Текст книги "Персона"

Глава 41

Воспоминания о раннем детстве пришли ко мне поздно. Почти пятнадцать лет я ничего не помнила о моей жизни до того, как в ней появился папа. Ни Джульетту, ни маму, вообще ничего. Пока мне не исполнилось двадцать лет, их попросту не существовало. Какой-то след сохранился только в подсознании, где-то там, куда не имел доступа папа.

Первой мне вспомнилась подготовка к празднованию нашего шестилетия. Праздник растянулся на два дня, 14 и 15 июля 1997 года. Мы родились ночью, я за несколько минут до полуночи, она через несколько минут после. Этот временной промежуток, бесконечно малый в масштабах жизни, разделил даты нашего рождения на целый день. День рождения у каждой из нас в итоге был свой. Для Мапирипана это стало чем-то вроде праздника, отмечаемого всей деревней. В именинах двух девчушек с золотистыми волосами участвовали буквально все. Все бабушки и мамы осыпали нас ласками, все дедушки и отцы защищали нас и оберегали.

Моя мама родилась на севере Франции и в начале 1990-х годов переехала в Колумбию. Она была соткана из идеалов и ярости. Ей еще не исполнилось и девятнадцати лет, а она уже вовсю рвалась сражаться в рядах революционных коммунистических движений, которые в те времена как раз достигли своего апогея. В Боготе мама вступила в группировку «М-19», названную так в честь событий 19 апреля 1970 года, где познакомилась с моим биологическим отцом. Они полюбили друг друга, а когда в следующем году она забеременела, уехали в Мапирипан, родную деревню биологического отца. Он стал учителем, а она – его женой с золотистыми волосами.

Помню, я с самого раннего возраста самоутверждалась, то и дело проявляя смелость и отвагу, в то время как Джульетта своей жизнерадостностью и нежностью могла растопить сердце любого взрослого. Мы были неразлучны физически и взаимно дополняли друг друга характерами. Я играла роль сына, стараясь доказать свою способность выполнять любые, даже самые трудные физические задачи. И очень рано научилась держать в узде страх, демонстрируя при этом решимость, чем мой биологический отец, должно быть, очень гордился.

Может, я его себе придумала? Этого я сказать не могла.

Джульетта выказывала интеллектуальные способности выше средних. Пока я лазила по деревьям, пряталась в лесной чаще и охотилась на грызунов, она научилась читать, писать и считать. Мне запомнилась улыбка сестры, которая никогда ее не покидала. Она смотрела на мир с удивительным идеализмом и заразительной радостью, озарявшей всех, кто был рядом, и согревавшей им сердца. У нее была удивительная способность стирать из памяти любые, даже самые суровые жизненные испытания.

Мою память Том вскрыл утром 15 июля 1997 года, тогда же ко мне вернулось и первое воспоминание. У меня немного болел живот, из-за всех этих пирожных и фруктовых соков, которые мы дегустировали накануне во время праздника. Вместе с деревенским плотником биологический отец смастерил мне лук, самый что ни на есть настоящий, подогнанный под мой рост. Я испытала в душе такую радость, которую, думаю, больше не чувствовала никогда. Я по глазам видела, что мама эту затею не одобряла. Ей не хотелось, чтобы шестилетнему ребенку дарили оружие. Что же касается биологического отца, то он знал, как я о нем мечтала и, несмотря на нежный возраст, вполне могла нести за это ответственность. Помню, что в тот вечер я уснула, положив его рядом на постель. Как же много он значил для ребенка, которым я тогда была. Колчан с дюжиной стрел, сделанных из того же дерева, был засунут мной под кровать.

Они заявились, когда мы накрывали в центре деревни банкетные столы. Джульетта в белоснежном платье носилась между ними со своей лучезарной улыбкой. Стараясь убить из лука крысу, я вдруг услышала, что меня, завопив, позвала мама. Она схватила Джульетту за руку и с такой силой потащила в дом, что я, услышав ее пронзительный крик, замерла на месте, так и не доведя до конца охоту на грызунов, а потом побежала к ним. Вокруг меня все с криками разбегались в разные стороны, стараясь укрыться от опасности, которую я пока не замечала. На ведущей к школе улице показалось несколько грузовиков.

