Текст книги "Великосветский прием. Учитель Гнус"

Между тем Балтазар поднялся с земли и поспешно вскинул голову. Ему явно не хотелось, чтоб за ним следили.

– Ну уж нет, – пробормотал про себя достойный внук. – Кому тут следить. Я бы, во всяком случае, не стал.

И он сбежал вниз, а добрейший Балтазар двинулся ему навстречу, вздымая бокал. Оба присели на одну бочку, проинформировали друг друга, покалякали о том о сем. Владелец винных погребов полюбопытствовал, способен ли внук объяснить, как может на такую глубину попадать дневной свет. Андре беспомощно пожал плечами.

– Если это и впрямь дневной свет, значит, сюда проникают лучи солнца, – решил он и осушил свой бокал. Дед остался вполне доволен.

– Вот видишь, я же говорил, что со временем мое вино прояснит и твои мысли.

Андре был бы не прочь выслушать более серьезную похвалу.

– Архитектор наверняка сумел бы докопаться, какими хитрыми путями с крыши сквозь весь дом продвигался этот бледный отсвет. Я всего лишь рисую плакаты.

– И правильно делаешь! – Балтазар был совершенно с ним согласен. – А теперь я еще раз нацежу вина на привычном месте.

Сказано – сделано, он соскользнул с бочки и скрылся за ней. Андре остерегался смотреть ему вслед. Но уж лучше бы он следил, чем скучливо глядеть в землю. Ничего хорошего из этого не вышло. Возле него под ближайшей бочкой в бледном остатке профильтрованного света что-то блеснуло. Для Андре нагнуться и поднять золотой было делом непродуманного побуждения. Он тотчас же пожелал совершить обратное действие, но побоялся выдать себя, не зная, куда деть монету, и вернувшийся Балтазар тотчас углядел ее у него на ладони.

– Это что такое? – Непривычный голос, никогда у него не слышанный. Внук, застигнутый врасплох, начал подыскивать отговорки, но отбрасывал их одну за другой.

– Я случайно нашел ее у себя. Это память, спроси Артура. Нет, дедушка, нет, мой добрый Балтазар. Монета лежала под бочкой. Вот здесь! – При этом он вскочил на ноги, положил золотой на прежнее место и затих, разрываясь между чувством вины и желанием расхохотаться.

Но последнее у него скоро пропало: добрый Балтазар сделался поистине грозен.

– Меня обокрали! – завопил он ужасным голосом. – Здесь никогда не лежало золото! – вопил он, противореча самому себе, но ему было уже все равно, он вел себя так, будто терять больше нечего, пристойность и ту нет. Рухнув на оба колена, на живот даже, старец к великому ужасу внука ощупывал каменные плиты, его скрюченные пальцы проникали во все щели между ними, выскребали грязь и подвергали ее тщательному досмотру, хотя горло при этом издавало кашель и хрип.

Все совершалось точно и неправдоподобно, как во сне. То, что всегда присутствовало в смятенном уме внука, страшный сон о Балтазаре, осуществлялось точно по программе. «Сейчас он вскочит, – подумал Андре. И впрямь словно ветер поднял старика с пола. – Сейчас он свернет мне шею!» И старик растопырил руки. Андре пригнулся и тем избежал захвата. «Но он может запереть меня здесь, как Ирену наверху». Эту мысль он произносит вслух, чтобы проверить точность сна на заключительные намерения и, насколько это возможно, придать ему другой ход.

– Если ты меня здесь запрешь, я выдую все твое хорошее вино.

– Вино? – переспросил старик, внезапно обессилев, словно проделал долгий путь. Он провел испачканной ладонью по лбу. – Я уж вижу, что чего-то не понял, – стыдливо признал он и, закрыв глаза, стал дожидаться добрых слов. Юноша проник в душу старика и был тронут. Все пустые обвинения, которые еще выскажет бедняга, призваны оправдать его и миновавший кризис: вот и все, чего он хотел, и Андре с этим согласился.

– Здесь побывали воры, – утверждал старик.

