Текст книги "Персона"

Глава 36

Фрэнк ошибался. У его Парижа, как он любил его называть, еще оставались от него секреты. Город утаил от него один из своих сокровенных уголков. Он распрощался, пообещав держать Эльгу в курсе, и спешно покинул головной офис французского филиала «Гугла».

Потом сел в машину, тут же связался с Лоране и в подробностях рассказал ей о полученной Эльгой открытке. Хотя след и не выглядел многообещающим, они все равно решили покопать в этом направлении, поэтому Фрэнк попросил прислать за открыткой Марион, чтобы она самым тщательным образом все проверила. Лоране, привычно проявив в своих действиях эффективность, сослалась на якобы полученный ими анонимный звонок о ноябрьских нападениях и за пару часов собрала небольшую армию. Полицейские, спасатели и даже сотрудники надзора путей сообщения – все как один хлынули на станцию-фантом, воспользовавшись проходом между Восьмой и Девятой линиями. Руководство Транспортного управления Парижа облегчило им задачу, передав старые планы, которые позволили эффективнее расположить в заброшенных коридорах представителей различных подразделений.

Фрэнк со своими людьми спустился вниз. Оказавшись в самом первом проходе станции, он поразился, до какой степени здесь наложились друг на друга различные эпохи. Несколько лет спустя часть перронов и залов отремонтировали. Армия спасения организовала здесь работу в рамках помощи бездомным. Фрэнк шагал по коридорам, не менявшимся с 1939 года, глядя на рекламные объявления возрастом без малого восемьдесят лет, расхваливавшие достоинства товаров, которые сегодня уже не существовали.

Вместо традиционных ныне бумажных афиш размером восемьдесят на сто двадцать сантиметров эту рекламу выкладывали из фаянсовых квадратиков. В ней просматривались стремление к эстетике и желание создать продукт, гармонично вписывающийся в окружающее пространство, даже когда речь шла о банальном объявлении. Реклама «Капиллогена» (средства против выпадения волос), «Майзены» (супы-пюре; удивительные на вкус сладкие блюда; густые соусы и незабываемые кондитерские изделия) или «Жавы» (жавелевой воды) забрасывали свои крючья с той же очевидностью, что и столетие спустя. В этом новом лабиринте коридоров и тоннелей, плохо освещенных или погруженных в гнетущий мрак, Фрэнк с помощью своей призрачной армии быстро отыскал то, о чем говорилось в послании.

Какой-то здоровяк из службы безопасности железных дорог, явно в восторге вырваться из повседневной рутины, заметил в нише, в направлении на юго-восток, прямо на путях, соединявших станцию Сен-Мартен с Восьмой линией, небольшую дверцу и вызвал подкрепление. Когда Фрэнку сообщили об этом по рации, он сразу же бросился туда. Железная дверь была высажена, и, судя по тому, что отметины на ржавчине выглядели совсем свежими, сделали это совсем недавно. Узкий коридор вел к нескольким залам, где в одних были навалены ржавые кровати, в других – столы и стулья. Столетие назад эта вереница помещений служила ремонтной мастерской железных дорог и использовалась для отдыха сотрудников.

Когда Фрэнк толкнул дверь, его поразили две вещи. Перед глазами тут же промелькнули часы, проведенные в катакомбах в поисках Тифен, и почти в то же мгновение в нос ударила невыносимая вонь разложения. Сомнений быть не могло – где-то в этих тоннелях находился полусгнивший труп. Такие эманации могли исходить только от туши размером с человека. Фрэнк запретил входить туда кому бы то ни было до прибытия экспертов. Десять минут спустя в дверь вошли Жиль, Марион и еще четыре специалиста из бригады криминалистов, одетые практически как космонавты. Они с ходу определили источник смрада. Фрэнк связался с Лоране, оставшейся на поверхности координировать действия различных подразделений, и сообщил об обнаружении объекта, ради которого они сюда пришли. Операция тут же превратилась в обследование места преступления экспертами-криминалистами.

Фрэнк тоже натянул пластиковый защитный комбинезон, перчатки, шапочку и маску, а потом вернулся в тоннель, углубился в него и вскоре добрался до последней комнаты, где Жиль устанавливал на штативах прожектора, чтобы ее осветить. Запах преодолевал все – защитные слои, маску и ментоловый гель под носом. Здесь поселилась смерть, и Фрэнку, пока он шел по этому коридору протяженностью пару десятков метров, к горлу несколько раз подкатывала тошнота. Он вошел в зал, теперь освещенный как днем. Скрестился взглядом с криминалистами, но те отвели глаза. Им не хотелось на него смотреть из страха выказать чувство ужаса, охватившее от одного вида того, что они обнаружили в этом преддверии ада. Он также увидел Марион, которая, присев на корточки, суетилась в углу комнаты.

