Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

XXIV. Эта пара

Они заговорили снова, уже дойдя до остановки.

– Первое миновало, – сказали они. – У нас были свои дела, и Балтазару пришлось подождать. Многого захотели: в девяносто лет – и ждать. Причем ждать нас, у которых впереди полвека, а ему мы не уделили даже и получаса.

– Разве он звал нас? – спросила Стефани.

Он признал:

– Мы переменили свой взгляд на Балтазара. Но только ли на него?

Он подумал о себе и Мелузине, о Мелузине и Артуре и о новом Пулайе, которого они могли наблюдать.

Она поняла. На ходу она положила руку ему на плечо:

– Все представляют собой нечто большее, чем мы полагали. Их способность страдать оказалась гораздо выше, вот почему некоторые из них научились любить.

– Ты судишь по нам. Но ведь даже и мы… – Невольно он тряхнул плечом, которое сжимали ее пальцы. Он не мог противиться желанию всех своих чувств еще раз проделать путь через гардеробную Мелузины. Он увидел в зеркале серебряный блеск, он уловил запах воды в ее ванне.

Стефани, с нежностью в его покрасневшее лицо:

– Я знаю. Разумеется, я не должна была посылать тебя за булочками. Ты боялся меня обмануть. Когда все кончилось, я задним числом испугалась за нас.

Андре:

– Неужели всегда надо пугаться того, что никогда не произойдет?

Стефани:

– Немногим ранее мы испугались убийства. Это тоже миновало.

Тут Андре облегченно вздохнул:

– Я лишь сейчас начинаю радоваться жизни. Сегодня первый ясный день, совсем весенний, уже в шесть тепло, цветущие деревья, а между их ветвями – глубокая синева неба. Мы сами цветем, моя любимая! Лишь с тобой я не веду одномерное, напрасное существование. Я сознаю, что и сам страдал.

– Я тебя люблю, – произнесла она напряженно, вслушиваясь в себя.

Долгое молчание, после чего оба заметили, что они вовсе не ждут.

– Это не мы, а бедный Балтазар ждет, когда подъедет наш трамвай.

В этом они были согласны, только Андре еще утверждал, что теперь им не от чего предостерегать Балтазара.

– Не наше дело рассуждать об этом. Мы идем туда, – возразила Стефани.

Андре знал лишь одно:

– Со стороны Пулайе ему ничто не грозит. Пулайе мобилизован на Нолуса.

– Но Балтазар тебе вчера понравился?

Андре, с любопытством:

– Не сказать – понравился, при всей его мудрости, скепсисе и снисходительности без кротости. А что ты думаешь?

Стефани, быстрее, чем поспевал язык:

– Зловещим, мне он казался зловещим, и не потому, что он желал считаться мертвым, а скорее из-за его бьющей в глаза живости. Вытерпеть прием в свете. Да что там вытерпеть! Принимать в нем активное участие. С ним многое происходило, это вполне можно назвать обесчеловеченьем.

Андре:

– Ты его узнала, хотя многое еще остается за бортом. Как же он мог показаться тебе зловещим?

Стефани:

– Не понимаешь? Твой дедушка, самый близкий нам обоим человек. Наша судьба даст о себе знать через его посредство – или через ничье.

– Самый близкий нам обоим, – медленно повторил он, задрав голову к верхушкам деревьев. – Твой оракул, а ты не слышала от него ни единого слова. – Тут вдруг он ее поцеловал. Стефани отвечала с таким жаром, словно боялась его потерять. Она не преминула известить его об этом, не опасаясь никаких сюрпризов, если б, к примеру, в пустой аллее задвигалось что-нибудь иное, нежели листья, свет, ранние тени. Дивные птичьи голоса во время их поцелуя зазвучали доверительно и замерли. Когда они оторвались друг от друга, утро показалось ими нетронутым и нежным.

– Я хочу повернуть назад, – сказала она.

– Ты пустишь меня одного? И получится, что Балтазар напрасно тебя дожидался?

Стефани:

– Мы бы зря напугали его своими драматическими физиономиями. Ибо он счел бы нас чрезмерно стремящимися к действию, а час – мало подобающим.

Андре:

– Он больше не пугается.

Стефани:

– Но если старик все же напугается? Мы ведь уже выражали это опасение. А теперь повторяемся, потому что трамвая все нет и нет.

