустой бокал надо было протянуть вперед, и вот уже употевший лакей снова наполнил его шампанским.

Четверо лакеев в париках рисковали рухнуть без сил. Публика, не привыкшая, как они заметили, к подобным приемам, не избавила их ни от единого движения. Вопреки всему их предшествующему опыту, она не торопилась штурмовать буфет. Наиболее голодные из молодых людей не хотели выглядеть и наиболее прожорливыми. Многие, среди них даже Гадкая уточка, разглядывали убранство стола благоговейным взором, но руки при этом праздно держали на животе.

Этой девушке, которая при других обстоятельствах решала свои проблемы сама за неимением матери и отца, надо было просто сунуть в руки тарелку с паштетом и индюшатиной. В конце концов она эту тарелку взяла, но ее добровольный покровитель, недурной наружности и не совсем без средств, зашел в своей доброте еще дальше. Он отвел Уточку к одному из столов в клубной, она же игральная комната, и попросил рассказать о себе. Она могла говорить о своем таланте и претензиях, первый раз в жизни уступая настойчивому требованию. До сих пор она занималась этим по собственному почину, и ей не давали договорить до конца. «А вы не находите, что здесь скучновато?» – или нечто похожее. Совсем по-другому этот действительно порядочный молодой человек.

Но он не составил исключения. Другой, с обесцвеченными перекисью волосами, уговорился с артисткой Адриенной, что им обоим надлежит нести службу при икре. Здесь остается только оценить необычность жертвы. Икра – это самое заветное, самое любимое лакомство одаренной Адриенны, которой оно, впрочем, никогда не достается. Ее первое, моментальное впечатление о буфете: миски, полные серых зернышек на симпатичных подставках со льдом, который изнутри светится розовым. Ложками! В любую другую ночь она бы именно ложками черпала этот наконец-то доставшийся ей деликатес.

Вместо того она рядом с обесцвеченным, тоже поклонником икры, приступила к особой службе. Они обращались к нотаблям зрелого возраста, кому не подобало пробиваться к столам в этой толчее. И повсюду они выступали рука об руку. Тем самым отпадало подозрение, будто другой ищет каких-то тайных выгод для себя. Добравшись до директора, девушка опустила глаза и дала юноше подойти первым.

Но директор и сам восстановил порядок.

– Милое дитя, – сказал он, – вы, кажется, больше меня не узнаёте? Я это заслужил. Это куда же годится, когда не выполняют обещаний, хотя сдержать их было бы прежде всего куда достойнее. К тому же наш брат всеми своими успехами обязан вашим дарованиям. Разумеется, вы можете считать себя ангажированной.

– И Джо тоже! – Адриенна ликовала не из-за себя, нет, из-за другого, который до сих пор ничем и никем для нее не был. Она даже попросила: – А если вы сомневаетесь, господин директор, тогда возьмите одного Джо.

– Нет, не меня! Адриенну! – со своей стороны попросил Джо. От волнения у него вдруг сел голос, но даже и это обстоятельство не могло ему повредить в глазах директора. Более того, директор согласился взять себе икры с единственным условием, что оба составят ему компанию. Они повиновались. Когда уже потом все трое жевали свои бутерброды на сером хлебе, директору, верно, пришло в голову, что его собеседники пребывают в убожестве, тогда как он богат и знатен. Эта мысль ничуть его не испугала. Итак, он ощутил в себе приступ смирения. Он его не предвидел, он не почувствовал его приближения и потому воспринял его как дар свыше.

Он протянул руку с пустым бокалом. Обслуга находилась где-то в другом месте; кто же наполнил его бокал? Да не кто иной, как княгиня Бабилина, униженная и оскорбленная: директор, стакнувшись со всем светом, обрек ее на падение. И месть ее заключалась в том, что она его обслужила. Разумеется, она никоим образом не желала в награду услышать, что ей все-таки дадут петь Кармен. И тем не менее она это услышала, быстрыми шагами покидая место действия. Сперва директор поспешил вслед, но его, конечно же, перехватили по дороге.

Вообще тут происходило много незаурядного! Нолус, например, посвятил себя заботам о престарелой президентше, той самой, которую несколько ранее грубо согнал с места в концертном зале. Сейчас вкупе с бокалом, прибором и полной тарелкой он препроводил ее на удобное место, как раз туда, где имел обыкновение вкушать свой завтрак и калякать с девицей сын хозяина. Мало того, Нолус наказал капельмейстеру исполнить «Последнюю розу»: наверняка эта песня принадлежит у старушки к числу приятных воспоминаний. Ретируясь, грузный Нолус ступал легко и воздушно.

Но и этого мало. Как и все остальные, Пулайе, личность, без сомнения, своеобразная, верно почувствовал атмосферу. Она содержала редкостную примесь дружелюбия – при этом еще звучала «Последняя роза», и нежные струйки бокового освещения отнимали у фигур четкий абрис: они становились расплывчатыми.

