Текст книги "Смертельный нокаут. Уральский криминальный роман"

– Нет, – ответил Тагильцев.

– Если так, то прошу всех участников процедуры опознания подписать протокол.

Один лишь Тагильцев долго вчитывался в протокол. Остальные, в том числе и Шилов, подписали, не глядя. Понятые вышли. Как только за ними закрылась дверь, Шилов взревел:

– Что ты здесь делаешь, сучка?!

Егорова не моргнула даже глазом. Следователь сказал:

– Обвиняемый, ведите себя прилично. Вы – не дома.

Тагильцев недовольно покачал головой. Шилов же на замечание следователя не прореагировал.

– Теперь, – сказал Синицын, – переходим к другой процедуре, а именно: к очной ставке, которая проводится между обвиняемым Шиловым Евгением Дмитриевичем и свидетельницей Егоровой Еленой Сергеевной. Если у участников нет вопросов, то приступим, – вопросов ни у кого не возникло. – Гражданин Шилов, я повторяю свой вопрос: вы знаете женщину, которая сидит напротив вас?

Шилов буркнул:

– Не знаю. Никогда не видел.

Егорова возмутилась:

– Женька, ты чего несешь? Как это «никогда не видел»?

Вмешался следователь:

– Прошу всех оставить в стороне эмоции и отвечать только на мои вопросы.

– Извините, – сказала Егорова, – но он врет нахально, прямо мне в глаза врет.

– Гражданка Егорова, повторите ваши показания, данные следователю, по обстоятельствам, связанным с вашим знакомством с гражданином Шиловым?

– Пожалуйста. Десять раз могу повторить.

Она рассказала во всех подробностях.

– Сколько времени вы были любовниками? – спросил следователь.

– Около пяти месяцев.

– Почему расстались?

– Эта сволочь… простите, этот гражданин – не хозяин своего слова.

– Уточните, пожалуйста, что вы имеете в виду?

– «Мерс» обещал…

– Что такое «Мерс»?

– Машина «Мерседес»… Кинул, короче… Поэтому отшила… Нашел дуру.

– Гражданин Шилов, что вы скажете по этому поводу?

– Ничего, – буркнул тот.

– Как вас следует понимать?

– Отказываюсь от показаний.

– Хорошо.

– Как это «хорошо», гражданин следователь! – возмутилась Егорова. – Он не хочет признаваться, а вы соглашаетесь?

– Свидетельница, это его право. Лучше ответьте на такой вопрос: что вам известно по поводу истории с исчезновением Курдюкова?

– Я все рассказала на допросе.

– Проводится очная ставка, поэтому надо, чтобы вы повторили все, что вам известно.

Егорова повторила. Следователь спросил обвиняемого:

– Гражданин Шилов, свидетельница правду говорит?

– Лжет! От начала и до конца лжет. Это – подстава!

Тагильцев заметил:

– Присоединяюсь к мнению подзащитного.

– Господин адвокат, у вас есть вопросы к свидетельнице?

– Есть.

– Задайте.

– Гражданка Егорова, чем вы можете подтвердить свои показания?

– Насчет чего?

– Насчет того, например, что вы действительно были любовницей моего подзащитного?

– Мы трахались без свидетелей, – ответила Егорова. – Чем же я могу подтвердить?

– Значит, вы подтверждаете, что доказать ничем не можете?

– Вы хотите сказать, что я всю эту историю придумала?

– На это смахивает, – подтвердил Тагильцев и усмехнулся.

– Но зачем?

– Из мести.

– Простите, но я вас не понимаю: если мы не знакомы, то какая может быть месть?

– В этом и надлежит разобраться следствию. Возможно, вас кто-то нанял. Хорошо заплатил.

– Гражданин следователь, но я оскорблена! Я – не лгунья! В конце концов, если хотите убедиться, что я не лгу, что я действительно слишком хорошо знаю Шилова, то вот вам доказательство. У этого самого Шилова чуть выше колена на правой ноге есть родимое пятно, с пятикопеечную монету. Хотите убедиться?

– Господин адвокат, если хотите убедиться, – поддержал следователь, – то попросите подзащитного показать это интимное место.