– Ну конечно, дедушка, – отвечал внук.

– Ты знаешь мой подвал, я сразу это заметил, еще у входа.

Последние слова прозвучали смущенно, хотя цель все еще оставалась другая – выразить недоверие.

– Мой добрый Балтазар, – заговорил внук. – Не забывай, до чего я прост. У меня недостало бы ума, чтобы в свое время открыть твои замечательные погреба. Нет и нет. Но вот у кого достало бы?

– Архитектор? – скромненько предположил старик.

– Об архитекторе не будем. Зачем искать так далеко? Тут ближе всего твои люди. – И когда старик растерянно заморгал в ответ, повторил с нажимом: – Твои люди, которые и вообще частенько к тебе наведываются. Или, вернее сказать: тебе являются. В желтых каретах, коль скоро это не продолговатые черные.

Потрясенный Балтазар глядел на него не мигая:

– О чем я только думал?! Ребенок должен произнести решающее слово.

Он начал метаться по узкому проходу взад и вперед.

– Ну конечно, им надо слегка поразмяться после столь долгой неподвижности. Они единственные, кто может невозбранно пользоваться световым колодцем, чтобы проникнуть сюда, не говоря уже о том, что двери им не помеха.

У старика сделался по-настоящему счастливый вид. К сожалению, ему мешало одно неустранимое противоречие. Он вдруг остановился и сказал жалобно:

– Но ведь они не воруют.

Андре испытал чувство великого облегчения; препятствие оказалось никакое не препятствие.

– А разве они что-нибудь украли? – удивился он и показал монету. – Вовсе нет. Они просто заплатили за выпитое.

– За выпитое, – протянул изумленный Балтазар. Привычная уверенность все-таки его покинула. Предшествующее буйство сменилось тупым оцепенением, и внук со все растущей тревогой отметил это. Требовалась срочная перемена воздуха.

– Ну, бери же, и пойдем отсюда.

Старик слезливо покосился на золотой. Потом вдруг схватил его и запрятал в складках одежды.

– Тебе пришла отличная идея, дитя мое. И за это тебе будет когда-нибудь принадлежать все мое вино. Ты не жалкий авантюрист, ты – нет. Вот твой отец, он кончит свои дни в богадельне. А ты получишь наследство.

– Виноторговлю, – подытожил Андре, – в день Страшного суда. Но представь себе, а вдруг они тогда снова устроят войну. От людей этого вполне можно ожидать. И тогда одержавший победу враг выпьет весь твой погреб.

– Ничего надежного на свете! – простонал Балтазар. – Пойду лягу.

Он явно спешил. Он устремился к лестнице, опережая внука, и, несмотря на дрожь в коленях, быстро вскарабкался по ней, снял запоры с первой двери, оставив ее открытой настежь в единственном желании поскорей достичь второй. Из нижнего подвала за скороходами следовал остаток умирающего света, не то как мог бы внук, поспешая за дедом по замысловатым переходам обширного подземелья, достичь цели.

Здесь уже можно было считать ее достигнутой. Андре споткнулся на невидимых ступенях, Балтазар же миновал их неслышно, как и положено духу, каковым он себя мнил. Отлетел последний засов, щелкнул замок с секретом, шкаф передвинулся. Хозяин дома Балтазар сделал более того, он даже приоткрыл перед гостем выход на улицу и через некую щель выпустил его. Когда Андре обернулся, он увидел лишь грубую кладку, шероховатый камень да зубчатую трещину через весь слепой фасад.

Затененная улица, такая печальная несколько часов назад, теперь ослепила его, суля спасительный выход к счастью. Первым делом он подумал: «Стефани. Только Стефани, – подумал он. – Была бы она рада унаследовать винный погреб? Открыл бы он ей больше, чем мне? Я считаю: нет. И одновременно считаю: да. Все мы ничего друг о друге не знаем.