Пулайе испытывал настоятельную потребность поблагодарить певицу Алису за роскошный браслет. В конце концов, именно при ее, хотя и неумышленном, содействии он смог его похитить. И теперь этот браслет, можно сказать, у него в руках, тут и сомнений нет. Он поцеловал ее руку. Пылко, но сохраняя приличия, что оказалось нелегким делом, поцеловал он то место, которое было раньше закрыто широким обручем. От более явной благодарности он успел воздержаться.

– Je donne dans les vieilles[86]86
  Я душой предан старикам (фр.).


[Закрыть], – сказал он, но это не было хулой.

Больше всего хлопот доставила ему Мелузина, точнее, опасение по неосторожности наткнуться на нее. Самой ограбленной он бы куда как охотно исповедовался, не чести ради и, в отличие от директора, без всякого смирения. Он так и не решил для себя, что им движет, возможно, простая симпатия, все равно, к особе банкирши или ко всему роду человеческому. Люди, ему подобные, это любят. Избыток жизни, который он ощущает в себе, наполняет его сердце теплыми чувствами по отношению ко всем, а особенно к используемым, к тем, у кого он добывает браслеты.

Соблазну, исходящему от Мелузины, которую, к слову, занимали сейчас совершенно другие заботы, Пулайе сумел противостоять. Взамен того он налетел на девку, да, на рослую, равнодушную девку главного из президентов. «Как нарочно, это должно случиться со мной», – подумал он, сохраняя присутствие духа и делая этой особе однозначное предложение. Как же повела себя особа?

– Ну, – сказал ее равнодушный голос, – мы знакомы, потому как отворачиваемся друг от друга. У вас свое дело, у меня свое, остальное не играет роли. Желаете меня попробовать?

– Вот именно, – мягко сказал он, очень мягко и очень проникновенно. Она чуть приподняла свои с матовым отливом плечи, рука у нее оказалась на удивление сильной, без труда, даже не повернув в нужную сторону заплывший глаз, она вывела на авансцену своего президента.

– Твой друг, – доложила она без малейшего пафоса, – ни с того ни с сего надумал меня попробовать. Скажи ему сам, что я верная.

Президент – маэстро-вору:

– Вы будете смеяться, дорогой друг, но я доверяю этой девушке. Можете спокойно считать, что получили урок.

– Получил. Большего я и желать не мог.

Пулайе казался взволнованным, да и как не казаться, он действительно был взволнован. Президент с одинаковым правом доверял как своему другу, так и своей любовнице. Протянув одну руку перед грудью прелестницы, а другую – за спиной у нее, мужчины обменялись двойным рукопожатием.

После чего наша троица разошлась, каждый – по своим делам. Однако Пулайе еще не раз посещали мысли, совершенно ему несвойственные: «Это ж надо! Она не только отшила меня, она вдобавок выставила меня на посмешище перед своим стариком, ils rigolent[87]87
  Они насмехаются (фр.).


[Закрыть], а я радуюсь. C'est moi, le cochon saus raucune»[88]88
  Свинья незлобивая, вот я кто (фр.).


[Закрыть].

Обычно он не слишком углублялся в свои внутренние переживания, на этот счет все обстояло наилучшим образом. Теперь ему пришло в голову, что не одно лишь понесенное поражение укрепило его душевное равновесие, куда привлекательней выглядели мысли, на которые оно его навело. И мысли эти были отнюдь не лестные.

Обычно среди предлагаемого ему судьбой человечества самый блистательный кавалер приема каждые две минуты натыкался на обожательницу. Такова была его судьба и его призвание, иначе он не обратил бы на это внимания. Спору нет, ни здесь, ни сейчас он ничего не утратил из своих возможностей: он покорял. Только пока он привычными методами завоевывал условно красивую особу, побуждая ее глаза, даже ее члены к обещаниям, ничего, впрочем, не значащим – может, она его просто дразнила, – короче, именно при этом занятии ему многократно удавалось проникновение в серьезные стороны жизни. «Шлюха, которая меня проучила, была единственно настоящая. Elle va аu fond des choses!»[89]89
  Вот она доходит до сути! (фр.)


[Закрыть]

Прямодушное существо показало ему, чем он располагает на самом деле, чем в конце концов располагает Дон Жуан. Зрелые дамы, Алиса и Мелузина, и сейчас еще могли упасть в его объятия, хотя и не были к тому расположены, их донимали заботы. Совершенно неприступной он признавал Стефани, ради которой стоило приложить любые усилия. Достаточно было поглядеть, как она, сидя за столом с другими, еле-еле дала место возле своего стула этому кисляю Андре. «В ней было целомудрие ее страсти. Никогда не встречал. Вот, например, я и Нина! Мы сливаемся в наслаждении, потому что оно совпадает с делом».

Итак, в качестве любовниц без задних мыслей остаются обманщицы и условные красавицы; чем менее красивые – тем более готовые. Закон Дон Жуана – не пропускать и уродин. Ибо если отвлечься от них, список получится очень короткий.