– Воспользуюсь вашим советом, – Тагильцев встал, подошел к подзащитному. – Евгений Дмитриевич, разреши убедиться, что свидетель лжет.

– А, пошел ты…

– Отказаться оголять свои интимные места – его право, – разведя руками, сказал адвокат и вернулся на свое место. – Да и это ничего не значит. О наличии родимого пятна свидетельнице могли подсказать.

Синицын спросил:

– Вы кого-то конкретно имеете в виду?

– Нет. Всего лишь гипотеза, но она нуждается в проверке.

– Ах, так! Ах, вот оно как!.. Гражданин следователь, я не хотела… Но меня вынудили, – Егорова порылась в сумочке и достала цветную фотографию десять на пятнадцать, протянув следователю, сказала. – Убедитесь. Фотография – не лжет. Синицын взглянул и отложил в сторону. На фотографии были двое: свидетельница и обвиняемый – в чем мать родила и в постели.

Следователь спросил:

– Как была сделана фотография?

– Обычно. Мы поставили камеру в соответствующий режим…

– «Мы» – это кто?

– В основном, он, то есть Шилов. Он наводил и устанавливал значения, а я лишь советы с постели давала.

– Что вы скажете по этому поводу, гражданин Шилов?

– Ничего.

Следователь сказал:

– Прошу адвоката ознакомиться с фотографией.

Адвокат взял, повертел в руках и вернул.

– Обычная фальшивка.

– Как это «фальшивка»! – рассвирепела свидетельница.

– Успокойтесь, – сказал следователь. – Проведем экспертизу, которой не будет сложно доказать, что фальшивка, а что нет. Фотография, как вещественное доказательство, приобщается к уголовному делу.

– Следовало бы прежде сделать экспертизу, – сказал Тагильцев.

– Ошибаетесь, господин адвокат. Сначала надлежит признать за вещественное доказательство, проходящее по делу, а уж потом дается следственное поручение экспертам.

– Я высказал свое мнение, господин следователь.

– Гражданин Шилов, еще раз прошу вас сказать, вы подтверждаете все сказанное свидетелем или нет?

– Нет.

– Хорошо. Тогда на этом очная ставка между Шиловым Евгением Дмитриевичем и Егоровой Еленой Сергеевной считается законченной. Прошу всех участников подписать протокол очной ставки.

– Но, гражданин следователь, выходит, я зря приезжала?

– Почему?

– Но Женька все отрицает. Выходит, я его оболгала?

– Из этого еще ничего «не выходит», Елена Сергеевна. Все точки расставит суд.

Свидетельница воскликнула:

– Ну и скотина же! Мало того, что кинул, но он еще и выставляет меня лгуньей!

Вошли вооруженные охранники. Надев на обвиняемого наручники, вышли вместе с ним.

Тагильцев также встал.

– Мне нужна встреча с подзащитным.

Встал со своего места полковник Коротаев.

– Будет вам встреча. И в любое время.

Адвокат обратился к Коротаеву:

– А почему не вы проводили следственные действия?

– У вас есть претензии к ведению процедур? Если есть, оформите и передайте для приобщения к уголовному делу.

– Нет, но…

– Майор юстиции Синицын является полноправным членом оперативно-следственной бригады. Вас устраивает такое объяснение?

– Устраивает.

– Ну и ладненько. Расходимся по своим делам. Работы много, а времени мало.

Коротаев и Синицын вернулись в кабинет следователя. Коротаев предложил:

– Чаю?

– Спасибо. Я пойду обедать домой.

– Но чай – не обед.

– Все равно.

– Как хочешь, а я выпью пару стаканов.

– На здоровье.

– Юрий Еремеевич, – копошась над приготовлением чая, сказал Коротаев, – в ближайшее время я вынужден надолго отлучиться.

– Куда, если не секрет?

– В Нижний Тагил.

– Понятно.

– Здесь – вы остаетесь за меня. Впрочем, по сути, делать нечего. Остаются мелочи. Главное – теперь там.

– Горячо?

– Есть немного. Следователь Овсянников жалуется: запурхался, говорит. Зовет на подмогу. Поеду. Там выясняются новые обстоятельства. Появились новые фигуранты. Мои парни шороху навели.

Синицын спросил:

– Это правда, что на подполковника Фомина было совершено покушение на убийство?

