Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

«Mais il est épatant[79]79
  Он великолепен (фр.).


[Закрыть], – такое впечатление сложилось у княгини Анастасии, и эта простота восприятия совпала на сей раз с мнением ничтожнейших. – Все это – чтобы спасти Алису. А почему не меня?»

Те же надежды питала и Адриенна, да и другие, разумеется, почувствовали прилив храбрости. Они видели его великодушным и не задавались мыслью, видят ли они его именно потому и красивым. Мелузина – ах! не мечтала больше ни о каком стеклянном гробе, когда он повторял свою арию. «Может, несмотря ни на что, ко мне снова вернется голос?» – так выглядела ее мечта.

Тихо и ласково Стефани сказала на ухо Андре:

– Давай уйдем, – и, когда он спросил почему: – Там, где присутствуем мы, редко случается необычное, скорее уж там, где нас нет. Здесь, в доме, твердо известно, что через минуту ожившая Алиса снова будет драть глотку, а может, и не драть, но торжествовать, во всяком случае.

– Ты и сама не знаешь, насколько ты права. Браслета на ней больше нет.

Она не поддалась на этот темный намек.

– Мне не обязательно при этом присутствовать. Можно считать, что все уже произошло.

Андре заговорил тихо и нежно:

– Давай уйдем сквозь стену. Возможно, за стеной нам явится мой дед, этот будет позанимательнее, чем Алиса. Но что гонит отсюда тебя?

Она объяснила:

– Я растрогана. А молодежи нашего толка не пристало плакать.

XV. Полночь

Улица была недостаточно широка для роскошных лимузинов хозяйственной, культурной и человеческой элиты, которая внутри дома собиралась перейти от музыки к буфету. Но элита не спешила. Еще стоя перед закрытой сценой, покуда независтливый Рихард Вагнер играл для них марш из «Аиды», элита болтала. Ее впечатления об истекшем часе оказались в высшей степени положительными.

Оружейный президент подчеркнул удачное взаимодействие всех «без исключения, дамы и господа! Было бы поистине достойно сожаления, если бы мы, на кого смотрит весь свет, не сумели понять, что на нас лежат обязанности…».

– …Спасти доброе, прекрасное, истинное, выведя его из мертвой точки, – добавил Нолус, не задумываясь о том, куда, собственно, вывести. Впрочем, он мог бы ответить, что в Пуэрто-Рико.

Из-за сугубой торжественности минуты президента начали щелкать со всех сторон: на сей раз возле шлюхи. Подстроила это не она; тяга к фоторепортажам о ее жизни и деятельности появится у нее позже, тогда, пожалуй, когда позади останется ступенька с растоптанной жертвой. Не она, но зато она выглядела очень убедительно, чем безучастнее был ее вид – полуотвернувшаяся, соединенная с пожилым человеком лишь задней округлостью, если можно так выразиться. Так без умысла она драматизировала отношения. Некоторые из наблюдавших съемку смогут уже сегодня утром вычитать из газет, как дальше пойдут дела у одного из сильных мира сего.

Удовольствуемся тем, что здесь наступила пауза. Тишина, готовность – неизвестно к чему, разве что к ужину. Задворкам незначительных стало известно, что буфет сервирован и воздвигнут, что он ждет. И однако же они не предприняли попытки взять его с бою, ничего подобного. Незначительные с пустым желудком приобрели неистребимый запах своего кафе, многим девушкам обоняние напоминало о пронафталиненном сундуке. Пусть так, они выжидали, отнюдь не считая это своей заслугой.

Царили единственно добронравие, такт и politesse exquise[80]80
  Очаровательная учтивость (фр.).


[Закрыть], как именовала это княгиня Анастасия. Вышеупомянутой даме каким-то совершенным бедолагой снова были вручены бриллианты, которые она в очередной раз рассыпала. За это ему дозволили поцеловать самый крупный камень у нее на ладони, причем оба были растроганы. Они располагали сердцем, они располагали временем.