Сначала Фрэнк даже не понял, что перед собой видит. Чутье раскодировало информацию раньше головы, и, когда комиссар стал анализировать ее различные аспекты, в его душе закипел гнев. Тот самый гнев, который он испытал пять месяцев назад, в тот ноябрьский вечер, когда они нашли Тифен. Маленькую женщину, запертую в собственном теле. Его мозг стал составлять план прямоугольного зала: около тридцати квадратных метров, пять метров в ширину и около четырех с половиной в длину. Низкий потолок еще больше усиливал ограниченность окружающего пространства. Интуиция подсказала Фрэнку посмотреть на пол, где виднелись пятна засохшей крови, по форме напоминавшие плевки, будто их отхаркивали с кашлем. Затем голова провела анализ предмета, возвышавшегося посреди помещения, – деревянной бочки размерами побольше стандартной. В крышке наверху виднелось отверстие, достаточно большое для того, чтобы просунуть в него футбольный мяч. Взгляд Фрэнка остановился на глазном яблоке, которое болталось на кости, соединенное с черепом зрительным нервом. Оно двигалось то влево, то вправо – только потому, что за эти клочки гнилой плоти вели непрекращающуюся борьбу черви и насекомые. У подножия бочки можно было заметить несколько инструментов и множество следов ног на пыльном полу. Справа стоял портативный электрогенератор и было разбросано несколько пустых канистр из-под бензина. В углу валялись консервные банки и пакеты из-под еды. Упаковки риса, фруктов в сиропе, пирожных, меда, бутылки с водой – все это наверняка накопилось за несколько недель. Комиссар сразу понял предназначение воронки, валявшейся среди пустых пакетов и консервных банок. Она была забрызгана кровью, а на наконечнике явственно виднелись отметины от зубов. Жертву насильно кормили, будто гуся перед Рождеством.

Обойдя помещение, Фрэнк заметил подключенный к генератору электрообогреватель. Его поставили так, чтобы он постоянно гнал поток горячего воздуха, вероятно, для повышения температуры воды, в которой находилось все тело, за исключением головы, точнее, того, что от нее осталось, – единственной возвышавшейся над ней частью. Тело, засунутое в эту тюрьму из дерева и воды, находилось чуть ли не на последней стадии разложения. Зрелище напоминало собой скульптуру memento mori, возведенную на пьедестал предвестием того, что здесь поблизости бродит смерть.

Когда Фрэнк собрал воедино все разрозненные фрагменты, у него получилась жуткая картина. Пытка продолжалась несколько дней, может, даже недель. В отличие от других пострадавших, эта жертва от нее умерла. Идентифицировать ее не представлялось возможным, от нее остался только скелет с немногочисленными клочками догнивающей плоти.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Фрэнк Марион.

– Напоминает так называемую «пытку кадкой», – ответила она, продолжая собирать образцы.

– То есть?

– Это такая средневековая пытка, когда жертве сначала делали на коже надрезы, а потом сажали в кадку с водой так, чтобы наверху торчала одна голова. Потом целыми днями кормили, не давая умереть. Со временем экскременты смешивались с водой, образуя месиво, от которого у несчастного воспалялись раны. Затем к пирушке подключались насекомые, сжиравшие его живьем, пока у него гнило все тело.

– Но это омерзительно! – ответил комиссар, которого объяснение сотрудницы повергло в растерянность.

– Да, в те времена это считалось одной из самых страшных пыток.

– И сколько человеку требовалось времени, чтобы умереть?

– В письменных свидетельствах той эпохи говорится о нескольких днях и даже неделях.

– Я даже представить не могу, что чувствует такой человек.

– Цель сводится к тому, чтобы довести разложение и боль до невыносимого уровня, – подлила масла в огонь Марион. – Насильное кормление и тепло призваны немного ускорить процесс. Представь себе человека, который изо дня в день чувствует, как разлагается его тело. Он видит, как его жрут черви, чувствует, как мертвеют гангреной раны, догадывается, что у него разрушается каждый орган. Наблюдать вживую гниение собственного организма – и в самом деле наказание немыслимое. Впрочем, если это наш «мститель», то здесь кое-чего не хватает.