– Чистая правда.

– Говорят, обошлось.

– Да. Помог счастливый случай и самоотверженность коллег.

– Рисковый мужик.

– Ты его знаешь?

– Конечно. Мы с ним работали по крупным уголовным делам. Рисковый, но честный.

– Да… – Коротаев налил в стакан кипяток и бросил пакет с чайной заваркой. – Упрямый… Никак не хочет пользоваться служебным транспортом. Ползает по городу на своих двоих или на трамвае. Говорит: ему так удобнее. Но так удобнее и грохнуть его.

– Это правда. Вы ему советовали?

Коротаев рассмеялся.

– Не только советовал. На следующий день потребовал, чтобы возле гостиницы, где мужики располагаются, постоянно дежурила машина; чтобы они в любой момент могли воспользоваться.

– Догадываюсь насчет его реакции.

– Да уж… Отправил машину назад. И предупредил, что если понадобится, то он позвонит.

– Демократ, – заметил Синицын.

Коротаев, снова рассмеявшись, поспешил уточнить:

– Но не дерьмократ, слава Богу.

– Согласен.

– Мне тут шептали на ушко: мол, с ним трудно ладить.

– Так… трудно?

– Что ты, Юрий Еремеевич, очень легко. Никаких разногласий. Ну… разве что мы расходимся во взглядах на причины покушения. Я говорю: сам виноват. Он мне в ответ: нам это даже на руку.

– Покушавшийся что…

– Дружок Шилова.

– Что, соучастник…

– Не убийств, – Коротаев, у которого явно улучшилось настроение, снова громко расхохотался, – а блядства.

– Я не понял.

– По бабам вместе шастали.

– А, вот на какой основе дружки?

– Хорошо, что лишь это их объединяет.

– Приятель-то вляпался.

– Пока мы ему предъявили обвинение в покушении на жизнь сотрудника милиции…

– Этого более, чем…

– Потом, правда, есть намерение переквалифицировать на статью триста восемнадцатую. Как-никак, но мужики не пострадали… Почти не пострадали.

– Иван Емельянович, ты говоришь во множественном числе? Разве покушались не только на Фомина.

– Видишь ли, хотели убить Фомина. Но в последний момент Фомина спас капитан Курбатов, находившийся неподалеку. Он бросился под колеса летевшей машины, оттолкнул Фомина, сам, совершив акробатический этюд, оказался на капоте машины и соскользнул на газон.

– Поступок Курбатова заслуживает награды.

– Согласен. Я написал представление начальнику главного управления генералу Воротову, но, боюсь, ничего из затеи не выйдет.

– Это еще почему?

– История связана с Фоминым.

– Ну и что?

– Воротов, говорят, недолюбливает Фомина.

– Причем тут это? Речь идет не о награждении Фомина.

– Да, но… Они увязывают… Неприязнь к одному отблеском падает на другого.

– Сволочи! – выругался майор Синицын. Он хотел от злости плюнуть под ноги, но, спохватившись, вышел в коридор.

3

У него сегодня выходной – это он сам для себя решил. Имеет он право или нет? Имеет, считает он, право хоть однажды посидеть спокойно в номере, подумать. Не может же он вечно носиться по городу как ошалелый. Не носись: никто не заставляет. Всяк работает тем, чем ему сподручнее: одни – руками, другие – ногами (например, он), третьи – седалищем, четвертые – мозгами, пятые – языком. Надо, полагает он, обязательно надо давать нагрузку, наряду с ногами, и извилинам, если оные имеются в наличии. У него? Немного, но есть. Значит? Пусть-ка потрудятся (он ухмыляется) во славу России. Авось, и чего-нибудь наработают. В гостиничном номере, кроме него, нет никого. Хорошо! Никто не зудит под ухом. Он сидит за столом. Перед ним – лист бумаги, в руках – красный фломастер. Неужто снова собирается он приняться за свое «художественное творчество»? Он по себе знает: чем бездарнее человек в определенной области человеческой деятельности, тем охотнее, тем с большим жаром берется именно за такую деятельность. Он – художник ни к черту! И это еще мягко сказано. Кроме каракуль и загогулинок, на бумаге ему ничего не изобразить. Ан нет! Вооружается фломастером и с серьезным выражением лица собирается удивить мир очередным «шедевром в области искусства». Пусть и абстрактного. Слава Богу, рядом нет Курбатова. А то ведь снова стал бы ёрничать: это что изображает господин подполковник; загадку криминалистам-графологам, что ли? Вечно его достает своими шпильками. Зазвонил телефон. Он встал, потянулся, нехотя, подошел к тумбочке, где стоит старенький аппарат.