На улицу это чувство в равной степени не распространялось. Водители роскошных лимузинов изнемогали от безделья даже больше, чем им того хотелось. Хлынул дождь, внезапный и сильный. А в двенадцать кончаются последние спектакли. В такую погоду да не сделать левую ездку влекло за собой ощутимые потери. Один господский шофер вывел свой «бьюик» из ряда, приятелю же, который никак не мог решиться на то же самое, он объяснил свои намерения:

– Вот на днях одна черная тачка стояла в часе езды от города. Шел дождь, а при мне была дама. Рыночная ситуация тебе понятна. Вид у меня почище, чем у того парня. Мадам уже влезла. Ну что он мог поделать? В крайнем случае мадам получила меньше, насколько я взял больше.

– А твоя бабка так долго ждала?

– Ну, на худой конец я возместил бы ей расходы на бензин. Но она была рада-радехонька снова меня увидеть.

– Сегодня ты мог бы еще надольше отлучиться, – подойдя, сказал третий.

– Чего они там делают, наверху-то?

– Выкобениваются, – сказал третий.

– Наживаются вусмерть, – предположил второй.

Уже отъезжая, первый заметил:

– Наш изысканный стиль они, хоть сдохни, перенять не смогут.

Оставшиеся начали расспрашивать друг друга, кому из них сообщили, сколько продлится прием.

– Его тайной полиции, – предположили они, подразумевая отнюдь не хозяина дома, который покамест не обзавелся телохранителем. Это привилегия самых высоких и заметных. Оружейного президента обязывает к тому его сан больше, нежели требования его безопасности.

Человек, сложением напоминавший гардероб, показался под сводами ярко освещенного подъезда. Половина улицы обнажала свои ночные детали всякий раз, когда распахивалась дверь праздничного дома. Дождь, белесый и косой, отлетал от мостовой пестрыми струями, потому что лужи были расцвечены машинным маслом.

Две припозднившиеся дамочки помчались через улицу к угловому кафе. Их вырезные лаковые туфли тотчас наполнились водой. С другой стороны, промокшее платье так облепило их формы, словно на них и вовсе ничего не было. Один гость миновал вращающуюся стеклянную дверь, готовый принять любую погоду. При виде обеих нимф, когда они проплывали мимо, растрепанные, но убедительные, мужчина в расцвете сил предпочел остановиться под внешним навесом. Здесь уже пережидали некоторые.

Купальщицы не сразу углядели человека под навесом, лица их были опущены к груди. Чем подставлять дождю фасад, они предпочли капли на затылке и струйки вниз по спине. Добежав, они с первого взгляда поняли, что общество подобрано не лучшим образом. Игроки в бридж, перед тем как разойтись по домам, их жены при очках, румянах и сигаретах и вдобавок сухопарые. Не приходится ожидать защиты от малоприятного господина, который холодно поджидал их, не сомневаясь в своей удаче.

Они резко свернули, отказываясь от крыши. Их соблазнительно изломанные фигуры, бедра, к которым прилипал мокрый шелк, – все это стремилось за угол, где скрылось бы из глаз. Уже, собственно, завернув, они тем не менее столкнулись. С кем или с чем? Опыт не помогал. Мужчина или нет? За углом лежала темнота. Может, был мужчиной? Они еще не родились, когда это уже был мужчина. Они быстро сошлись на обращении «Папа!».

– Папа! – вскричали они в один голос.

– Вы звали меня, дочки, – отвечала фигура. – Я вам являюсь пунктуально.

Даже при такой спешке речь его вызвала у них досаду.

– Ты чего копался за углом, почему тебя нельзя было сразу увидеть? – спросила одна. Другая, с откровенным недоверием, хотя и склонная из-за стесненных обстоятельств принять любое объяснение:

– А слышать мы тебя и вовсе не слышали.

Углядев его ноги, она расхохоталась:

– Он носит галоши! Старичок! Тебя мы нашли. Осталось найти твое авто.

Чувство подсказывало ей, что господин из бывших со своими галошами навряд ли пустился в путь один. Вторая разделяла ее мнение. В один голос обе потребовали:

– Возьми нас с собой.