Мог бы я утверждать то, до чего совсем недавно дотрагивался собственными руками? – Он оглядел свою руку, по ней бежал паук, но от золотой монеты не осталось и следа. – Полагаю, мне известно, чем сейчас занят Балтазар. Он ведь не стал закрывать второй подвал. Значит, ясно: он повернет назад. Могу предсказать, что будет дальше. Кстати, когда он готов был наброситься на меня, он ведь всего лишь следовал моему же внушению. Или, наоборот, я опередил его мысли? Нет, и хотя я знаю, чем он сейчас занят там, внизу, я так не думаю. К сожалению, это вряд ли пойдет ему на пользу».

Покуда в общем-то весьма симпатичный внук своего деда вышел на освещенное место и с каждым шагом все больше забывал про деда, сам Балтазар давно уже находился при самом себе и своих драгоценных бочках. Он выбивал одну затычку за другой и из каждой бочки изливался поток золота. Золотые монеты катились по его благородным, запачканным рукам, стекались в лужи желтого цвета, горы золота росли, и он опустился среди них на колени.

Он купался в металле, он вздымал твердые волны, давал им стечь по своей хилой, но полной блаженства груди. Ни одно горячее вино не опьянило бы его так, как это холодное прикосновение. Мистически возвысясь тайной своего культа, он затянул величальную песню, однотонно гудя себе под нос, подобно доисторическим жрецам:

– Хвала тебе, мое золото! Ты одно пребудешь в веках. Золото мое, тебе пою я хвалу, лишь ты не предашь и не изменишь. Ничто не убережется от жизненной отравы, лишь ты! В смерти я обниму тебя и увлеку за собой.

Он лег на спину и вытянулся, но ток подземной реки увлекал его, и ему мечталось: навсегда, никогда более.

– Золото! – выдохнул он и ощутил усталость, большую усталость. – Будь ты вином, я выпил бы тебя до дна. Женщины – я любил их, пока они не становились уродливы. Беговые лошади у меня околевали, люди меня обманывали, как заведено. Дела лишили меня всего состояния, им подвластен невзрослеющий Артур, которого я по ошибке назвал в честь некоего философа. Ибо мудр был я один.

Уже засыпая, влюбленный лепетал:

– Золото, о мое золото, забери меня отсюда. В тебе я хочу быть погребен, жить с тобой вечно и неизменно. Бессмертие есть лишь у тебя, о золото!

VII. Ныне здравствующие

К вечеру, из вящего почтения к гостям, Артур облачился в красный фрак. Он встречал их на верхней площадке величественной лестницы, которая, казалось, свободно парит в воздухе. Ее опоры – всякий раз по две с каждой стороны – были снизу и доверху унизаны многосвечными канделябрами. Те, кто увлекается подсчетами, старательно прикидывали общее количество свечей. Но тщетно – им так и не удавалось получить сколько-нибудь точный результат.

В зависимости от значения того либо иного гостя хозяин спускался ему навстречу, максимум – на семь, минимум – лишь на одну ступеньку. Людей искусства он приветствовал не сходя с места, но зато сердечно. Делал он, впрочем, и исключения: для тенора Тамбурини, которому достались три ступени, а также при появлении певицы Алисы, когда ему пришлось спуститься до самого низа. Правда, Алиса сама там остановилась, вперив в него пристальный взор. Впрочем, вынудить его протянуть ей руку она так и не сумела.

Эта честь выпала на долю княгини Бабилиной.

– Княгиня Анастасия! – восторженно вскричал Артур и тем действительно пробудил интерес собравшихся. Он сбежал вниз до самого конца лестницы, дабы препроводить мадам Бабилину наверх. Склонясь над перилами, банкир Нолус и его сосед обменялись наличествующей у каждого светской информацией.

– Тут без подделки. Одна из последних гранд-дам предвоенной поры.

Второй господин, сверхважный военнопромышленник, был наделен отменным слухом. Еще на лестнице княгиня спросила:

– Ну, уговорено? Буду я петь Кармен?

Импресарио успокоил ее:

– N'en doutez pas, Madame[17]17
  Не сомневайтесь, мадам (фр.).