– У телефона… Здравия желаю… Сижу, вот, кое-что творю… Не очень… Туговато думается… Синдром старчества… Это – когда внутри шестеренки с трудом проворачиваются и жутко скрежещут, аж в висках отдается… Всему свое время… ну… Дряхлею прямо-таки на глазах… Настоящая развалина… Какие преувеличения?.. Помнишь, какие мы были еще лет двадцать назад, а? Орлы! Идем, бывало, по улице, а девчонки всё пялятся и пялятся на нас… Понимаю, что, главным образом, на тебя, но, смею думать, иногда и на меня. Как считаешь?.. О, да: ты всегда был вне конкуренции. Известно: бабский угодник, дамский любимчик… Нет возражений: о деле так о деле… Слушаю… Понятно… Еще бы!.. Бельмо в глазу… Что ты! Меня уже ничто не волнует… И ни на что не обращаю внимание… Понимаю: в бумагах предшественника наткнулся и на мой рапорт… И хорошо… Скажу спасибо… Да?! Ну-ну… Значит, дал ход рапорту?.. И когда?.. Хорошо: получится одновременно… И что из того?.. Примет решение, как миленький, примет… Это Краснову удалось… Воротову? Ни-ког-да!.. Причем тут Курбатов?.. А-а-а… Я понял… Понял… Ничего тут не поделаешь: что позволено Юпитеру, того не позволено быку… Нет… Нет, говорю… Я же не дитя малое, чтобы капризничать по всякому поводу и надувать губки… Конечно… Если бы я себе цену набивал, то… Я же серьезно и давно навострил лыжи… К тому же подготовил, считаю, достойную смену… Буду рекомендовать… Нет, не рекомендовать, а настаивать, чтобы на мое место назначили старшего лейтенанта Самарина… С жильем?.. Понимаю, что проблема… Они – молодожены. Могут какое-то время и в общежитии, а там… Нет-нет! В этом я непреклонен… Буду требовать… Человек, как и деревцо, должен все время расти, а иначе захиреет… Я и раньше, сам знаешь, язык в задницу не засовывал: говорил все, что на уме… А сейчас… Да хрен с ними со всеми!.. Пусть остается с одними жополизами… Извини… Не люблю, а иногда все-таки вырывается неприличное словцо… Да… Работаем… Хорошо, что хоть он… Будь!.. До встречи на родной земле.

Фомин, закончив разговор с Чайковским, положив трубку, хмыкнул.

– Такие, брат, дела.

Он вернулся за стол и с прежним усердием продолжил «художественное творчество». Только сосредоточился и снова звонок.

– Черт, не дадут-таки поработать мозгами!

Встал и подошел к тумбочке.

– Да… Приветствую вас… Извини, приветствую тебя, Иван Емельянович!.. Так… так. Само собой… Да… Конечно… Все… Я рад… Нет, но, когда рядом… Я все понял… Хорошо, что заранее сообщил… Есть возможность подсуетиться… Полковой оркестр и почетный караул… А как же!… Будет тебе номер… Постараюсь, чтобы рядышком… Да… С гостиничным начальством у меня почти дружеские… Никаких проблем… Обижаешь, Иван Емельянович… Это не труд, а удовольствие хоть чуть-чуть услужить хорошему человеку… Что, я не прав?.. Сижу… Пытаюсь соображать… Плохо получается… В голове моей опилки – да-да-да… Так… И как прошла очная ставка?.. Ну, это так естественно… В его положении ничего другого не остается… Но это с точки зрения здравого смысла… Это с нашей колокольни… У него другая логика. Он, отказываясь отвечать, думает, что облегчит свою участь… Вот именно: лишь усугубляет… Не всегда использование права, предоставленного Конституцией, может быть разумным… Адвокат мог бы подсказать… Тебе, возможно, не с руки, а мне… Могу здесь встретиться и переговорить с Тагильцевым… Мне ничего не стоит… А то бы мог… Хорошо… Но удлиняет процесс… Мы и без его участия придем к финалу… Ему от этого мало будет пользы… И правда: не наша печаль…