– К счастью, – сказал он и хотел еще раз поцеловать ее. Но тут вагон как раз подъехал, возникнув прямиком из древесных крон, потому что, если глядеть вдаль, они клонились вниз и смыкались.

Кожаные сиденья пришли из времен, когда еще существовала кожа, и соответственно поистерлись, но вознаграждала их расстановка – все лицом по движению, с проходом посредине, в каждом ряду по два сиденья.

– Очень удобно, – сказал Андре кондуктору, протягивая ему чаевые. Так он поступил бы в любом случае, но заговаривать с ним не стал бы. За это его, впрочем, тотчас вознаградили.

– Слишком удобно, – сказал кондуктор. – Таких вагонов уже не строят.

Стефани и Андре переглянулись: они решили по дороге хранить молчание. Хотя вообще-то стук колес заглушил бы их голоса, а пассажиров пока было немного. Но в пригороде все изменилось.

Достигнув того места, откуда им надо было свернуть, они вышли из вагона, единственные пассажиры. Машина, прибывшая из того же направления, ждала, когда трамвай снова тронется. Они никоим образом не опознали предмет, доставивший их ночью, но шофер засигналил и сигналил до тех пор, пока они не обернулись к нему.

– Je klaxonne à en perdre haleine. C'est bien vous qui chantez: pourquoi me réveiller au souffle du printemps[162]162
  Я чуть не задохнулся, нажимая на клаксон. Это вы, помнится, пели: о не буди меня, дыхание весны (фр.).


[Закрыть]. А вы спите прямо как влюбленные.

– У нас встреча, – объяснили они. – А вы? Какое у вас важное свидание?

– Меня никто не ждет.

– Нас, вообще-то говоря, тоже нет.

– Un homme averti en vaut deux[163]163
  Человек, которого предостерегли, стоит двоих (фр.).


[Закрыть], а человек, которого не предостерегли, и половины не стоит.

– Вы уверены в себе. – Так он и выглядел: трезвый, подтянутый, в отличной форме.

Он поспешил уехать. Отъезжая, сказал:

– Еще до ленча все мы будем богаты и счастливы.

– Жалко его, – промолвили они, уже обратясь к старому городу. – Его талант на счастье бросается в глаза; но он еще недостаточно сосредоточен на идее разбогатеть.

– Мы застанем его за завтраком. – Андре подразумевал Балтазара. Да и кого еще он мог подразумевать на улице, которая вдруг стала тенистой и пустынной. Они шли под нависшими крышами, между низко прорезанными окнами – не хочешь, да заглянешь. Какая-то занавеска была сдвинута в сторону, ребячливого вида девушка улыбнулась им – сюрприз.

– Все будет по-другому, – сказала Стефани. Он ощутил в ней тревогу.

– То, что нам не понравилось, можно выразить словами, это была его орденская лента, – возразил он.

Стефани:

– Это не шутка. Орден сделал его для света предметом вожделений, вовлекал его в сцены, от участия в которых он всегда уклонялся.

Андре:

– Он вышел из своей библиотеки очень усталым.

Чего ради он нацепил орден?

Стефани:

– Чтобы сразу, пусть в одном пункте, стать вровень с тем светом, который его принимал. Он хотел быть не менее тщеславным, чем они. Но, к сожалению, для него этим не кончилось.

Андре:

– Впечатления после длительной загробной жизни…

Стефани, настойчиво:

– Мы застанем его за завтраком, и вполне здоровым.

Андре, раздумчиво:

– Это была погрешность в диете. Слишком много людей сразу. Он уже отвык. Старый человек, который больше не выходит, посмеивается над нами, я думаю. Беда, если он узнает новости. Его знание о человеке, которое он считал полным, покинет его. Он испугается – а ведь ему девяносто.

Стефани:

– Он был мудр.

Андре:

– Был?

Стефани, растерянно:

– Я просто хотела сказать, что впечатления, человеческие существа, все это возвращение к живым не могли проникнуть глубоко. А вот что он, во всяком случае, вберет в себя…

Андре:

– Фигуры. Да, фигура в нем запечатляется.

Стефани:

– Мы сами. И судьба, наша судьба.

Андре:

– Мы интересуем его не так отдаленно, как другие. Но все же достаточно отдаленно.