Вслед за мамой и сестрой я вбежала в наш домишко, примыкавший к классу. Обнимая одной рукой Джульетту, она другой схватила меня и повела нас на кухню. Толкотня и крики на улице нарастали с каждой секундой, вскоре по ушам ударили автоматные очереди. Мама оттолкнула стоявший посреди кухни обеденный стол, быстро откинула ковер, и я увидела лаз. Чтобы открыть его, надо было потянуть за большое железное кольцо. Он вел в небольшой погребок, в котором хранились немногочисленные ценности и съестные припасы. Там еще оставалось достаточно места, чтобы в него могли скользнуть и мы.

Мама велела нам спрятаться, приказав ни под каким предлогом не вылезать и ни слова не говорить, что бы ни случилось, что бы мы ни услышали. Мне запомнился ее взгляд – преисполненный силы и ужаса. Крики снаружи теперь перемежались единственно залпами ружейной пальбы. У нее не было времени повторять дважды.

Перед тем как закрыть лаз, она посмотрела на меня и сказала: «Камилла, ответственность за сестру я возлагаю на тебя, защищай ее. Ни под каким предлогом отсюда не вылезайте. Ни под каким». Она закрыла люк, и на нас обрушился мрак. Мы услышали приглушенный звук ковра, который она положила на него обратно, не забыв вернуть на место стол. А перед тем как уйти, в последний раз сказала: «Я люблю вас, девочки мои». Больше я от нее в жизни не услышала ни слова.

Сегодня я пишу эти строки и смотрю, как она сидит в кресле и ждет смерти. Ее здесь больше нет. Борьба отняла у нее все, что можно, и разум решил ее покинуть. Том был прав: когда я оставляю на бумаге слова, мне это и правда идет на пользу. Перед тем как я воспользовалась тобой, как следовало, мой преданный друг, прошло двадцать лет, и теперь у меня нет сил остановиться. Через тебя я разговариваю с мамой.

Я нашла тебя в том погребе под кухней. Ты относился к ценным вещам – небольшой блокнот в кожаном переплете, в котором мама набросала несколько рисунков и записала пару стихотворений вкупе с политическими лозунгами. В нем оставалось еще много чистых страниц.

Джульетта без конца плакала. Мне приходилось постоянно ее уговаривать, внушая, что мы должны сидеть тихо и ничем себя не выдавать. Концепции охоты – смертельной игры между хищником и жертвой – она не понимала. Мы выступали в роли жертв невидимого хищника. Чтобы выжить, нам надо было стать им. До нас по-прежнему доносилось все, что происходило снаружи. Криков было меньше, но они становились пронзительнее и сильнее. Выстрелы звучали хоть и реже, зато ближе к нам. Еще я слышала двигатели грузовиков и голоса незнакомых мне мужчин. Не знала, что привело к этой панике, но понимала – мне поручили миссию защитить сестру.

В этой норе мы прождали несколько часов, может, даже дней. Наш дом неоднократно обыскивали. Когда мы слышали, как над головами шлепали по деревянным доскам шаги, как переворачивали стол, как рассыпали по полу содержимое шкафчиков, я каждый раз зажимала Джульетте руками рот.

Кроме того, мы улавливали обрывки разговоров. Какой-то мужчина задавал вопросы о «герильерос», затем воздух прорезали страшные крики. В наших жилах стыла кровь, мы скрючивались и тесно прижимались друг к дружке. Я не понимала, что такое «герильерос», и крики объяснить тоже не могла. Мы ждали. Ждали, сами не зная чего, но у меня была миссия. Потом я услышала, как вслед за другими закричала мама. Таким же криком, что и остальные, – пронзительным, жутким, не поддающимся контролю. От каждого из них мое тело пробивал разряд, как в те мгновения, когда Джульета со скрипом писала мелом на доске в классе моего биологического отца. Чтобы отчетливее расслышать вопросы мужчины, я напрягла слух.

– Где девочка-златовласка?

Он говорил о нас. Мне было страшно, меня обуял ужас, но воля оказалась сильнее. Я поняла, что он искал нас. Зачем? Этого я не знала, и никакой возможности выяснить, что он имел в виду, у меня не было. Мама вопила все тише и тише, вскоре ее пронзительные крики сменились хрипом. Я практически ее больше не узнавала. Вспомнила ее слова – «Ни под каким предлогом отсюда не вылезайте. Ни под каким» – и постаралась больше ничего не слышать. Все время, пока она заходилась криком, пока до неузнаваемости менялся ее голос, я снова и снова повторяла эти ее слова. Джульетта плакала. А в перерыве между рыданиями говорила, что ей надо помочь. Она не желала здесь прятаться, когда маме делали больно. Признав ее правоту, я решила выполнить оба моих обязательства – защитить сестру и прийти на выручку маме.