Поскольку он лишь покачивал головой, они начали давать ему всевозможные заверения, вместо того чтобы потребовать их с него, как ни сомнительно выглядело это явление.

– Мы просто не хотим промокнуть. Это не налагает на тебя никаких обязательств.

– Отвези нас обсушиться, – попросила более зрелая глубоким, звучным голосом и уперла в него свою грудь. – Не то я охрипну, ты же, как кавалер старой школы, не захочешь взять такой грех на душу.

Соединенными усилиями затянули его под защиту выступающего портала.

– Ты здесь ждал? Ты совсем сухой.

– Папа! Что-то с тобой неладно, – заподозрила стройная, на сей раз беззлобно, даже ласково. – Нам ты можешь признаться: ты ездишь на чужой машине.

– В такой ливень это делают даже самые достойные господа.

Чтобы внушить ему доверие, они положили ему на каждое плечо по мокрой от дождя руке. На профессиональном арго, понятном лишь немногим, они проинформировали друг друга, что его подбитая грудь кое-чего сулит.

– Это не бумажник, – сказал он так неожиданно, что обе разом его отпустили.

– Эй вы, – грозно сказала одна, та, что обманулась.

Более зрелая постаралась смягчить:

– Теперь мы знаем. Машина у него есть. И потом он снова поставит ее туда, откуда взял.

– На кладбище.

Это прозвучало спокойно. Почти без всякой интонации, отчего и произвело особенно неприятное впечатление. Две ночных знакомицы больше не признавали третьего, отреклись от него, можно бы даже сказать, что они спаслись от него бегством, если бы погода и без того не понуждала к поспешности. Но когда они хотели свернуть туда, откуда прибежали, за спиной у них пробило двенадцать. Тут они остановились, всерьез испуганные.

– Почему бьют часы, там ведь нет церкви?

– А это не церковные часы.

Дамы не без опыта, но даже более зрелая готова признать, что здесь она промахнулась.

– Ты понимаешь, кто он такой? – спросила она.

– Старпер, – решила младшая.

– Нет, иронический дед, моя милая. Многие становятся забавными в глубокой старости, только забавляются они на наш счет.

– Вот кого надо бы подцепить.

От внутренней тревоги ни одна не позволила другой идти дальше. Попутно они установили, что перед кафе в общем и целом все осталось как было. Разве что несколько игроков снова ушли внутрь. А снаружи все тот же не совсем приятный мужчина лет сорока, не сводя глаз, глядел на них. Лицо его выражало полное удовлетворение по поводу того, что они вернулись, это удовлетворение могло бы показаться обидным, не промокни бедные красотки до такой степени да не будь вдобавок минуткой ранее унижены загадочным стариком. А если окажется, что старик вполне безобидный, – тем хуже.

Вот почему они сравнительно легко и без слов пришли к согласию относительно второй опасности. Раз уж этот тип так и не сдвинулся со своего места – там, где он стоял, все уже было залито водой, – тогда… Ноги в руки и бегом! Через мостовую они перебежали, наклонясь вперед, и вода, которая теперь не падала на их спину, снизу брызгала им в рот. Потому что они бежали теперь с открытым ртом, мало-помалу отбросив всякое самоуважение, теперь они плакали.

Их очередное намерение тоже не нуждалось в словах. Если свернуть с главной улицы, которую заливает немыслимым светом этот единственный проклятый дом, и нырнуть в паутину темных улочек, тогда, считай, дело на пятьдесят процентов выиграно. «Пусть себе льет-поливает, – думали преследуемые, – тогда он не сойдет с места, а мы тем временем давно в „Голубом ангеле“. Там можно раздеться и лечь в сухую постель».

Сказано – сделано, они побежали, или, вернее сказать, думали, что бегут. На деле они либо совсем не продвигались вперед, либо еле-еле, словно то была не мостовая средней ширины, а река Амазонка. Но они не поняли причину, мешающие юбки, и без того узкие, а теперь вообще как прилипший футляр, не давали возможности двигаться нормально. В их положении, как ни мало порядка было в нем даже и внутренне, они несколькими десятилетиями ранее сочли бы себя игрушкой высших сил. Нынче это было уже невозможно, ибо они скромней, чем предшествующие поколения их породы, отдавали предпочтение явлениям объяснимым. Ах, будь они объяснимы и в этот миг смятения!