Во время обмена лакомствами с какой-то начинающей певицей, которая ему и в самом деле понравилась, несмотря на маленькие глазки, его вновь охватили непривычные мысли, его они даже развеселили. Вот с этой я могу быть счастлив, не сходя с места. А она будет еще счастливее. Меня не смущает, что я стану для нее признанным другом сердца не раньше, чем подведу к ней такого покровителя, каков, например, генеральный директор. Вот этого она в одиночку не сделает, а я предстану перед ней всемогущим.

Все в порядке, решил он, оставив в одиночестве желанную особу. Отчего ему вдруг пришла на ум другая? Знал он ее только по прозвищу Уточка, Гадкая уточка. Эта вообще никого ничем не потчует. «Никто не заглядывает в ее заповедник, а я – чудо, она никогда на него не надеялась, она умрет, у нее не останется иных желаний, ей не надо ни президентов, ни директора, ни всех сокровищ мира…» Он мог бы и понимать, что в полной мере это не применимо ни к одной, а уж к этой всего меньше. Но вот поди ж ты – атмосфера. Она способна расслабить даже Пулайе.

Непредвиденный предмет своих мечтаний – Пулайе наконец обнаружил его. Она лежала в том же кресле, тесно соединясь с весьма приглядным юношей, и к тому же не без средств. Обширный предмет меблировки уже приютил ранее, этим же вечером, первую пару, Андре и Стефани, о чем другим знать не обязательно. Публичная демонстрация в кресле не оставляла сомнений, что оба только что обручились. Не Гадкая уточка, которая то сияла, то плакала, смотря по обстоятельствам, но миловидный юноша с блаженным видом сообщал каждому, кто оказывался поблизости: «Мы обручились! Обручились мы!»

Узнавши об этом, и капельмейстер Вагнер исполнил свой любимый свадебный марш. «Рановато!» – мог подумать кто-нибудь, а особенно тот, кто явился сюда, дабы выступить в роли благодетеля. Теперь его обуревали двоякие чувства, досада и одновременно сострадание. Помолвка, которая есть продукт атмосферы и без нее немыслима. В концертном зале, мы еще помним, воздух был напоен враждебностью; помолвки по доброте сердечной там были невозможны, и все мы казались тогда циниками. Но за эпохой суровой неизбежно следует мягкая. Чем лучше предпосылки, несущие ее, тем ненадежнее эпоха любви. Мы опасаемся, да-да, мы очень опасаемся за судьбу Уточки.

И зря опасаемся, коль скоро речь идет именно об этой конкретной девушке. Миловидный юноша гораздо ее слабее, о чем она сразу догадалась, когда он, изнемогая от собственной доброты, потчевал и баловал ее. Не будь она уверена в том, что заполучила его и удержит, она не допустила бы объяснения. И все же, все же…

Гадкая уточка не теряет голову от счастья. Осторожность показана во всех случаях: по возможности, какое-нибудь наглядное действие, чтобы помолвка стала необратимой. Поздравления, которые приносят ей проходящие мимо, чтобы тотчас забыть о них, не дают надежной гарантии. В слезах, при вспышках радости, в любом из своих состояний она не устает то через одно, то через другое плечо разглядывать собрание в поисках удобного случая. Блистательное отличие старейшего гостя так долго притягивает ее взгляд, пока у нее не возникает некая мысль.

Балтазар занял, исключительно для себя, средний из широких красных диванов. На других владельцы то и дело менялись, пока не настал момент, когда они разом опустели. Но зал и теперь не обходили стороной, напротив, он именно сейчас обрел несравненную притягательную силу, хоть и более скромную, чем прежде, когда здесь находился сказочный буфет. Теперь закуски были съедены, а толпа рассосалась. Кто делал вид, будто намерен здесь поболтать либо ищет съедобных предметов, обманывал себя и других.

Напитки не могли служить подходящим предлогом, ими давно уже обносили во всех комнатах, а в самые отдаленные их можно было прихватить с собой. Парочкам, искавшим уединения, Артур рекомендовал «Кабинет Помпадур». И совершенно без всякой надобности попытался направить туда Мелузину с Андре.

Ничего из этого не вышло, как он вынужден был признаться. Вообще же Артур сохранил ясность мыслей, несмотря на праздничную приподнятость, и был, пожалуй, единственным, кто не поддался умиротворяющей атмосфере, на которую полагаться никак нельзя. Артур, борец за существование, припоминал с большей или меньшей точностью: «И не сверни хотя б на пядь с Господнего пути!» Не забывай о кредиторах! Сегодня вечером тут собрались сплошь добрые люди. А завтра они позвонят и спросят: «What about my check?»[90]90
  А как насчет моего чека? (англ.)


[Закрыть]

Сыну, хотя и пятидесяти лет от роду, а из пятидесяти половина отдана деловой жизни, еще не представлялось подобного шанса. Он и впрямь не ожидал Балтазара и не понял, с чего тот вдруг явился, да вдобавок при орденской ленте, – его первый и единственный большой выход с тех времен, когда покойная мать вела дом. Тогда он оценивался в золотых миллионах. Сегодня, под Почетный легион, свет еще раз готов поверить, что он по-прежнему ими владеет. Поверит, само собой, только пока он в должном расположении духа. Завтра все как ветром сдует. Итак: не терять времени!