Стефани:

– Я сказала бы то же самое, но мы почти наверняка заблуждаемся. Что вообще можно с уверенностью сказать о человеке, который слишком долго здесь пробыл.

Андре:

– Пробыл?

Стефани, оживленно:

– Он знает переменчивость судеб по множеству повторений. Его сын Артур, который вчера часами держал его под руку и всем демонстрировал, ты не думаешь, что ему по меньшей мере жаль Артура?

Андре:

– Никогда не замечал, чтобы у него лежала душа к беднякам.

Стефани:

– Думаю, что все-таки лежала. Поэтому мы его и занимаем.

Андре:

– Ты не говоришь, о чем ты думаешь на самом деле.

Вот уже пять минут им не встречался ни один пешеход. Для фургонов-поставщиков еще не настало время. Но из ближайшего подвала вылезла кошка, выгорбила спину и потерлась о ногу Стефани: так медленно они шли. Тут они остановились из-за ласковой зверушки, но еще и потому, что подошли ближе к цели, а до того им надо было кое-что довершить.

Стефани нагнулась над кошкой – повод не глядеть на Андре.

Андре:

– Такая любовь, как наша, занимает его мысли. Вот что ты думаешь.

Стефани снизу, подняв лишь глаза:

– Уж до того мы с тобой достопримечательная парочка?

Андре:

– Закомплексованная. Порывистая и слабая, как он про себя думает. Он сравнивает все со своими белыми страстями, особенно с упущенными. В каких под конец раскаиваются, ведь не в самых же безудержных? Вот была вчера такая Паулина Лукка…

Стефани отодвигает кошку в сторону, берет его под руку:

– Ты философ, как и он. Все гораздо проще, он нас любит.

Андре:

– Тебя. Будь он одних со мной лет, он был бы моим врагом.

Стефани:

– Он любит нас, потому что мы у него последнее, перед концом.

Андре:

– Уже после конца.

Стефани:

– Он не развлекал меня беседой в темной комнате.

Андре:

– Но беседовал он о тебе одной. О лестнице, на которую ты никогда не поднималась, а теперь должна взойти.

Стефани:

– Вот видишь, я и иду.

Андре:

– Смешно, что меня берет дрожь.

Стефани:

– Отнесись к этому серьезно! Когда я проходила мимо той комнаты, я направлялась к Мелузине. Не важно, нашла я ее или нет, машину я могла взять и без нее. Ты был с ним, с тем, кто нас любит. Поэтому – поэтому я и отыскала тебя, когда ты ждал и раскаивался. Не то ты упустил бы меня.

Андре:

– И больше никогда бы не встретил?

Стефани:

– Спроси у него.

Она улыбкой подбодрила своего мальчика, не потому ли, что он был способен так по-глупому бояться, так быстро терять голову? Они подошли к цели своего путешествия, пальцы, сжавшие ее локоть, сказали ей об этом, и тут она угадала и это, и еще многое сверх того. Дом своей глухотой и безжизненностью убивал всех соседей. Ни девушки за шторой, ни кошки, и окна закрыты.

– Сейчас мы окажемся внутри, – сказала она, чтобы успокоить обоих.

– Может, тебе лучше вернуться? – спросил он, не веря себе, но уже сжимая в руке бронзовый молоток. Вместо ответа Стефани позвонила в колокольчик, и тот затенькал, как в сказке, по мнению Андре.

– Но стук слышен дальше. Он должен проникнуть к старой Ирене, которая не пожелает услышать, либо к нему. Сегодня он не откроет. А его слуга Непомук – тем паче.

Стефани заметила:

– Все здешние обитатели, очевидно, до сих пор находят жизнь чересчур спокойной. И нарочно выдумывают всякие истории. – Произнеся эти слова, она разом ухватилась за молоток и за колокольчик. Надумай она еще что-нибудь добавить, Андре все равно бы ее не понял. Но поднятый шум ни к чему не привел. Шум прекратился, и они, выбившись из сил, поглядели друг на друга. Стефани опасалась, что из соседних окон вот-вот выглянут возмущенные лица.

– Любопытных и то не будет, – наставлял он ее, – но ты крикни наверх: «Ирена!» Мой голос ей знаком, твой может ее растрогать.

Так и вышло. С одного из окон второго этажа начали осторожно сдвигать ставень, и оттуда высунулся чей-то бледный нос.