– Ты имеешь в виду маску? – спросил Фрэнк, все еще не в состоянии прийти в себя от представшего его взору ужаса.

– Да.

– И правда, странно.

От садизма, с которым эту жертву предали смерти, у Фрэнка опять сорвало психологическую защиту, которую он считал прочной. Даже Ванно, и тот потерял дар речи, когда он вошел в дом 36 на набережной Орфевр и представил ему свой рапорт. Не кричал, не ругался, не сыпал угрозами в адрес комиссара или кого другого за то, что они вовремя не арестовали злодея. На него в мгновение ока вдруг напала немота. Он тоже не смог сохранить безопасную дистанцию между потрясением и чувством сострадания к телу неизвестной жертвы, превратившейся в воплощение ужаса в чистом виде.

После обнаружения трупа далее следовало установить его личность. Чтобы максимально ускорить этот процесс, Фрэнк задействовал все научно-технические ресурсы. В глубине души он, помимо своей воли, считал, что и так ее знает. Ее имя ему постоянно сообщал в крике инстинкт. Если хорошенько поразмыслить, то оно ворвалось в его мысли еще до того, как он вошел в тот зал на станции Сен-Мартен. Комиссар никому об этом не говорил, хотя и знал, что Лоране одолевает такое же предчувствие. Он увидел это в ее взгляде, когда спустился. Рапорт об идентификации трупа они получили через двадцать четыре часа. Для скелета, на котором осталось несколько обрывков плоти, настоящий подвиг. Фрэнк собрал свою команду и позвал Эльгу, считая, что она, имея к делу непосредственное отношение, вполне заслуживает знать, к чему их привела ее почтовая открытка. Как только все собрались, он открыл папку и показал имя. Все удивились, причем Эльга больше остальных. Все, кроме Лоране и Фрэнка, обменявшихся многозначительным взглядом. Слишком уж много противоречащих сигналов поступало им во время этой облавы. Слишком много для того, чтобы охотничий инстинкт каждого из них ничего не заметил. К несчастью, и он, и она не стали тратить время на то, чтобы поразмыслить об этих крохотных звоночках, которые в день, когда на них снизошло откровение, вызвали в их душах не столько ошеломление, сколько угрызения совести.

Определять человеческую натуру его научила мать. Аутизм обострял до предела ее внимательное отношение к любым деталям поз, интонаций, рефлексов и нервных подергиваний, присущих каждой живой душе. Теперь Фрэнк мог в общих чертах отнести человека к тому или иному типу индивидуальности по рукопожатию, приветственной фразе или манере стоять в очереди. Когда он пришел к Жюльет, в дом 21 на улице Коленкур, ему, чтобы получить те самые противоречащие сигналы, хватило нескольких минут. Прикрываясь невероятным самообладанием и спокойствием, девушка таила в себе что-то другое. Его инстинкт был категоричен, подсказывая ему, что в ее поведении недоставало какого-то важного элемента. Теперь он знал, что она присвоила себе чужую личность. Что же касается недостающего элемента, то это был страх. Она ни на миг, даже возражая, что поздний визит полиции вселяет в нее чувство тревоги, не выказала настоящего, зримого, осязаемого страха – он не промелькнул ни в ее взгляде, ни на лице, ни в душе, ни в движениях рук. Фрэнк эту интуитивную идею сразу отверг. У него не было ни достаточных доказательств, ни оснований ее в действительности рассматривать. Сознание от нее отгородилось, а разум дал яростный бой. В тот день он не прислушался к своему инстинкту. Посыл показался ему слишком нелогичным, он забыл, насколько были важны правила его матери. Смог бы он спасти чужую жизнь, если бы в тот вечер принял на веру иррациональное? Ответа на этот вопрос он не получит никогда. Но Фрэнк знал, что тот будет преследовать его до последнего вздоха.

«Палач с масками» занялся Калем Доу и продемонстрировал все, что скрывалось в его гнилой душе. Для Фрэнка наступило время опять погрузиться в расследование, начав все с самого начала. Теперь Доу больше не был его идеальным подозреваемым, центром притяжения всей его команды. Он превратился в последнюю жертву из пятерки, собравшейся на той фотографии в Канне. Филипп Сильва, Виржини Дебассен, Тифен Багдатис, Жюльет Ришар и Каль Доу – всех либо страшно искалечили, либо убили, всех постигла роковая судьба. На все элементы теперь следовало посмотреть совсем под другим углом. Сейчас Фрэнку надо было искать не мужчину за сорок, а молодую женщину, разменявшую третий десяток. Отныне ему предстояло найти не извращенца-нарцисса с садистскими наклонностями, но преступницу, укравшую личность у девушки, обладавшей удивительным физическим сходством с ней.