[Закрыть]. Генеральный директор изнывает от нетерпения услышать вас.

Обращаясь к деньготорговцу, сверхнасущный изрек:

– Насчет Кармен ей надо очень и очень поторапливаться. Сколько вы дадите ей лет?

– Лет вообще никаких, – отвечал Нолус, – зато средства оплачивать свои прихоти.

Военнопромышленник задумался.

– Я начинаю понимать, каким образом сегодня, несмотря на сверхважные требования времени, еще находится место для нового учреждения искусства.

Нолус, обнаруживший между тем других знакомых, на прощание подарил собеседнику еще одну мысль.

– Да и вы, почтеннейший массовый убийца, в самом непродолжительном времени с восторгом ухватитесь за возможность выкинуть на культуру свои кровавые дивиденды. Вы просто созданы для ассигнований на нашу Оперу.

Президент треста солиднейших оружейных заводов поглядел вслед банковскому деятелю и подумал про него: две пары новых ботинок каждый день, так далеко он зашел в отчаянном стремлении поддержать свое реноме. Интересно, сколько ему еще отпущено времени? Печально видеть людей, которые ставят на женщин, вино и пение. Век принадлежит мужчинам!

Даже если допустить, что каждый из собеседников верно оценивал опасности, грозящие другому, ближайшая все-таки подстерегала промышленника. Он встретил киношлюху, которой Бог судил стать кинозвездой под его покровительством. Артур при своем красном фраке уже приступил к осуществлению начальных стадий плана касательно этих двоих.

Все еще ведя под руку княгиню, он направился через обшитый панелями аванзал в парадную залу: бело-золотой букет свечей перед каждым из высоких узких зеркал. Красные, очень низкие и широкие диваны расположились между пятью окнами, чьи шторы колыхались, будто облака. Наверху же они мерцали и расплывались благодаря непрямому верхнему освещению, которое, кстати, самым выигрышным образом озаряло собравшихся. Вдобавок источник света можно было при желании поворачивать.

Так, словно для них это была родная стихия, передвигались усыпанные мерцающими звездочками, мягко вплетенные в подвижные струи света промышленники различных рангов и сфер, начиная с мебели и поднимаясь к стали, туда, где уже являет миру свой приятный лик государственная власть, если, конечно, пренебречь тем, что лик этот медный.

Устроитель вечера с помощью световых эффектов приукрашивал эти столпы общественной власти: он сглаживал самые острые углы и придавал тупым либо жестоким лицам некоторое подобие благожелательности и радости. Но главное: Артур и в себе пробуждал готовность выказывать им всяческое подобающее почтение, сохраняя при этом в глубине души сдержанную иронию. Впрочем, он счел повелителя Консервного концерна лицом достаточно значительным, чтобы, потратив на это дело несколько минут, передоверить ему Бабилину. Надо же было в конце концов как-то от нее избавиться.

Но сама княгиня рассудила по-другому. Незаметно, возможно, даже и ненамеренно, она стиснула его локоть. И он последовал ее духовному руководству скорее даже, чем физическому. Внезапно она остановилась перед тенором Тамбурини, который ничего иного и не ожидал.

– Княгиня, – произнес он великолепным голосом, что сделало ненужным церемонию представления. Поди знай, где им – и уже давно – доводилось встречаться.

Артур поспешно отступил. Эти двое, единственные почти в самом центре зала, имели престранный вид: она – высокопоставленная дама былых времен и соответственного роста, он – на две головы ниже, между плеч едва заметный горб, и, однако же, именно он был здесь большой человек. Красивой рукой физически ущербного он выразил свое полное благоволение. Она и впрямь согнула колено – незавершенный реверанс.

Совершенно удовлетворив свое чувство стиля, импресарио, с другой стороны, испытывал тревогу при мысли о гонорарах знаменитого певца. Почти столько же, сколько заплатит она за право изображать Кармен, придется заплатить за то, чтобы другой разжал зубы! Но времени предаваться тяжким мыслям у Артура не оставалось: им всецело завладели артисты и артистки.