– Ирена! – изо всех сил закричала Стефани, опасаясь, что ставень снова задвинут. – Ирена, мы хотим войти! Очень нужно! Вы позже сами себе не простите.

– Ничего не нужно, дорогая фройляйн! – прозвучало сверху изящно и отчетливо. – Он делает что захочет, он снова меня запер. Я знаю, вы невеста. Он говорил, что вы придете.

Тут подал голос Андре:

– Ирена! Раз ты это знаешь и ожидала нас, сбрось нам ключи.

Профиль за ставнем переменил положение, он наклонился:

– Это и в самом деле вы, молодой господин? – Глаза ее при этом оставались закрыты.

– Но, Ирена, Ирена же, старый дружище, разве я так изменился со вчерашнего? Призраки сделали свое дело. А теперь я изображаю живого, да еще с невестой.

– И невеста тоже просит, – очень проникновенно сказала Стефани.

– Ах, я вас не вижу, – прошелестел голосок. – Он больше не был покойником, и у него появилась ужасная живость, я за него испугалась, я не хотела, чтоб он меня запирал, но тут у меня сломались очки.

– Очень странно, что она сопротивлялась, – шепнул Андре на ухо Стефани, – обычно она безропотно сидит под замком ровно столько, сколько ему нужно. – Подняв голову, он спросил: – Сколько с тех пор прошло времени? Еда у тебя есть? Да сбрось же, наконец, ключ.

– Я держу здесь на всякий случай хлеб и кофе. А ключи от дома он у меня отобрал, он был такой сильный. – Это было сказано с гордостью, но не без дрожи. – И потом ты забыл про большой засов.

– Тогда остается только одно, – сказал он, адресуясь на сей раз и вверх, и вниз.

Сверху прошелестело:

– Беседка в саду, как раньше, когда ты был маленький. – После этих слов голова старушки исчезла в полном смятении, как казалось, и к тому же оттуда вроде бы раздалось всхлипывание.

– Она снова сказала мне «ты», как ребенку. Что здесь произошло?

– Мы должны войти. – Стефани пожала его локоть, и он тотчас успокоился. Не говоря ни слова, повел ее за угол дома, сбоку и сзади улочки прогибались к середине, как сточные канавы. Им пришлось идти гуськом из-за потоков воды, а еще потому, что редкие дома здесь стояли вплотную друг к другу. Лишь голые стены, часто треснувшие, да изредка наверху слепое окно. Дорога для мальчишек и для воров, подумала Стефани.

А сказала она:

– По-моему, мы пришли.

Потому что дальше пути не было. Тупичок под острым углом упирался в каменную стену, а угол весь был заполнен каменной осыпью и колючим кустарником, не говоря уже о прочем мусоре. Обратная сторона стены принадлежала, возможно, какому-нибудь сараю. Андре использовал как ступеньки узловатые корни, чувствовался старый навык, потом он перелез через стену и открыл калитку изнутри – настолько это все было просто. Обмотав руку носовым платком, он раздвинул колючие заросли, которые, как мнилось, делали вход укрытым от всех и всего в давно забытые времена.

– Спереди дом так укреплен, а здесь так беззащитен? – с сомнением в голосе спросила она.

– Верно, – ответил он, – идем.

Ее робость при виде шипов предоставила ему возможность, которой он ждал.

– Или лучше не ходи, – попросил он, исполненный внезапно возникшего страха. Страха перед чем? Что она может порвать платье?

– Бросить тебя одного? – недоверчиво спросила она. – Ты это всерьез?

Она сама принялась за дело, раздвинула сухие ветки и незримой прошла сквозь них.

– А вот и я. – Она улыбнулась. Но вздумай она сказать «Довольно, ни шагу дальше!», ее лицо побледнело бы куда меньше и ей не пришлось бы бороться со слезами. Она без слов призналась в своем страхе, она уткнулась лицом ему в плечо. Когда он потом его поднял и поцелуями осушил влагу с ее глаз, она вздохнула и спросила, будто очнувшись: – Где я?