Удивление – нет, когда с высокого поребрика другого берега им предложили две руки. Им вечно что-нибудь предлагают, пустая рука – это не слишком много. Но, привыкнув к доверительности, лишенные большинства предрассудков, они дают втащить себя на тротуар. И когда поднимают заплаканные лица, кто стоит перед ними? Ироничный дед.

– Опять ты, мой мальчик, да от тебя можно истерику получить. Как это ты в своих дрожалках пришел раньше нас?

– И почему ты пробил двенадцать? – спросила ее спутница.

– Колокол вовремя предостерег вас.

Больше они ему говорить не дали, смех заглушил продолжение. Он глядел на обеих, пока они не смолкли. И тогда наконец они услышали его речь:

– Лучше всего вам следовать за мной – или оглянуться.

Они так и поступили, а он тем временем шел дальше. Что с ними творится? Теряют время с каким-то сумасшедшим, повернувшись спиной к улице, как будто там нет никого, кто проявляет к ним интерес. Очень даже проявляет и не намерен это скрывать. Он решительно ступает в канаву. Почему же он больше не боится бегущей воды? Да потому, что падающая с неба вдруг иссякла. Точнее, перестала падать, а с каких пор? Здесь ничего не было замечено, в растрепанных чувствах вполне возможно, что не активный более ливень продолжает бушевать в душе, словно так и не переставал. Стоит ли разглядывать? И они спешат за стариком.

Их проворный враг, возгордясь близкой победой, допускает ошибку, он шагает прямо, чуть откинувшись, вместо того чтобы идти подавшись вперед. Все внимание он устремил на две свои жертвы, а не на две свои ноги. Очень вскоре, оскользнувшись, он садится задом прямо в лужу, и струйки маслянистой воды разлетаются вокруг – завершенная, почти изысканная, игра красок. На каждой руке полночного старика висит покорная фигура, такой мокрый груз мог бы смягчить даже душу президента.

– Когда не слушают папу! – говорит он строго, но только для них.

И они отвечают ему тоже на ухо:

– Ты можешь так сделать, чтобы мы спокойно ушли? Скажи, что мы твои племянницы.

– Не имеет смысла, – холодно отвечает он. – Если бы даже вас звали Паула и Полли.

Тут они невольно вздрогнули и переглянулись у него за спиной. Откуда он и это знает? Их сумочки висели спереди, их имена были на них вышиты, но ведь сразу не сообразишь. Все равно ничего подозрительного здесь нет, они и не сомневались никогда, они просто удивлены. Как поначалу – и самим событием.

Их враг тем временем собрался с силой. Неустойчивость повредила не только его внешнему виду, его престиж тоже упал, зато сам он кипел от ярости. И если он ранее, возможно, даже был готов отпустить с миром фальшивых племянниц пожилого господина, теперь об этом не могло быть и речи. Но тут защитник преследуемых обратил к нему лицо. Подопечные старика никогда бы не поверили – но этого оказалось более чем достаточно.

Все двигались в направлении праздничного дома, прожектора на крыше – а где ж еще? – ярко и точно высвечивали, чего каждый стоит и на что может претендовать по внешним признакам. Совсем ни на что – фигура из лужи, с ладонями, полными машинного масла, абсолютно на все – ухоженная, почти сухая фигура без возраста, крепкие икры, длинный темный сюртук сшит по мерке, высокий цилиндр сдвинут на затылок, глаза сверкают.

Прожектора ли были тому причиной или сверканием этих глаз заявляли о себе призвание, ранг и сила, подвластный феномен просто-напросто угадал нечто высшее, во всяком случае, недоступное его пониманию. Он испугался при виде этого лица не потому, что оно было страшным, но оно предполагало непонятную дистанцию. Если бы речь шла об обычном высокомерии – высокомерие можно сломать при благоприятных обстоятельствах. Нет, здесь человек улицы столкнулся с чужеродностью, которая вытеснила его, оттеснила с края тротуара. Он так и не взошел на него.