– Маэстро! Профессор! – наперебой взывали они. – Вы опять не сдержали слова! В вашей ванной вы говорили совсем другое.

Все сознательно производили ужасный шум, каждый полагал, что настал именно его час, что именно его звезда стоит в зените над зданием новой Оперы, которое только еще предстояло финансировать. Предприниматель и не подумал просветить их на этот счет.

Он отыскал двух наиболее сильных молодых людей, чтобы натравить их друг на друга. Заявил, будто один из них перехватил уже наполовину составленный контракт другого, применив физическое насилие против служащего антрепренерской конторы. Намека, хотя и не совсем точного, вполне хватило, чтобы запутать обоих соискателей в беспредметное, но оттого не менее бурное разбирательство. Остальные, приняв сторону одного либо другого, взывали к профессиональной чести. Но Артура это уже не касалось. Он поспешил удалиться.

Впрочем, стая артисточек – «мои дипломированные шлюхи», как он их называл, – нимало не интересуясь вопросами профессиональной чести, продолжала его преследовать.

– Профессор! Я привела своего аккомпаниатора! Ты ведь, конечно, дашь мне сегодня выступить перед богатой публикой!

– Не то между нами все кончено! – грозили тем временем вторая и третья.

– Здесь так и разит золотом! – спокойно заметила развязная молодая особа. На фоне своих чрезвычайно шумных товарок она выглядела усталой и бледной. Заученная бледность усиливала действие накрашенных глаз, равнодушия, которое казалось бесстыдным, и огромного рта. Толстые губы невольно хотелось сравнить с широкими красными диванами. Поза особы была нарочито небрежной. Она искусно демонстрировала несоответствие между хрупкими бедрами и пышной грудью. Узкие округлые ноги казались тем длинней, чем меньше она поднимала свои напудренные плечи.

Знаток женщин, Артур тотчас угадал в наигранной хрупкости немыслимую силу, которая только и ждет податливой жертвы. А жертва была под рукой. Не кто иной, как сверхважный военнопромышленник в небольшом отдалении жаждал, покамест нерешительно, но пылко, должного применения своим силам на обреченной позиции. Пусть и получит желаемое. Но если даже третье лицо могло постичь его состояние, то уж сама Цирцея давно его вычислила, и ее напускное неведение было сплошной хитростью. На деле она подставила его мутному взгляду все, что могло сыграть какую-то роль.

Неумолимый вершитель судеб, которых он не подсчитывает и не знает, встретился здесь наконец со своей судьбой: и она будет беспощадна, эта судьба. Он еще не осознал, что темным своим нутром размяк и вызрел для того, чтобы покинуть благородную супругу, самое супругу в совокупности с ее традициями, которые берут начало восемь десятилетий назад – от измазанных угольной пылью предков на угольных баржах, впрочем, и теперь эти традиции играют не последнюю скрипку во всеобъемлющем контроле горнорудной промышленности. От собственного семейства с его славным родословным древом, от дедушки-гомосексуалиста, от благосклонности кайзера – от всего этого ему придется отречься.

Более того, комплекс предприятий, можно сказать, государственного уровня, где генералы и президенты, загодя обогатившись на поставках, после официального выхода на пенсию продолжают служить еще более прибыльно, нынешний владелец бросит под ноги Цирцее из грязных трущоб. Убежденный сторонник индивидуалистской экономики, ради которой он готов выжечь землю, спалить воздух и уничтожить органическую жизнь, он тем не менее еще попытается лишить наследства своих сыновей, уже пожалованных в бароны, почетных докторов, рыцарей à la suite[18]18
  Свиты (фр.).


[Закрыть], и как там их еще величают.