Мы с Джульеттой договорились: если я вылезу, чтобы помочь, сама она останется и, что бы ни случилось, будет прятаться дальше. Сначала она отказалась, но потом поняла, что другого способа заставить меня что-то сделать у нее просто нет. Наш спор прервали крики. Наконец она согласилась. Я вылезла из погребка, стараясь как можно меньше шуметь. Затем поискала в разгромленной кухне лук и стрелы, которые мне пришлось бросить перед тем, как забраться в нору. Ходила я на цыпочках. Выбравшись из подпола, я отчетливее слышала все, что происходило на улице. Наконец мое оружие обнаружилось под грудой переломанной мебели.

Мама лежала голой посреди площадки, служившей школьным двором. Жители деревни стояли на коленях со связанными сзади руками в нескольких метрах от нее. На их головы набросили капюшоны. Землю усеивали безжизненные тела. На нее орали несколько мужчин в форме цвета хаки, еще один бил. В лицо, в живот, куда попало.

Я осторожно, чтобы никто не заметил, выскользнула из дома и спряталась за бочкой, слева от дома, примыкавшего к школьному двору. От мужчины, который делал маме больно, меня отделяло каких-то пятнадцать метров. Помню, я понятия не имела, как ей помочь. Сегодня, конечно же, первым делом проанализировала бы окружающую обстановку. Просчитала бы телосложение, позицию и снаряжение каждого негодяя. Оценила бы уровень боевой подготовки, вес и то, в какой они пребывают форме. Вычислила бы время, необходимое мне, чтобы до них добежать, и им, чтобы на это отреагировать. Составила бы в голове план последовательных действий, позволяющий убить их так, чтобы они не успели даже повернуться. Добавила бы им совершенно лишнюю долю страданий, чтобы было неповадно другим. Сегодня я на все это способна. Даже вхожу в этом отношении в число лучших.

Но тогда я видела перед собой только великанов, которые били маму, а единственный способ сразиться с великаном сводился к тому, чтобы всадить ему прямо в сердце стрелу. Храбрости мне было не занимать, и в тот день я это доказала. Выхватила из колчана стрелу, сдвинулась в сторону на метр, чтобы расчистить сектор стрельбы, натянула тетиву, не торопясь прицелилась в сердце великана, который ее бил, и разжала пальцы. А во время выстрела, не отдавая себе отчета, закричала. Великаны, все как один, повернулись ко мне, и моя стрела вонзилась прямо в правый глаз палачу. На этот раз завизжал уже он – пронзительным, страшным голосом. Затем я услышала, как папа сказал:

– А, вот и ты!

Со временем, по мере взросления, все остальное из моей памяти стерлось. Я не смогла бы в подробностях описать мои последние мгновения в Мапирипане, последний взгляд на маму, чувства, которые я испытала при виде напичканного пулями тела моего биологического отца, и ужас в груди, когда папа увез меня с собой как трофей.

Они меня увезли, только и всего. Маму я в следующий раз увидела только несколько недель назад. Ни разу не была на могиле биологического отца, которого практически забыла, после того как его из моего сердца вытеснил совсем другой человек. А вот с Джульеттой все вышло совсем иначе. Она стала моей жизнью, единственной, которую я хотела прожить, единственной, обладавшей в моих глазах смыслом. Несколько лучиков солнца в неизбывном мраке, в который превратилось мое земное существование.

Еще я не могу обойти молчанием папу. Даже не знаю, что сказать. Он был моим палачом, но и моим защитником. Сделал из меня оружие, позволившее мне выжить. Он человек, которого я ненавижу и люблю. Именно он создал меня такой, какая я сейчас есть, – самой грозной и опасной женщиной во всей Колумбии.

Его, наверное, надо было убить. Но я не смогла. А потом отыгралась на других выродках.

Глава 42

Когда Фрэнку надоело, что его швыряет во все стороны в такт дорожным ухабам, он решил нарушить царившую в салоне гробовую тишину.

– Вести разговор с Камиллой будете вы, – сказал он.

– Как это? – ответила Эльга, удивившись этому неожиданному приказу.

– Приглашение адресовано вам. Значит, она хочет поговорить не со мной, а с вами.

– Не уверена, что смогу провести подобный разговор… – нерешительно произнесла женщина, немного подумав. – О чем мне с ней говорить?

– Ведите себя естественно, у вас прекрасно развита интуиция, что вы раньше не раз уже демонстрировали. Помните главное – держать все под контролем и стараться побольше ее разговорить. Вы дирижер, она ваш оркестр.