Фомин, положив трубку, снова за столом. Он чертит линии и ставит загогулинки. Он мурлыкает под нос:

– Ямщик, не гони лошадей… Мне некуда больше спешить… Так… Так… И еще так… Получается что? Замкнутый треугольник… Почти равнобедренный… В каждом из трех углов – по вопросу… Но то, что все эти вопросы имеют одно происхождение, – факт… Аксиома, не требующая доказательства… Мне некого больше любить…

Опять зазвонил телефон.

– Не буду подходить – и все.

Звонки не прекращались. Злой, как черт, подошел к телефону.

– Слушаю… Да, он самый… А кто это?.. Афанасьев?.. Что ему от меня надо?.. Он, может быть, и желает, но, зато, я – нет… Умоляет?.. Хорошо… Нет-нет, не в номере… Я спущусь… Поговорим в холле.

Фомин спустился в холл. Подошел к Афанасьеву, стоявшему неподалеку от охранника.

– Слушаю, – сухо сказал Фомин.

– Здравствуйте, Александр Сергеевич.

Фомин не ответил на приветствие. Он, посмотрев по сторонам, увидев возле витража диванчик, сказал, показывая рукой:

– Присядем.

Они присели.

– Я понимаю, что не заслуживаю прощения, но мой долг…

Фомин резко оборвал:

– Вы ничего мне не должны.

Афанасьев же, настроившись решительно, продолжил:

– Но мой нравственный долг обязывает попросить у вас прощения за все, что я сделал.

– Будем считать, что попросили прощения и выполнили долг. Что дальше?

– Александр Сергеевич, будьте милосердны…

– А вы были милосердны ко мне?

– Я – мразь, подонок! Но вы… не способны опуститься до моего уровня… Я причинил, как выражается мой адвокат, вам, Александр Сергеевич, большие нравственные страдания… Скорее, по совести, чем по закону, я хочу возместить моральный вред, нанесенный мною… Это тот минимум, что я могу.

– Скажите мне вот что: я заявлял какие-либо требования по возмещению морального вреда?

– Нет. Но…

– В чем тогда дело, господин Афанасьев?

– Я ведь могу и сам попытаться хоть как-то загладить вину. И это законом не осуждается, а, как мне сказал адвокат, приветствуется.

– Вы мне предлагаете взятку?

– Что вы такое говорите, Александр Сергеевич! Никакая взятка мне не поможет. К тому же я действую открыто… от чистого сердца… Я и судье дал обещание добровольно возместить вам моральный вред.

Фомин усмехнулся.

– И во сколько же вы оценили этот самый «моральный вред»?

– Прямо сейчас готов выплатить пятьсот тысяч рублей… Деньги при мне.

– Сумма приличная, но…

Афанасьев не дал договорить.

– Если сумма недостаточна, то назовите вашу: я согласен на любую, – Фомин отрицательно покачал головой. Афанасьев поспешил с новым предложением. – Шестьсот тысяч устроит? – Фомин снова покачал головой. – Восемьсот тысяч, а? Конечно, у меня таких денег нет, но я достану… Сегодня же, клянусь, достану.

Фомин усмехнулся.

– Господин Афанасьев, здесь торг неуместен.

– Но почему?! – в отчаянии воскликнул Афанасьев.

– Потому что мне ваши деньги не нужны – в любой сумме и в любой валюте. Не брал раньше, не беру сейчас, не возьму и впредь. Ваше предложение меня оскорбляет.

– Извините, но я не хотел вас обидеть. Повторяю: о том, что я буду предпринимать попытку хоть как-то загладить вину, сказал публично, в суде, в присутствии представителя городской прокуратуры.

– Это неважно, господин Афанасьев.

– Как это «неважно», если я действую в рамках закона? Я виноват, очень виноват… Готов нести за содеянное уголовную ответственность… Не отказываюсь… Но это не снимает с меня груз моральной вины… Вы должны понимать.