И все это ради какой-то девки. Уму непостижимо, но как сам импресарио, так и его актерка просчитывают на лихорадочном, страдальческом лице жертвы любой самый фантастический вариант, который может иметь место. Главную роль здесь играет актерка. Во-первых, она до сих пор не одарила промышленника ни единым взглядом, она и глядела, и мыслила своими атурами, на свой лад мыслила и ее задняя часть, чем рельефнее она обрисовывалась благодаря небрежной позе. Ее тело, включая сюда белый профиль, вполне обыкновенный нос и выпяченные губы, сознавало свои цели и свою власть: этот будет мой, с этим я сделаю что захочу.

Проницательность Артура была не столь высокой пробы, он и без того был хорошо осведомлен о положении некогда сверхважного, которого государство с недавних пор признавало лишь для вида. К нему уже вторгался государственный капитализм, его рабочие уже подлежали огосударствлению, в наблюдательном совете уже сидело государство, давая заказы самому себе, оно наполняло кассы и вновь их опустошало. Пройдет совсем немного времени, и оно национализирует предприятие.

Как предполагал гостеприимный хозяин, состарившийся должен судорожно цепляться за иллюзию своей незаменимости, схожие чувства у девчурки носят более здоровый характер. Перессорившись с власть имущими, по крайней мере мысленно пойманный в капкан, он, как лиса, под конец отгрызет себе ногу и уйдет. Бегство за границу, к спасенным отсюда миллионам, порой мелькает перед ним, как дьявольское наваждение, в которое он не верит. Пусть не верит, поражение неизбежно. «Нет, эта перворазрядная шлюха недолго останется при мне, он возьмет ее с собой, сперва в свою резиденцию, столько-то мне известно, а затем навстречу приключениям, о которых он на высоком уровне своего бытия до сих пор не имеет серьезного представления».

Лишь его нежная погубительница, Артура в этом уже заверили, может позволить себе и то, и это, и сверх того; она все выдержит с блеском и ни разу не удивится, когда дело подойдет к концу. Да и чего ради? Она не готовит случай, ей и без того хорош любой. Встреться ей этот холодный повелитель месяцев шесть-восемь назад, его взгляд скользнул бы мимо, и ее взгляд тоже. Тогда он еще не дозрел, задняя часть ее тела выказала бы ему пластическое презрение, вместо того чтобы, вот как сейчас, внушать надежду. Она дает точно тот повод, который ему нужен, чтобы покинуть платформу закона и порядка: outlaw[19]19
  Изгой (англ.).


[Закрыть], презренный пария, если вообще к нему не будет вскоре применимо жесткое слово «эмигрант». Пусть милость Божья хранит каждого. Боюсь только, что здесь эта милость останется невостребованной.

Артур! Время ли заниматься философией?! Впрочем, размышления, которым предавался Артур, ни на секунду не замедлили того, что ему надлежало делать. Артур и размышляет, лишь когда действует. За его красный фрак со всех сторон хватались самочки, которым он должен был помочь якобы затем, чтобы они могли петь.

– Лучше сперва помогите мне!

Обслуга состояла из четырех приглашенных официантов под началом хорошенькой, но несерьезной Нины. Она потеряла голову с самого начала, еще когда гостей всего лишь обносили напитками. Но позднее, когда настанет пора холодных закусок, она обретет потерянное. Нуждаясь в поддержке, Нина начала по всем прилегающим комнатам искать Андре, которого еще здесь не было. Всего хуже работали четыре наемника, ограниченные или, по их собственному выражению, подвергнутые «гандикапу» своими ливреями. Ради такого исключительного случая они были разодеты, словно лакеи какого-нибудь гранда, который, как можно предположить, сошел со сцены лет двести назад. Их парики роняли пудру на подносы с напитками, шербетами и конфитюрами, а подносы плясали у них в руках, ибо грубые белые перчатки не подходили по размеру.

Молоденьким подружкам хозяина предстояло как освежать, так и возбуждать полезнейших членов общества: хозяин дома наставлял их конкретно и без подмигиваний, а они понимали его с полуслова. Вот они уже упорхнули прочь, разметав свои милые фигурки по всему парадному залу, где заметно прибавилось гостей. По безмолвному знаку Артура возле него осталась лишь избранница судьбы.