Глава 37

Задеть в моей душе человеческие струнки до такой степени, чтобы я могла ощущать эмоции, может не только мама, но и Том. Он пришел даже не в гнев, а в самую страшную ярость. В такие моменты ему не под силу себя контролировать. Когда я рассказала ему, что сделала, он меня чуть не ударил, но, к счастью, все же этого не сделал. Не знаю, как я на это отреагировала бы. Папа никогда меня не бил. Том просто кричал и крушил все, что попадалось под руку. Жертвой его злости стал даже телефон. Он схватил его и швырнул о пол с такой силой и остервенением, которых я раньше за ним не замечала. Я осталась бесстрастно сидеть на стуле, не обращая на него никакого внимания, что, надо полагать, снизило градус его исступления. Порой, в перерыве между двумя оскорблениями, он говорил, что любит меня. Видел во мне мать его детей. И ради меня был готов на все, на что угодно. Ему было не понять. Сам факт того, что он мог представить меня матерью, свидетельствовал о том, что он совсем меня не знал. Том видел во мне только то, что хотел сам. Я не мать и никогда ею не стану. И не любовница. Я принадлежу папе, а он никогда не позволит меня так поработить.

Мы окончательно расстались. Я позабочусь о том, чтобы мы больше никогда не увиделись. Это мой долг перед ним. Он относится к людям славным, к тем, кто преследует в жизни цель добиться процветания и счастья, создать семью, а затем передать детям исповедуемые им ценности. И не заслуживает, чтобы я навечно заточила его в своем мире. Он говорил мне, что собирается опять поехать в Соединенные Штаты. Надеюсь, так оно и будет. Что он быстро вернется в свои заснеженные горы, о которых так любит мне говорить. У меня такое ощущение, будто я их знаю. Будто наяву ощущаю, как в лицо хлещет холодный ветер, а от снега немеют руки. Наслаждаюсь чистым, прозрачным воздухом в легких и безмятежностью, царящей в гуще сосновых лесов. Спасибо тебе, Том, за то, что подарил мне все эти образы.

По бороздке, проложенной первой слезой, катится вторая. Они несут мне избавление. Эту новую для меня легкость трудно контролировать. Внутри у меня пусто. Там больше не осталось ничего от всех тех лет, когда я служила одному и тому же делу. Когда у человека исчезает единственная цель, вместе с ней исчезает и смысл жизни.

Еще одна причина, позволившая мне отыскать в себе немного человечности, связана с тем, что я осуществила в Париже. Мне удалось восстановить равновесие. Я отдала ей дань уважения, которой она вполне заслуживала. Теперь она может упокоиться с миром. Я посмотрела им в глаза, объяснила почему и наказала в полном соответствии с их собственными деяниями. В соответствии с их внутренней сущностью. Им я тоже напомнила, что они всего лишь были люди. Они действовали как хищники, но не знали, что такое настоящий хищник. Это маленькие котята, шастающие по водосточным желобам и тратящие свою ловкость на то, чтобы прятаться от собак на высоком дереве. В их разделенном на секции мирке они выступают в роли хозяев. Охота для них лишь игра. Они всегда грязные и заплывшие жиром. Я показала им, что такое охотник. И тогда настала их очередь превратиться в псов, в которых летят плевки. Я разрушила в их мирке все перегородки, и они в одночасье превратились в добычу. А потом сломала их и превратила в маленькие кусочки реальности, которую они так отвергали. Приговор им вынесло собственное тщеславие, я же послужила лишь инструментом. Теперь каждый из них будет страдать и ждать. Ждать, когда к ним в виде избавления придет смерть. Я молюсь, чтобы этого не случилось как можно дольше. Мне удалось гарантировать им жизнь еще на много лет вперед. Потому что я инструмент точный и эффективный.