– Извините, Леонид Георгиевич, но никаких денег принять от вас не могу, – Фомин встал. – Думаю, что эту встречу пора завершать.

Афанасьев также встал.

– Я впервые вижу, чтобы полицейский и отказывался от таких денег.

– Это, по-вашему, хорошо или плохо.

– Это ведь как посмотреть… С одной стороны, хорошо, что есть в органах такие люди, как вы, Александр Сергеевич. Я раньше не думал, что они есть.

– Вы мне льстите.

– Ну, нисколько!

– Бог с вами, – Фомин хотел было уйти, но Афанасьев осторожно взял его за рукав рубашки.

– Извините, но вы хотя бы подтвердите в суде, что я пытался добровольно загладить вину?

– Если суд попросит об этом, то я обязательно засвидетельствую тот факт, что с вашей стороны была такая попытка, что она не увенчалась успехом не по вашей вине.

– Спасибо, Александр Сергеевич.

– Вам спасибо, Леонид Георгиевич, что вы столь высоко оценили причиненные мне нравственные страдания. Будет что вспомнить.

Фомин вернулся в номер. Он решил выпить кофейку. Но проклятый телефон (будто взбесился сегодня) не дал этого сделать.

– Слушаю… Привет, Дим… Слушаю внимательно… Понял… Понял… Понял… Тебе везет… А кому, как не тебе?.. Ты же у нас ответствен за экспертизы… Отличный результат… Да… У нас?.. Все нормально… Они рыщут по городу… Передам от тебя привет… Когда вернешься?.. Завтра утром?.. Пусть будет так… Нет, я не против, чтобы ты ночь провел в семье… Да… Зайди к Коротаеву и отдай лично в руки результаты экспертиз… Он?.. Был на месте… Звонил недавно… Ну, все! Конец связи.

Вернув трубку на прежнее место, Фомин от удовольствия потер руки.

– Чудненько получается. Итак, во-первых, спектральный анализ найденной детали кейса на месте взрыва показал: в этом кейсе находилось взрывное устройство; во-вторых, найденный документ в кейсе, изъятом во время обыска квартиры Шилова, был в руках Колобова (найдены его отпечатки пальцев); графологи подтвердили, что сделанные пометки на документе принадлежат также Колобову… Интересно… Случайность?.. Так, надо будет еще раз внимательно просмотреть видеозапись самой последней встречи Колобова и Шилова. И лучше, если просмотр сделать коллективным… Со своими ребятами… Они – моложе, глаз – острее. Скорее могут заметить мелкие детали.

4

В номере душно: на улице-то под тридцать. Фомин окно не открывает. Со стороны химкомбината тянется сизо-желто-черный дымовой шлейф. Ветер гонит на город, поэтому окна уж лучше не открывать: дышать совсем будет нечем. Фомин удивляется: как могли тагильчане привыкнуть к этой постоянной газовой атаке?

Послышался скрип двери. Фомин обернулся.

– А, это ты.

– Так точно, господин подполковник.

– Настроение, гляжу, приличное.

– А отчего ему быть неприличным?

– Кто-нибудь косо взглянул, например.

– Если я буду реагировать еще и на взгляды…

– На взгляды, Алексей, надо реагировать. Среди взглядов могут встретиться и такие, которые могут стать…

– Судьбоносными, что ли?

– Почему бы и нет? Парень молодой, видный, симпатичный, главное, умный…

– Столько качеств и в одном? Ты явно меня с кем-то перепутал. Я, пожалуй, знаю, с кем.

– С кем? – спросил Фомин, хотя заранее ответ знал.

– С Самариным.

– Кстати, Алексей: если уж речь зашла о твоем теске, то не грех будет посоветоваться.

– О чем?

– Меня посетила одна идея…

– Именно?

– Как ты отнесешься, если Самарин перейдет в УгРо области?

– Александр Сергеевич, откуда ветер дует?

– Я спросил и жду ответа.

– От меня ничего не зависит.

– А ты представь, что зависит.

– Обеими руками – за.

– Хороший ответ.

– А ты чего ждал? Парень честный, глазастый, видит часто то, что другие не видят. Вот-вот и юракадемию закончит, – Курбатов подошел к Фомину и строго приказал. – Глядеть мне в глаза и отвечать прямо: в чем дело? Звонило начальство и поделилось мыслями?