С лицом, лишенным какого бы то ни было выражения, он зашептал:

– Мы оба в курсе и подразумеваем одного и того же. Он хочет избавиться от денег, затем и пришел. Он хочет побольше отнять у своих наследников; объяснения нас слишком далеко заведут. Ты ведь понимаешь, что никто не приходит сюда ради чистого удовольствия, вот и этот тоже пришел не ради одной тебя.

– Он меня уже обнаружил, – спокойно констатировала она.

– Совершенно справедливо. Но кто должен был открыть тебя до этого? И ни следа благодарности.

Она даже и не думала благодарить, от чего он, впрочем, решительно отказался.

– Что же я могу для тебя сделать? – небрежно спросила она.

– Для себя самой, – уточнил он, серьезно и холодно. – Подтолкни его финансировать новую Оперу! Чтобы он подписал чек на совершенно безумную сумму! – Сумма была названа почти неслышно. – А уж с ней, – подчеркнул Артур, – ты ведь девушка рассудительная, с ней пусть соотносятся и те финансовые безумства, которые он потом совершит ради тебя.

– Понятно, сначала он должен иметь возможность делать вид, будто содержит искусство, а не шлюху, – четко отпарировала она.

– Ну, так беспардонно я бы это не выразил, – согласился Артур. – На деле я торгую искусством, а вовсе не тем, на что ты намекаешь. Со своей стороны ты сделаешь грандиозный бизнес как певица. Тогда как просто poule de luxe достанется лишь безделица и ничего больше.

– Кому-кому? – полюбопытствовала она.

– Дорогой шлюхе, – перевел он, – а теперь ступай, и да будет с тобой мое благословение. Но не прямиком! Чтоб он сперва истомился.

Она уже повернулась спиной к Артуру. И эта спина выражалась совершенно однозначно, она говорила: «Ну и глуп же ты, старый сводник, со своими излишними советами».

Ах, если бы на войне и в жизни все протекало по заранее намеченному плану! Но одна некрасивая молодая особа подслушала их разговор. Гадкий утенок, она при всем своем даровании уже твердо знала, что ей на роду написано никогда не стать лебедем. Не было у нее в распоряжении никаких чар, и большой голос ничего тут не менял.

Многое зависит от эпохи и ее обычаев. В эпохе добросердечной, которая по всеобщему уговору привыкла считать бедность неразрывно связанной с благородством, наша Гадкая уточка забилась бы в угол, смиренно склонив голову. Зато здесь и теперь – о-ля-ля! – она вступила в борьбу. С подносом, вырванным из рук у другой, она прямиком направилась к сверхважной военной промышленности.

– Барон имярек, – заговорила она, – у меня для вас важная информация. Относительно дамы, о которой вы думаете.

И поскольку он поставил бокал с шампанским обратно на поднос – иначе тот выпал бы у него из рук, – наша Гадкая уточка лишь тут осознала всю меру своей дерзости. И потребовала с него взнос в свою пользу, на что тотчас получила согласие. Засим она с большей или меньшей степенью достоверности поведала о заговоре агента и его очаровательной соучастницы. От себя лично добавив, что оба заговорщика якобы над ним насмехались, чему он, правда, не поверил. Над богатыми не насмехаются, его вожделения почтенны, каких бы денег они ему ни стоили.

Уж скорей у него вызвали испуг дальнейшие откровения о том, что избранница презирает его, что она положила глаз на всемирно известного автомобильного фабриканта, ибо она мечтает иметь десять автомобилей, и агенту было нелегко переубедить ее. Вот это торговец военным снаряжением счел вполне правдоподобным: танками божественную особу не соблазнишь. Он понял, что должен будет зайти весьма далеко на пути признаний.

Но Гадкая уточка просчиталась в том, что касается человеческой души. Вместе с подносом она удалилась. Ее демарш нимало не повредил вызывающей зависть товарке – скорее уж новой Опере. Впрочем, и этот урон можно было возместить, конечно, в том случае, если избранница судьбы приняла близко к сердцу наставления Артура. Придется ей еще искуснее распорядиться своими прелестями, и она вооружена для этой цели, благо происки Гадкой не ускользнули от ее внимания.