И он тотчас заговорил, бегло и словно заученно:

– Ты сейчас удивишься. Ты находишься в Павильоне любви старого Балтазара, который некогда был молод! Взгляни, вот мутное зеркало, и нарисованные на нем птицы тоже не дают больше блеска, но одно нажатие сзади – и мы оказываемся внутри. Вот как все просто, – повторил он. – Представь себе, некий скряга охраняет себя и свои сокровища с помощью всяких обманок и самострелов, а одно-единственное место оставляет без охраны. Ты спросишь почему? Да потому что Павильон любви уже давно отслужил свою службу, он просто забыл про него.

– Я и не ожидала таких приключений, – сказала она, желая подбодрить себя. На деле она ожидала куда больше. С какой готовностью он давал ей время оглядеться по сторонам. На консолях по закругленным углам стояли плошки с молоком. Софа, некогда пышная, а теперь тощая, была завалена батареей пустых бутылок. Напоминание о чревоугодии призраков.

Он прокомментировал:

– Старая Ирена использует ее как кладовку. Но во время оно, в пору цветения, ей и самой неплохо лежалось на этой тахте. Кое-кто мог бы сие подтвердить. Но не станет. – Все это тихо, следуя за ней. Она рассмотрела оба окна. Одно против другого, они красиво выступали из закругленных выцветших стен. Вместо оконных рам были изящные колонки, обвитые мелкоформатными богами любви, безмолвно скорбевшими об утраченной молодости.

Но это не помогло ни им, ни непрошеной наблюдательнице. Она указала наружу:

– Лопата. Похоже на могилу.

– Возможно, Ирена хотела похоронить свою кошку или хотела, а потом ее просто выбросила. Срок, отмеренный для скорби, истек. А дверь тебя не интересует?

Она пожала плечами.

– За дверью стена, если только не черная ночь. Нет, больше не хочу. – Она явно нервничала.

– Не бойся, – попросил он, – не то мне придется изображать превосходство, а это не к лицу ни тебе, ни мне. – Он нарочито избегал всего, что могло бы показаться защитой от воображаемой опасности – рука помощи или наставление: держись сзади! Не говоря ни слова, он показал ей, как узкая трибуна, заканчивающаяся дверью, умышленно перебивала окружность стены.

– Всем кажется, что все вполне естественно, что она просто-напросто ведет наружу, – сказал он, но дверь, которую он толкнул, не поддалась.

– Видишь, как все просто, – сказала на сей раз Стефани и рассмеялась. Почему на нежно-желтом лаке этой никуда не ведущей двери красовался скелет, который держал в объятиях голую женщину? – Театральные эффекты, – заметила она, – je соmmеnce à les connaître[164]164
  Я начинаю осваиваться с ними (фр.).


[Закрыть].

– Могу только приветствовать. – Он откинул какую-то дощечку, которую трудно было углядеть на потрескавшемся лаке, просунул руку внутрь и устранил некое препятствие. – Ребячество, – продолжал он, – я вспомнил, как тот же самый фокус заставлял меня попотеть десять лет назад.

Дверь широко распахнулась, за нею ничего не видно, приглашающий жест его руки.

– Ты иди первой. Я успею схватить тебя за бедра, если ты поскользнешься. Но это не причина. Здесь мы переждем, покуда тьма посветлеет. – Уже загодя он обхватил ее талию, словно опасаясь неверных шагов.

Она почувствовала, как сзади по ее шее бегают медленные, нежные поцелуи, не столько живое прикосновение, сколько поцелуй мечты.

В это мгновение Стефани перестала тревожиться о том, куда она попала. «Непреодолимые препятствия кажутся грозными, если допустить, что сама ты стоишь в остатках света, падающих из садового павильона, и потому представляешь собой легкую цель. Нет, я прижалась к Андре, я чувствую, как он дышит и не ведает страха. Вероятно, страх – это особое состояние плоти. Она испытывает страх, когда не ведает желаний. Желание же, которое мы назовем любовью, достаточно сильно, чтобы женщина, изображенная на двери, позволяла скелету обнимать себя, пренебрегая опасностью. Собственная плоть опадет с костей, но ее это не смущает – так велико ее желание. Нет, страх не присущ полной желания плоти».

«Философия первой секретарши президента над всеми консервами», – подумала она про себя. Другое, более конкретное, она предоставила высказывать своему спутнику, или – если он пожелает – его рукам. Неся – или ведя, – он снова залучит ее по другую сторону желтой двери, а там уж дела пойдут своим ходом. Кто из них – он или она – будет сбрасывать бутылки с тахты? Оба – чтоб быть при деле в течение той минуты, которая может все испортить.