– Будет исполнено, господин тайный советник! – На большее он не осмелился.

Никто не давал этому человеку никаких поручений, да и тайного советника он попросту выдумал, потому что не мог иначе. Его правая рука сделала два-три резких движения, детали приветствия, призванного выразить раболепное повиновение. Приветствие не совсем удалось, и человек в полном смятении чувств отступил. Назад, скорее назад, к оставленному без спроса посту.

Паула и Полли, или как они там именовались на самом деле, обычно провожали каждого, над кем одержали верх, презрительным смешком. Но при взгляде на тайного советника, за чьи руки они до сих пор держались, решили отказаться от своей привычки. Лицо тайного советника устрашило их одним своим благородством, как и того послушного человека. Они почувствовали, что их тоже вытесняют. Тут уж не прижимаются, а отходят в сторонку и благодарят. С иронией, конечно, не то они выглядели бы как обычные попрошайки, а попрошайками они отродясь не были.

– Спасибо, тайный советник. – И они отпустили его. Отойдя на один шаг, они сказали: – Шуточки! Главное, мы прошли. – Он успел отойти от них на два шага, когда они задумались: – На этот раз все сошло гладко. Но надолго ли? Может, сбежим?

Бегство было, разумеется, всего предпочтительней, но куда бежать, если их враг по ту сторону мостовой двинулся бы за ними. Отвергнутый, пристыженный, он все равно настаивал на своем праве бдить и караулить. Может снова прийти его черед. С надежного отдаления этот человек подвергал сомнению и тайного советника, и величие последнего. До сих пор ничего нельзя было поделать, но первую же слабость, которую благородно допустит слишком благородный, можно использовать для мести. Он уже заранее радовался грязи на своих руках, эти руки ухватят тонкий сюртук, а возможно, нечто еще более изысканное – лицо.

Намерен ли подозрительный тип отправиться на прием? Вступить в дом, где принимает свет, и быть туда допущен? Ну, в таком случае доброй ночи. Но старик проходит мимо, тем самым вопрос можно считать решенным: он не принадлежит к числу неприкосновенных, и в самом непродолжительном времени его можно будет схватить.

Он проходит до середины длинный ряд машин, и хотя останавливается, задержка вроде бы произошла не по его воле, скорее уж по воле господского шофера, который, гордясь таким знакомством, прикладывает руку к своему кепи. Кого бы не поразило это зрелище? Человек на той стороне улицы с досадой останавливается. Спутницы на этой, уже перестав чему-либо удивляться в поступках своего друга, решают никуда не уходить, покуда он не выявит свои намерения. Вполне возможно, что таковые у него имеются, им уже всякое доводилось видеть. Этот старик из высших просто любитель эффектов. И не такой уж таинственный, как ему хотелось бы выглядеть.

Впрочем, объект их размышлений не совершил ничего такого уж потрясающего, он лишь чуть заметно склонил голову к плечу, а шофер, чья машина явно подразумевалась, в ответ вторично приложил руку к своему кепи с еще большей готовностью, чем в первый раз. Дело, как видно, было слажено. И переговорами едва ли сопровождалось. Один вообще ничего не сказал. Усердный служака лишь осуществил свою потребность еще раз извиниться.

– Приказывайте, господин тайный советник, – сказал он вполне внятно для той и для этой стороны. И некто на той стороне бесшумно отступил назад, в затененный уголок, только где ж его найдешь, затененный. – Для таких случаев я здесь и стою, – объяснил шофер. – Чтоб отвезти дам.