По дороге к намеченной жертве она наступила сопернице на ногу и попутно так сработала локтем, что все напитки с подноса пролились на пол.

– Тебе чего надо? – отозвалась Гадкая. – У меня нет ни отца, ни матери.

Те, кто рассчитывал на кулачную схватку, были разочарованы. Дамы просто разошлись в противоположных направлениях.

Однако, если хорошенько оглядеться, волнующих событий происходило и без того более чем достаточно: с первой же минуты взгляды привлекла певица Алиса, но она и до сих пор продолжала их притягивать. По объему внешней блистательности она была сопоставима лишь с президентами от мебели, обуви, машин и консервов. Серьезные статистические выкладки, возможно, выявят, у кого больше публики, кто больше обласкан прессой и радио – все президенты, вместе взятые, или единственная певица Алиса.

Совсем недавно прибыла признанная уже несколькими поколениями красавица Барбер. Первый же взгляд красавицы был брошен на певицу. Та, в свою очередь, тоже заметила Мелузину, и дамы глазами приветствовали одна другую. Дальнейшего сближения не последовало.

Подле такой матери в платье с золотой аппликацией и с роскошным вырезом на спине Стефани навряд ли могла привлечь к себе интерес. Она и не привлекла. С нее было довольно переступать стройными ногами и подставлять свое ясное, но отнюдь не мягкое лицо игре световых эффектов, а поскольку она отнюдь не желала казаться соблазнительной от мерцания звездочек и полосок, она впрямь сумела этого избежать. Девственно – разве сейчас снова так принято? – заключили каждый про себя пожилые господа.

Сама же Стефани заметила лишь то, чего не заметить было совсем невозможно: припозднившийся Андре описал у нее за спиной большую дугу, лишь бы не встретиться с ней лицом к лицу. Она с ним была вполне согласна; по причинам, до которых ей не хотелось доискиваться, она тоже постаралась бы избежать встречи. Все произойдет или не произойдет само собой. «Не надо торопить события!» – сказало обоим, Андре и Стефани, их чувство, на том и порешили.

Артур поторопился встретить Мелузину, но его рвение не бросалось в глаза.

– Все в порядке, – шепнул он, покуда со стороны казалось, будто он целует поднятую к его губам руку. Ее браслет, вещь единственная в своем роде, до такой степени сверкнул ему в глаза, что он их даже закрыл. Руку дочери он потряс весьма энергично, причем не упустил случая слегка пощекотать ее ладонь. Стефани на это никак не реагировала.

Артур в общих чертах проинформировал банкиршу об удачном маневре с военнопромышленником. Он и впрямь мог считать его вполне удавшимся: на низкой красной софе, придя к большему или меньшему согласию, сидели жизненно важный и его равнодушная погубительница. По ней было никак не догадаться о затрачиваемых при этом усилиях. Она обходилась с ним как с юнцом, которого еще предстоит посвятить, а несчастный покорялся с превеликой охотой.

Стефани безучастно присутствовала при деловой консультации своей матушки. Беглый взгляд показал, что она относится к Мелузине со снисходительным состраданием. Правда, при этом она улыбалась, так что вопрос о серьезных предостережениях даже не вставал, дочь считала это бесполезным.

Под защитой сумятицы голосов Артур торопливо проговорил:

– Он подпишет любой чек. А остальных я заполучу после этого в ходе одной-единственной конференции.

Мелузина обронила устало, хотя эта усталость вполне могла быть напускной:

– Прекрасно. А что до предоставляемых гарантий…

Он перебил:

– По состоянию дел на сегодня, «Барбер и Нолус» не должны давать никаких гарантий. Это требовалось до моей удачной операции.

– Твоей? – переспросила Мелузина с еще более заметной усталостью. – Более чем заурядная особа там, на диване, действует на свой страх и риск. А ты ей доверяешь?