Она отстранила его руку.

– Мы ведь не за этим сюда пришли. К сожалению, – честно добавила она, чем изменила его намерения. Он указал вперед, в темноту, уже отчасти рассеявшуюся.

– Вот этого быть не должно, – пробормотал он, и по касанию его руки она почувствовала, что он напуган.

Ей не пришлось напрягать зрение. Занятая другим, она до сих пор ни на что не обращала внимания, впрочем, теперь место действия не вызывало никаких сомнений. С другой стороны сочился слабый свет – от входной двери. Здесь же над ними нависала лестница, широкая, медленная лестница, своей массой она приглушила бы даже яркий дневной свет. Стефани повторила:

– Этого быть не должно? Чтобы шкаф был отодвинут от стены? – Она подошла поближе, и он ее не удерживал. – Но это вовсе не шкаф. Стена открыта сама по себе. А за ней – ступени.

– Опять театральные эффекты, – сказал он беззлобно. – Tu commences à les connâitre[165]165
  Ты начинаешь с ними осваиваться (фр.).


[Закрыть].

Он сохранял четыре-пять шагов расстояния между ними, которые должны были ее успокоить касательно всех возможных открытий.

– Не имеет смысла. – Это должно было прозвучать равнодушно. – В просторном старом доме есть свои погреба, возможно, даже в несколько этажей, и что самое смешное, им нет конца либо никто не знает, где этот конец.

– Даже он сам? – спросила она глубоким, низким голосом, что-то среднее между меццо-сопрано и контральто, как определил достойный сын Артура. Такой голос у нее бывает, когда она примиряется с невероятным. Вот по этой-то причине он и отбросил осторожность. Два шага – вместо четырех, – и он очутился рядом.

– Надо поглядеть, где он, – решил Андре.

– Я тоже хотела это сказать. – Она держалась столь же деловито. С чувством удовлетворения каждый демонстрировал обретенную твердость духа, решив сохранить ее подольше. Он сказал, чтобы она спускалась первой. Она же остановилась, когда перестала различать, куда ставить ногу.

– Ты что?

– Я ищу механизм. Шкаф должен вернуться на прежнее место.

– Зачем? Ты говоришь так, словно читаешь надпись.

Зачем, спрашивается. Затем, что Балтазар совершил после обеда точно такое же движение – это было вчера, неужели вчера? – а пьяный Андре позабыл про него.

– Зачем, спрашивается, – повторил он, – если хранитель винных погребов не затворяет за собой двери – значит, он там или… завтракает, – запоздало добавил он.

– Он внизу, – произнес ее альт.

– Стефани, у тебя есть зажигалка? На этом месте он вчера засветил лампочку.

– Зажигалка? – Пожатие плеч он не мог увидеть, но мог услышать по ее тону. – Я предпочитаю спички.

– Само собой. И как это мне пришел в голову предмет надежных времен? Когда сам он ни разу не изменил спичкам. Теперь лампочка. Прошу.

Но когда спичкой чиркнули, «прошу» не помогло, каменные шероховатые стены до такой степени громоздили одну тень на другую, что любая лампочка затерялась бы в подобном окружении.

– Может, я все это видел во сне? – предположил он, когда спичка погасла. Она чиркнула второй спичкой и – глянь-ка, сразу без поисков наткнулась на волшебную лампу Аладдина. Так оба и сказали в один голос.

– А теперь что будем делать? – спросил он невинным тоном, но отвечал голосом Балтазара, если только правильно его угадал. – Asseyez-vous et reprenez courage[166]166
  Садитесь и соберитесь с духом (фр.).


[Закрыть]. – И обвел рукой просторные своды. Тени сгущались со всех сторон, но ведь не сидят же на тенях.

– Ты видел это вовсе не во сне, – сказал красивый голос. Здесь, под землей, он открыл его, а сколько еще предстояло таких открытий. Наверняка у него громко стучало сердце. Но ведь не потому же, что грозил обернуться явью дурной сон? Лучшим сном всей жизни была она и только она, над тьмой, которая снова стеною воздвиглась перед ними, парил ее силуэт, то выше, то ниже, и поначалу он просто разглядывал, словно все совершалось для его удовольствия. Однако вдруг он заметил, что каменные глыбы лежат неровно, и, стало быть, при первом же неосторожном шаге она вполне может сломать ногу.