Последний страдал меньше других. Не думаю, что это несправедливо. Просто ему пришлось в более концентрированном виде пережить собственное разложение. Я заставила его с головой погрузиться в наихудший кошмар. Папа мог бы упрекнуть меня в недостатке профессионализма. Я рисковала, хотя в этом не было никакой необходимости. Но должна была поступать именно так. Мне надо было видеть, как он умрет на моих глазах, как его мало-помалу будет предавать тело. Я была там каждую минуту и каждую секунду. Совсем рядом, всего в нескольких сантиметрах. И целыми днями смотрела ему в глаза. А когда наступил момент, когда исчезла его душа, я подошла к нему, к тому, что осталось от его телесной оболочки, и напомнила истину, которую от него напрасно скрывал его мирок. «Помни, ты только человек», – вот какие слова напутствовали его последний вздох.

Глава 38

Прошло еще несколько недель, во время которых Фрэнк рыл носом землю. Он еще раз просмотрел случаи всех жертв, побывал на местах преступлений, опять перечел показания всех свидетелей, акты криминалистических экспертиз и рапорты о проведенных операциях, но дело дальше так и не продвинулось. Да, они получили почтовую открытку, обнаружили тело Каля Доу, подвергли самому детальному изучению помещение, где он провел последние дни, долгими часами и днями вычерчивали все новые и новые схемы, но свежий след, несмотря ни на что, у них так и не появился.

Как-то утром Боске, заведовавший в доме 36 по набережной Орфевр антитеррористическим подразделением, назначил ему встречу в неприметном кафе в Восьмом округе.

– Привет, Сомерсет, у меня для тебя кое-что есть, – конфиденциальным тоном сказал он.

– В каком смысле?

– Ты случайно не ее ищешь?

Боске протянул ему снимок мнимой Жюльет, распечатанный с записи камеры видеонаблюдения.

– Откуда он у тебя? Я уже несколько недель не могу ее найти!

– Я так и думал. Американцы тоже ее ищут. Фото нам прислали они. Изначально предполагается, что она на них работает.

– На американцев?! Шутишь, что ли! Откуда у тебя эта фотография и эти сведения?

– Сожалею, но не могу ответить на твой вопрос…

– Не дури! Выкладывай, где ты ее взял.

Боске посмотрел ему в глаза. Его взгляд недвусмысленно говорил, что информация неофициальная и получена незаконным путем. Фрэнку от него больше ничего не добиться.

– Тебе известно, что именно связывает ее с американцами?

– Нет, я больше ничего не знаю. Только то, что они ищут ее так же, как и ты.

Фрэнк схватил этот новый фрагмент пазла и без промедления попытался приладить его к общей картине. Но ни края, ни округлости сойтись не пожелали.

– Бред какой-то… С какой, нахрен, стороны к этой истории причастны американцы?! – выругался он. – Где сделана фотография?

– Амстердамский аэропорт «Шипхол», она садится на самолет до Боготы.

– Колумбия! Кто бы сомневался… – задумчиво протянул он. – И когда?

– Девятнадцатого декабря. Ты что, знал про Колумбию?

– Да, она не раз фигурировала в этом деле. Во-первых, маски доколумбовой эпохи, предполагавшие прямую или косвенную связь с Латинской Америкой. Во-вторых, двойное франко-колумбийское гражданство Жюльет Ришар – жертвы, которую нашли в Италии. Наконец, несколько недель назад мы получили из Колумбии почтовую открытку, которая вывела нас на труп Каля Доу. Хотя уверенности в том, что это не ложный след, чтобы сбить нас с толку, у нас не было. У тебя с янки есть какой-нибудь контакт, чтобы выяснить об этом хоть немного больше?

– И думать забудь! У тебя не получится выйти на них с этой информацией. Я поделился ею с тобой по-дружески, но официально мы никогда об этой девушке не говорили и эту фотографию ты в глаза не видел.

С этими словами Боске решительно положил Фрэнку на плечо руку:

– Мы договорились?

– Договорились, – ответил комиссар. – Спасибо тебе. Откуда ты узнал, что я ее ищу?

– Увидел твой запрос в Интерпол и сопоставил с другими, неофициальными ориентировками, – сказал в заключение он.

Фрэнк по-быстрому распрощался с Боске. Он понимал, что у него теперь был только один способ раз и навсегда арестовать ту, что совершила в ноябре все эти кошмарные преступления. Комиссар связался со своим наставником, генералом Куро, и представил ему полный отчет о последних деталях расследования. Благодаря тридцати годам доверительных отношений он знал, что генерал с готовностью придет к нему на помощь, как уже не раз случалось раньше. Впрочем, для него все же существовал один ограничитель. Он никогда не стал бы впутывать Французское государство в деликатную историю. Куро объяснил, что устроить поисковую операцию в Колумбии без поддержки местной полиции и, конечно же, санкции американцев не получится. А в этой стране у Фрэнка не было достаточно прочных связей, чтобы получить такого рода разрешение или договориться с кем-то о взаимной услуге.