– Начальство, конечно, звонило, но не по этому поводу. Но начальство подтолкнуло меня к мысли поставить вопрос ребром.

– Выражайся яснее, господин подполковник!

– Я решил добиваться, чтобы на смену мне пришел он, Самарин.

– Ты это серьезно?

– Вполне. Своих решений не меняю. Пора, Алексей, давать дорогу молодым. Хватит. Настало время вам рыть землю носами.

– Еще передумаешь.

– Ни за что!

– Начальство попросит и…

– Бесполезно.

– А если хорошо попросит, как это уже бывало?

Фомин упрямо повторил:

– Бесполезно. К тому же, знаю, не попросит… На этот раз не попросит… И неважно…

– Что за настроение, господин подполковник?

– Обычное у меня настроение.

– Я тебе «обычное» настроение сейчас подниму до статуса «необычного».

– Да? И каким же это способом?

– Хорошей новостью.

– Попробуй, если так.

Курбатов сел за стол, напротив Фомина, чтобы следить за выражением его лица. Потому что по его лицу, считает Курбатов, можно прочитать все.

– Я нашел того, кого искал.

– Ты о племяннике Отрадновых?

– О нем. Парнишка хлипкий, поэтому с ним проблем у нас не будет.

– Ты видел, значит?

– Повидал. Поговорил по душам…

– Без рукоприкладства? – спросил Фомин.

– На глупые вопросы не отвечаю, – сказал обиженно Курбатов.

– Извини, Алексей, за глупую шутку.

– Извинения принимаю.

– Что он говорит?

– В двух словах…

– Ну, конечно, в двух словах.

– К нему однажды подкатил некий «кореш» по «зоне». Сказал, что ему на пару часиков нужны ключи от квартиры тети (это племянник Отрадновой Марии Александровны). Парнишка, естественно, спросил: зачем? «Кореш» объяснил, что им надо сделать кой-какую видеосъемку, а с балкона будет очень удобно.

– И он сразу согласился?

– Поупирался. Но ему пообещали хорошие бабки. Короче говоря, согласился на время взять запасные ключи.

– Что было потом?

– Он прочитал в газете об обстреле и все понял. Испугался. Затаился.

– Ему вернули ключи?

– Да. Вот эти ключи, – Курбатов небрежно их выбросил на стол.

Фомин почему-то осторожно их потрогал. Потом спросил:

– Изъятие оформил по всей форме?

– Конечно, – он достал из папки акт изъятия и протянул Фомину. – Убедись сам. Все остальные подробности – в рапорте.

– Ты задержал парня?

– Нет.

– Почему?

– Оставил на усмотрение следователя.

– А если смоется?

– Не думаю. Я предупредил, что он будет привлечен в качестве свидетеля по делу.

– Ты предупредил, чтобы тот (ради собственной же безопасности) не распускал язык?

– Александр Сергеевич, за кого ты меня здесь держишь, а? Чему, согласись, в юридической академии учат.

– В академиях не учился, поэтому не знаю… Не обижайся. Овсянникову доложил?

– Только что от него.

– И он?..

– Говорит, что заплюхался окончательно, что ему пока не до моего парнишки, что с ним, судя по всему, не горит.

– А ты что собираешься делать?

– Как это «что»?! Пойду дальше, по цепочке; дохожу до того, кто стрелял из гранатомета, задерживаю сразу и – в кутузку.

– Когда?

– Завтра же. Нельзя терять время. Если повезет, то к вечеру гранатометчик будет в «обезьяннике».

– Не порви штаны. Сильно широко шагаешь.

– Спасибо за предостережение. Оно, как всегда, очень своевременное.

– Я же пошутил, Алексей.

– А я что, по-твоему, делаю?

– Может, помочь?

– Я не из стыдливых, – Курбатов ухмыльнулся. – Потребуется – тотчас же прибегу к любимому шефу.

– Ну… не любимый… Скорее, уважаемый. Между мужчинами любви не бывает…

– Как это не бывает? – спросил Курбатов и громко расхохотался. – Еще как бывает.

– Я – про мужчин, а не про голубое сообщество в штанах.