Ему посчастливилось настичь ее и заключить в объятия как раз на том месте, где она могла удариться о выступающий угол. А теперь удар пришелся по нему, и он громко поблагодарил за это.

– Поделом мне! Послать мое драгоценное достояние, саrо mio ben[167]167
  Мое сокровище (ит.).


[Закрыть], в неизвестность, чтоб оно там поскользнулось.

Наученный горьким опытом, он теперь крепко держал Стефани не затем, чтобы коснуться ее тела, а затем, чтобы она не потеряла равновесия.

– Саго mio ben, – шепнул он, – закрой глаза, ты ничего не потеряешь. Подвал начинает здесь сужаться, это угнетало бы тебя. Вот от запаха плесени я тебя никак не могу избавить. – Пауза, напряженные, ощупью, поиски пути, одна рука простерта в темноту, другая обнимает ее. – Как же это я не взял лампочку. Впрочем, он и сам оставляет ее обычно на одном и том же месте. Сегодня он даже и не зажег ее. Так можешь ли ты представить себе, что он проходил здесь?

Она, похоже, задумалась. Голова ее прильнула к его щеке, вполне небрежно, чтоб можно было закрыть глаза. Между стенами, которые теперь задевали их с обеих сторон, получился бы путь с непредвидимым исходом, но хотелось ли им, чтобы он кончился? Ведь неизвестно же, что будет дальше. Счастье, очень светлое после этой тьмы. И более того, что, если это ненадежное путешествие, она прильнула к нему, ноша без веса, обладание посредством чувства, что, если эта сомнительная отсрочка и есть само счастье?

Они могли воздержаться от невероятнейшего ответа.

– Стой! – сказал Андре. Его свободная рука обнаружила резкий изгиб в проходе, последний, как ему припомнилось. Когда они завернули за угол, у их ног открылся бледный свет.

– Открыто! Он не закрыл даже дверь в свой второй, свой праздничный винный погреб. Не иначе, что-то произошло.

На сей раз ответила она, тронув губами его висок:

– Твои впалые виски! – Она произнесла это как сугубую причину пожелать его. – Забудем еще на минуту про винный погреб. Ничего не видно.

– Сверху проходит довольно света, он много раз процежен, а потому имеет призрачный вид. Но бочки видны. Его ты бы тоже увидела.

– Но его не видно… пока, – закончила она. – Это и есть твоя лестница? Лестница из твоего сна, которую я приписываю обильным возлияниям. Винтовая, железная.

– Гладкая. А за мной стояла ты сама.

– Там, где я стою сейчас. Но в первый раз. О том, что здесь еще произошло, твоя история мне не поведала.

– Не могу вспомнить! Мы же никогда больше не сидели в одном и том же кресле. Но явление генерального директора вклинилось между нами.

– Вклинилось твое желание отогнать некоторые воспоминания.

Он заговорил шепотом, словно их могли услышать:

– А что там еще было? Ах да, золотая монета, которую я нашел.

– Понимаю, – сдержанно сказала она. Он услышал в этом желание нежно его подбодрить. – Теперь я и в самом деле рядом с тобой на гладкой лестнице. Можешь говорить дальше.

– Да вроде не о чем. – Но тон его противоречил беззаботности ответа. – Возле или, правильнее сказать, под одной из бочек я нашел золотой. И это сверх всякой меры его взволновало.

– Он набросился на тебя?

– Он напугал меня и вызвал жалость. Из опасения, что я мог проникнуть в какие-то его тайны, он разыграл целый спектакль. Таким я его еще не знал.

– Боюсь, мы его до сих пор не знаем. Держи меня крепко на скользкой винтовой лестнице, – сказала она, чтобы чем-то занять его мысли. – А как ты сумел успокоить его с этим золотым?

– Я внушил ему, что золотой могли оставить его гости. Допущение такое: его друзья приходят с кладбища, места своего пребывания, и когда они того пожелают, ни замки, ни твердый камень, ни секретные ходы не могут служить им преградой. Он не сумел меня оспорить.

– Вот теперь сумел бы.

– Ну да, с тех пор как он понял, что никогда не умирал. Переживание смерти его покинуло и уже не вернется вторично.