При этом у него достало такта не взглянуть на них. Другой, может, удовлетворил бы для начала свое любопытство. «В конце концов, мы недурны собой, – подумали дамы. – Мокрые платья нас не портят, мы не прячемся, как человек на той стороне. Нет, просто у молодого человека нет к нам нежных чувств. Все делается ради старика, и он не желает знать, кого привел старик. Старик снова одержал верх», – признали они с великим почтением и без тени иронии, побуждаемые к тому повадкой шофера. Он, от которого чего-то хотели, говорил тихо и сам просил:

– Можно ли попросить у господина тайного советника одну минуточку? Господин Артур иногда провожает дам, когда начинается разъезд. О, времени предостаточно, я к вашим услугам, просто мне хотелось бы доложить, на случай, если машина еще как-то может понадобиться.

Очень приглушенно и даже смиренно завершил свою речь человек, который, вполне возможно, говорил чистую правду. А говорить он умел, что видно из нижеследующего:

– Господин тайный советник, как известно, не посещают великосветских приемов. В противном случае я бы не позволил себе докладывать господину тайному советнику мое верноподданное мнение.

Умение так выражаться приводило усердного служаку в полный восторг. Он отвесил поклон, засиял и быстро пошел докладываться. Разрешение он явно получил, а как, никто не заметил. Во всяком случае, высокопоставленное лицо стоит теперь и ждет, когда его обслужат. Но по согнутой спине старика, по заложенным за спину рукам в тонких перчатках видно, что он по доброй воле стоит под дождем. Дождь пошел опять, хотя и не такой сильный.

Вышколенный шофер, даже проходя мимо, не воспользовался случаем, чтобы взглянуть на дам. Они смекнули, что он давно уже это сделал, и ничего не имели против. Он даже подмигнул, чтобы они знали: он в курсе. Они, в свою очередь, подали ему незаметный знак. Тайный советник, который не глядел на них, тем не менее полностью владел ситуацией. Дружки молодого шофера проявили тот же такт, что и он сам, они не стали задерживать его по пути, они лишь гуськом двинулись за ним, чтобы получить объяснение сему феномену.

– Quelle idee![81]81
  Что за мысль! (фр.)


[Закрыть] – сказал один. – Ты будешь загружать тачку? Здесь перед домом и у всех на виду?

– На той стороне один тип сразу тебя засечет, – сказал другой. – Конечно, если тебе на это наплевать…

– Знаю, – гласил ответ, – но старик так хочет, что тут скажешь.

– Ничего, зато сделаешь выгодное дело.

– Это вам так кажется. Старик мне вообще ни гроша не даст. Может, Артур завтра наверстает. Вот почему я и иду докладываться.

– Выходит, старик проявляет щедрость за твой счет.

– Причинные связи, – подчеркнул молодой человек, – причинные связи надо знать. – Это уже полушепотом, без прежней лихости и задора. Он даже проявлял некоторую взволнованность, вероятно, из-за обилия тайн, которым причастен.

– В чем дело? – спросили у него, когда он почти вошел в дом. Он проверил, не следит ли кто за ним. Детективы здесь так и шныряли.

«Можно? – спросил он себя самого и сам же решил: – Да ладно уж».

– Да ладно уж, можете и вы узнать. Думаете, там, наверху, богатые люди? Голь перекатная, если сравнить со стариком.

– То-то он экономит на чаевых, – возразили ему.

– Но весь прием с прожекторами, музыкой и полицией оплачивает он.

– Еще чего, мой президент сам содержит своих телохранителей.

– Как знать. Может, кой-кому уже давно пришлось бы закрыть лавочку, не вмешайся старик. Они все шатаются.

И с этими словами он взбежал по внутренней лестнице в вестибюль. Его дружки переглянулись с серьезным видом.

– Шатаются? Меня удивляет, откуда он это взял, – сказал старший из них, почесал голову под кепи и заметно помрачнел.

Второй спросил:

– Тебе тоже кажется, что скоро все отправятся в путь?

– Можно и так назвать, – пробурчал седой, – а вот что будет потом? Когда не останется никаких президентов?

– Останется страх перед будущим, – решил тот, кого спрашивали, хотя это вовсе не был вопрос.

Шофер хозяина дома прибыл наверх со своим донесением. Нина как раз пробегала мимо, и он с особенным удовольствием крикнул ей вслед:

– Я должен доставить в дом двух уличных девиц.

Она тотчас повернулась к нему:

– Это вы сами придумали или Артур?