Через несколько дней Эльга вновь получила почту, на этот раз небольшую бандероль. В ней обнаружились старый блокнот и еще одна записка, написанная на вырванной откуда-то странице:

«Вы должны осознать, что сделали. Приезжайте, и я все вам расскажу».

Слова набросали от руки на листе белой бумаги формата А5, засунутом в небольшой блокнот в кожаном переплете. Почерк Эльга узнала сразу – именно им надписали почтовую открытку, которую она отдала Фрэнку. На конверте красовалось несколько международных почтовых штемпелей, в том числе опять же колумбийский. Она мигом, почти на одном дыхании, прочла дневник, затем позвонила Фрэнку. Тот предложил ей зайти к нему в офис, чтобы его передать. Эльга отменила назначенные на день встречи и отправилась в дом 36 на набережной Орфевр. Фрэнка она нашла уставшим и раздраженным. Он опять лишился значительной доли уверенности, обычно для него такой характерной.

Девушка даже увидела, что при виде нового послания и небольшого блокнота он побагровел от гнева. Фрэнк глянул на обложку в его руках и дрожал от одной только мысли, что его придется открыть. Его долгие месяцы преследовала одна и та же навязчивая идея, но теперь, когда он, наконец, мог утолить жажду, ему не хватало смелости. Комиссар провел пальцами по мелким, неровным трещинам. Затем вздохнул и посмотрел на Эльгу – вежливую и молчаливую.

Наконец он открыл блокнот. Все тот же элегантный, изящный почерк, что на почтовой открытке и в записке. Комиссар, не читая, пролистал несколько страниц. С каждой из них форма букв все больше приобретала отчетливость и точность. Блокнот старел, вместе с ним взрослела и женщина, исписывавшая его листы. В силуэтах букв и беглости руки он видел бег времени. Его взгляд задержался на финальной фразе, которой завершалась последняя страница: «Помни, ты только человек».

– Это что, дневник?

– Да, – ответила Эльга.

– Ее?

– Да.

– Вы его читали?

– Да.

– И что же?

– Прочтите сами, найдете в нем ответы на ваши «почему».

Фрэнк положил блокнот слева от себя, взял страничку и прочел послание. «Вы должны осознать, что сделали. Приезжайте, и я все вам расскажу». Даже не подняв головы, он чуть не перешел на крик:

– Это невозможно, Эльга! Нет-нет, вы слишком рискуете. – Затем немного помолчал и, наконец, добавил: – Мне надо прочесть этот дневник.

– Не торопитесь, я подожду за дверью.

Она встала, вышла из комнаты и устроилась за тем самым столом, за которым уже как-то провела после обеда полдня. Когда через час к ней вышел Фрэнк, краски гнева на его щеках, которую она заметила по прибытии, больше не было. Теперь лицо заливала смертельная бледность.

– Послушайте, – обратился он к ней, – я не буду ходить вокруг да около – это не что иное, как приглашение. Наша преступница хочет, чтобы вы приехали и встретились с ней. У меня сложилось впечатление, что у нее есть что вам рассказать, но исключать, что она посягнет на вашу жизнь, тоже нельзя. Я выяснил, на кого она работает, и вот уже несколько недель пытаюсь вылететь в Колумбию. Но если до сегодняшнего дня подобное представлялось невозможным, то этот дневник все коренным образом меняет. В Министерстве обороны у меня есть высокопоставленный контакт, который, вооружившись этим блокнотом, изыщет для меня возможность туда съездить. Если честно, я не хочу вас с собой брать. Думаю, что это опасно и что вам там не место. Более того, считаю даже, что там не место и мне, но, если я палец о палец не ударю, чтобы поехать за ней и привезти сюда, ее никогда не осудят за содеянное здесь.

Эльга молча слушала, как Фрэнк описывал ей всю опасность и непредсказуемость этого невероятного вояжа. И все внимала и внимала его словам, пока он пытался ее отговорить.

– Я не смогу гарантировать вашу безопасность! – гневно прогремел он, будто отец на дочь.

Она же подумала о своей жизни, о подруге Соне и просто сказала:

– Да, я еду.

Фрэнк согласно кивнул, словно знал об этом с самого начала.