Эльга снова задумалась.

– Я, конечно, попытаюсь, но не требуйте от меня слишком многого.

– Я всецело вам доверяю. У вас все отлично получится. Раз вы узнали так много о ее жизни из дневника, воспользуйтесь им, чтобы определить ритм.

– Разумеется, но в блокноте есть пробелы, у нас остается множество теневых зон.

– Это вы правильно заметили. Нам надо узнать об этой Баузер немного больше.

Сидевший спереди агент Милз из американского Управления по борьбе с наркотиками слегка повернулся к Фрэнку и Эльге. На его лице застыла улыбка.

– Я могу вам что-то сообщать, – сказал он на довольно ужасном французском.

Фрэнк удивленно посмотрел на него.

– Вы говорите по-французски?

– Всего несколько фраз, – с сильным акцентом ответил тот. – Эльга, вы переводить мои слова?

– Что-о-о… – протянула она, будто обдумывая его просьбу. – А… да, конечно.

Она потянулась вперед к сиденью Милза и стала ждать, когда он продолжит. Агент еще чуть повернул голову, чтобы видеть и ее.

К лицу Тома Милза будто намертво прилипла маска гнева – зубы стиснуты, надбровные мышцы застыли, даже голубые глаза и те терялись на фоне черных зрачков. За гневом угадывалось и что-то вроде ярости.

– Ну что, переводите? – спросил он по-английски у Эльги.

– Да.

Все школьные годы Эльга провела в одном и том же учебном заведении, где половину предметов преподавали на английском языке, и теперь владела и французским, и английским. Ее мать любила называть это приданым, которым девушка действительно пользовалась вовсю, работая в американских и британских компаниях, причем никому даже в голову не приходило заподозрить в ней француженку.

– Вы хотите знать, кто такая агент по кличке Баузер? – спросил офицер УБН, на миг, казалось, застыв в нерешительности. – Лично я не думаю, что действительно ее знаю. И не считаю, что хоть кто-то во всем мире может ответить на этот вопрос.

Том объяснил, что работает в Колумбии уже без малого десять лет. В отделение УБН в Боготе поступил в 2007 году, перед этим прослужив полтора года в Ираке. Его определили в отдельное подразделение, обеспечивавшее координацию действий федеральных американских спецслужб и колумбийской полиции в войне с наркомафией. Из пары прозвучавших в его словах намеков Эльга поняла, что он также работал на ЦРУ, решая вопросы материального обеспечения и наблюдения. Постепенно взбираясь наверх по служебной лестнице, он наконец возглавил колумбийское отделение. Эльга примерно с равными интервалами его переводила.

– Моя работа заключается в том, чтобы оказывать колумбийцам любую посильную помощь в искоренении преступных картелей. Для наркобаронов Латинской Америки США являются крупнейшим рынком сбыта. Все это, как следствие, превращается в арену беспощадной войны, которая ведется не только здесь и в Мексике, но и на улицах Лос-Анджелеса и Балтимора. Моя главная задача сводится к разведке, определению целей и порой к материальному обеспечению. Официально мы не ведем в стране никаких активных действий. Помимо прочего, мне приходится вербовать и перебежчиков, впоследствии используя их в качестве двойных агентов. В 2008 году агент Баузер, которую вы знаете под именем Камиллы Сантос, сама подошла ко мне, когда я ужинал в ресторанчике в одном из бедняцких кварталов.

Свою историю он рассказывал монотонным голосом, с одной и той же скоростью произнося слова. Будто цитировал заранее заученный текст. Но когда упомянул агента Баузер, его тон слегка изменился, темп речи чуточку ускорился, будто он хотел как можно быстрее поставить на этом вопросе точку. Несмотря на языковой барьер, эта перемена в его голосе не ускользнула от внимания Фрэнка.

– Баузер – проклятое дитя. Немногие могут утверждать, что еще до Страшного суда повидали на земле ад. А вот она может.

Последняя фраза задела Фрэнка за живое. Он повернул голову к Эльге, желая убедиться, что она все поняла правильно и не допустила при переводе ошибку. Та едва заметно кивнула, подтверждая, что все верно.