– Ni l'un, ni l'autre[82]82
  Ни тот ни другой (фр.).


[Закрыть], – сказал смазливый молодой человек и предпринял попытку сближения, которая вполне удалась.

– Тогда, значит…

Он энергично закивал:

– Вот вы, Нина, знаете толк в нас, мужчинах.

– Выучилась понемножку.

– Ну кто еще способен подстроить так, чтобы посмеяться надо всеми сразу: над Артуром и его гостями, над полицией, которая стоит на посту, над самими девушками, которым впору усомниться в общественном порядке. Даже я и то не слишком для него ничтожен, чтобы надо мной посмеяться.

– Не задерживайте меня из-за какого-то психа.

Но молодой человек заинтриговал ее до такой степени, что она все равно никуда не ушла. Он прямо задыхался от обилия сведений.

– Такая, по-моему, несерьезная мысль, которая, между прочим, дорогого стоит, может прийти в голову только по-настоящему богатому человеку.

– А вы молодец.

– И вообще, он наверняка из прошлого века. Он уже и не живой вовсе, его я знаю по старым романам.

– У нас даже есть время, чтобы читать.

– И вдобавок чтобы следить за старым домом. Перед запертой дверью дожидаются отец с сыном, и, так сказать, часами никто им не отворяет. Слушай, ты где-нибудь когда-нибудь видела такое долготерпение? Такую смиренность? И это наш энергичный Артур! Совсем как маленький ребенок, стоит и боится, что его нашлепают.

– Наш Артур? Вы бредите! Он вас что, брал с собой?

– Нет, меня он заставил припарковаться за квартал оттуда. Чтобы мы с машиной никому не попались на глаза. Но я заглядываю за угол. Вы можете мне поверить: он пользуется сыном как опорой, а без него бы даже и в дом не вошел.

– Так я и полагала после всего, что рассказывал Андре. И поэтому вы думаете, будто у старика есть деньги?

– А вы нет? Чего ж тогда Артур стоял на задних лапках?

– У Андре иногда возникает такое подозрение, потом он от него отказывается. Вы, молодой человек, из допущенных в дом, а такие порой видят больше, чем принадлежащие к дому. Если ваши фантазии имеют под собой основу, мне, пожалуй, не стоит отсюда уходить.

– А вы что, уезжаете… тоже?

– Уезжать? Да откуда вы взяли? Хотя, конечно, некий господин, которому необходимо уехать, далеко уехать, делает мне разные предложения.

– Видите, вот и он тоже. Так вообще все скоро разъедутся.

– Только не я, – решила Нина. – Здесь я могла бы получить кой-какое наследство.

– Из запертого дома никто никуда не уедет, хозяин до сих пор позволяет себе выкидывать в полночь дурацкие чудачества. А теперь мне пора отвезти его барышень, – вовремя спохватился шофер и дунул прочь. Нина еще стояла, а он уже скрылся с глаз. Она размышляла: «Господин Нолус уезжает и хочет взять меня с собой. Артур и Андре, конечно, будут понадежнее, если им достанется наследство. Тяжелые времена настали, просто голова кругом идет».

Снаружи столь многое изменилось, что шофера охватила тревога. Друзья больше не интересовались его впечатлениями и даже высмеяли его. Если он правильно понял их безмолвные намеки, с ним в его отсутствие сыграли шутку. Во всяком случае, он не увидел ни старика, ни обеих приятельниц старика.

Он прибавил шагу и пришел вовремя, чтобы застичь всех троих. Они без спросу влезли в машину, и не только это. Тайный советник убедил обеих дам наконец-то снять мокрые платья. Они повиновались, чтобы ублажить его, потому что насморк все равно уже заполучили. И разделись без всякого вознаграждения. «Покуда бы я от них этого добился…» – подумал шофер, и удивление его не знало конца.

Престарелый кавалер растянул перед окном большой меховой плед из машины. Если шустрый субъект на той стороне улицы не забился в темный уголок, ему тоже не был заказан взгляд в глубину машины. Шофер и сам подумывал зайти с занавешенной стороны, только присущее ему чувство такта хоть и слишком поздно, но о себе заявило. А внутри все было готово.

Господин искусно и ловко укрыл своих спутниц одеялом, после чего вдруг покинул их и больше не признавал. Знак – шофер открывает двери, господин вышел и без проволочек направился в сторону дома. Вытаращенные глаза потрясенного молодого человека следили, как старик вышагивает, высоко закинув голову. «Еще раз можно увидеть, как оно было», – подумал шофер, не вдаваясь в подробности насчет того, что именно он имеет в виду: господина из бывших, его иронию и причуды, его невозмутимую самоуверенность. Молодой шофер и книголюб провожал глазами уходящий век, но это был не его век, и он ни за что на свете не пожелал бы себе такого.

– Куда прикажут дамы? – обратился он, сняв кепи, в глубину машины. Он упражнялся в манерах, к которым, надо полагать, приучила старика его вышколенная обслуга. У голых девушек под одеялом язык отнялся от удивления, как они сами это назвали бы.

Предводителю президентской охраны, тому, который сложением напоминал платяной шкаф, уважение к старости было более чем чуждо. Сошлось так, что телохранитель снова вышел из дому как раз в тот момент, когда незнакомец намеревался в него вступить. Телохранитель придерживался инструкций, хотя и в довольно грубой форме:

– Эй, господин хороший! Сперва объясните, кто вы такой.

Ответа он не получил, а получил лишь повелительный взгляд широко распахнутых глаз. Незаконный гость намеревался как ни в чем не бывало продолжить свое движение мимо платяного шкафа, вернее, даже не мимо, а сквозь него. Рука, твердая как железо, перекрыла ему путь. Уже в последнюю секунду вмешался второй телохранитель:

– Да будет вам! Он ничего плохого не сделает.

– Кто приходит с таким опозданием, да еще вдобавок ряженый, – ответил первый, ибо первому, надо сказать, не внушал доверия внешний вид старика. Он разглядел его лицо с близкого расстояния, увидел на нем румяна и заключил: – Он вовсе не старик. У него дурные намерения. Они все так выглядят, когда у нашего патрона лежат их деньги. – После этих слов он пронзительно свистнул в свой свисток, чтобы подозвать полицейского и чтобы тот забрал подозрительную личность.

Второй телохранитель изо всех сил старался предотвратить ошибку.

– Это же отец нашего старика, – шепнул он первому.

Ответом ему было недоверие, но сказанное могли подтвердить шоферы: они тем временем обступили подъезд. Да и проворный тип с другой стороны улицы был здесь же, предвидя удачную охоту.

Первый телохранитель потерял уверенность. Он робко спросил:

– Отец нашего президента?

– Ну да, – слукавил второй, он повернул голову, ища хоть кого-нибудь, случайно рядом оказался человек с той стороны улицы. – Ну, этот слишком глуп, – обронил он, и надежды шустрого опустились на всю глубину презрения, которую выдавали слова второго.

Президентский шофер просто наслаждался:

– А то я нашего отца не знаю. Он с коих пор выглядит как рождественский дед.

Гардероб охотно бы настоял на своем, но опасался последствий. Он снял шляпу и попросил:

– Сударь, если не желаете сделать это ради себя самого, сделайте это ради меня. Покажите хоть какой-нибудь документ.

Тут подозрительный субъект перешел в наступление, и не против него, а против всей толпы, которая могла предвидеть любое развитие событий, кроме того, что произошло на самом деле. Старик распахнул свой тонкого сукна и сшитый по фигуре сюртук. Взорам собравшихся явился фрак, старик размотал кашне, открыв шею, и оттуда вырвалось сияние. Не орденская лента, не розетка, даже и не отдельная звезда. На красном галстуке поверх белого сверкало, сияло, слепило взгляд совокупное отражение ночного неба, но ведь небо не способно так сиять. Вселенная никоим образом не выдерживает сравнения с блеском, который дарует нам свет, если, конечно, того пожелает. Здесь свет пожелал, и этот старик слепил глаза.