– Ее история вполне вписывается в современные колумбийские реалии. Когда ей не было еще и шести, ее похитило у родителей незаконное вооруженное формирование, придерживавшееся крайне правых, жестоких и кровожадных взглядов. Деревня Мапирипан получила известность тем, что в ней нередко находили пристанище сторонники ФАРК, группировки крестьян марксистского толка, объединившихся с целью себя защищать. Наемники получили приказ показать пример и напугать население, чтобы ослабить местные крестьянские группировки, взявшиеся за оружие. Она видела, как убили ее отца, как пытали мать, а потом ее увезли и превратили в ребенка-солдата. Еще подростком она стала опаснейшим наемным убийцей.

Милз на несколько секунд умолк, чтобы сделать пару глотков воды. Эльга воспользовалась этой паузой и тоже утолила жажду. Повисла тишина, позволившая Фрэнку мысленно воссоздать картину событий. Он сопоставил доселе неизвестные ему факты с картинами конфликтов, впечатанными в подсознание. Мапирипан предстала перед ним в виде вьетнамской деревни, в которую заявилась вьетконговская армия, дабы наказать предателей. Наемники в его представлении ассоциировались с агентами гестапо, а ФАРК – с Фиделем Кастро. Он попытался представить весь ужас той ситуации, спроецировав ее на свое сознание, но ничего конкретного так и не ощутил.

– Она без малого десять лет прожила в группировке наемников, которых регулярная армия, на тот момент практически ввязавшаяся в гражданскую войну, использовала для всяких грязных дел. В основном эта группировка, известная как ОССК, то есть Объединенные силы самообороны Колумбии, состояла из бывших военных и наемных убийц наркокартелей, в первую очередь бойцов элитной гвардии Пабло Эскобара.

Костюм политика, исповедующего антикоммунистические принципы, служил ему лишь ширмой, чтобы быть героем фольклора.

Милз дал Эльге время перевести. В его холодном взгляде все так же метался гнев. Фрэнк подумал, как этот человек, еще довольно молодой, мог жить посреди всего этого Тартара. Что его здесь держало?

– С шести до шестнадцати лет она жила жизнью ребенка-солдата, как тысячи детей до нее, тоже ставших жертвами этого конфликта. С помощью жестокого обращения, наркотиков, воспитания и предельно суровой военной подготовки из нее выбили все человеческие чувства и любую мораль. Ей стал покровительствовать Карлос Кастаньо, один из руководителей ОССК, сделавший из нее легенду. Чудовищем с ангельским личиком. По данным некоторых источников, она также входила в элитный отряд, члены которого проходили специальную подготовку под руководством бывших офицеров «Моссада». В 2006 году, когда ей было всего пятнадцать лет, она уже успела стать одной из самых опасных сикарио, то есть наемных убийц, во всей Колумбии. Опасаться пятнадцатилетней девчушки никому даже в голову не приходило, и она блестяще пользовалась этим преимуществом. В 2004 году Карлос Кастаньо погиб, его убили во время очередной внутренней разборки с другой бандгруппой. Он мастерски владел искусством манипулировать другими. Для агента Баузер он стал отцом, или, как она сама говорит, папой. После его смерти в ее душе произошел надлом, а система ценностей, выработанная воспитанием и психологической обработкой, дала трещину. Чистки ей удалось избежать. Ее спасла слава. Она и по сей день представляет огромную ценность в плане пропаганды и остается эффективным инструментом. Тем временем война, которую объявили друг другу руководители группировок, привела их армию к гибели. Через два года после смерти Карлоса Кастаньо ОССК капитулировала и сложила оружие. Самые несгибаемые и вооруженные лучше других члены покинули ее ряды и образовали наркокартель совершенно нового типа. Помимо прочего, они завербовали и агента Баузер. Ее таланты наемной убийцы снова творят чудеса.

Том опять умолк. Во время рассказа ему приходилось вспоминать о событиях, которые он предпочел бы забыть.

– Как-то раз ей заказали крестьянина в департаменте Мета, к юго-востоку от Боготы, который хозяйствовал на землях, примыкавших к амазонским лесам. Всего в нескольких километрах от Мапирипана. После похищения она ни разу не была в родной деревне. Ей поручили убедить его сняться с насиженных мест. Картель хотел завладеть его землей, чтобы разбить там плантацию коки. Выбор был предельно прост – он либо уйдет, либо умрет вместе со всей семьей. Другой альтернативы не существовало. Крестьянин отказался. Кроме этой земли, у него не было больше ничего, чтобы кормить жену и двух дочерей. Мы не знаем, что именно произошло в тот день. По всей видимости, она их убила, и трещина, образовавшаяся после смерти Карлоса четыре года назад, на этот раз снесла стену, возведенную воспитанием и психологической обработкой. Может, она сопоставила этих жертв с родным отцом, может, со своей собственной историей, а может, просто испытала угрызения совести. Это нам неизвестно. Зато известен результат: она подошла ко мне и сделала чрезвычайно простое предложение, решив внести свой вклад в уничтожение ее работодателей.

– Ты можешь спросить его, почему она пришла к нему, а не обратилась напрямик в колумбийскую полицию? – спросил Фрэнк.

Эльга перевела.

– Она занимала слишком высокое положение, чтобы не знать, что колумбийская полиция прогнила и продалась наркокартелям, – ответил Милз. – Потом немного помолчал и добавил: – А еще потому, что нам с ней больше не надо торговаться.

– В каком смысле? – попытался прояснить смысл его слов Фрэнк.

– Нам больше не надо торговаться, и все.

Милз не стал ждать, когда Эльга переведет его слова, и Фрэнк понял, что больше ничего от него не добьется.

– И вы завербовали ее для борьбы с наркомафией? – бросил он.

– Да, мы действительно решили воспользоваться ее услугами. Традиционная схема при этом не применялась. Она никогда не была классическим завербованным агентом. С одной стороны, эта женщина стала для УБН бесценным активом, с другой – потенциальной бомбой. Наше доверие к ней ограничивается очень узкими пределами, мы готовы, что она в любой момент может нас предать. Тем не менее на сегодняшний день ее с полным основанием можно назвать одной из главных наших шестеренок. Благодаря ей мы провели целый ряд арестов и разгромили беспрецедентное количество подпольных лабораторий.

Милз немного подумал и подвел под разговором черту:

– Вот и все, что я могу рассказать вам об агенте Баузер.

– Спасибо, – сказал Фрэнк, – месье Милз, а что она представляет собой сегодня?

– Что она собой представляет? – переспросил Милз и, перед тем как ответить, несколько раз прокрутил в голове этот вопрос. – Вот сами ее об этом и спросите.

– Вы знаете, что она сделала в Париже?

– Конечно знаю, в противном случае в жизни бы не санкционировал эту встречу.

– Зачем же вы согласились?

После этих слов Фрэнка Милз опять повернулся к окну.

– Не все мы бессердечны, комиссар, – промолвил он, словно ставя в их беседе точку.

Том Милз демонстрировал личную привязанность к агенту Баузер. За его последним утверждением явно скрывался двойной смысл. Фрэнк видел в этом человеке не только гнев, но и хорошее отношение к Камилле, если, конечно, не больше. Это подтверждало описание и самого американца, приведенное ею в дневнике, и романтических отношений, о которых она говорила. Фрэнк подумал, а сможет ли вообще вся эта история, содержательная и трагичная, дать ему хоть какие-то зацепки, позволяющие понять женщину, изуродовавшую в Париже четырех человек и пустившую под откос их жизни. С уверенностью он этого сказать не мог. Помимо суровых жизненных испытаний и тяжких бед этому бездушному скелету недоставало плоти. Кем была Камилла? Кем была агент Баузер? Кем был этот этот привязанный к родителям ребенок? Кем был этот герой социальных сетей, «мститель с масками»? В глубинах этой черной дыры человеческой жестокости по-прежнему присутствовали женщина и маленькая девочка. Можно ли все сводить единственно к загубленному детству и жажде мести? К тому же все это никоим образом не проливало свет на смерть Джульетты.

Блокнот Камиллы объяснил ему, зачем она приехала в Париж. Ей хотелось найти сестру, которая к тому моменту уже исчезла. Сестру-близняшку, с которой они в последний раз виделись в шестилетнем возрасте. Это, конечно же, вывело ее на след Филиппа, Виржини, Тифен и Каля. Но дневник не объяснял почему.

– Она говорила вам, что у нее есть сестра-близнец? – спросил Фрэнк.

Эльга опять перевела, и Милз, не оборачиваясь, монотонно ответил:

– Нет, она мне никогда о ней не говорила.

– Тем не менее в Париж Камилла поехала именно из-за нее.

– Она поехала в Париж отомстить, только и всего.

– Да, отомстить, но кому и за что?

– Отомстить тем, кто отнял у нее жизнь. В очередной раз.

– Ничего не понимаю.

– Скоро поймете, – со вздохом ответил американец.

– И что мне с этими сведениями делать? – спросила по-французски Эльга. – Что здесь важно, а что нет?

– Из всей истории оставьте только то, что касается непосредственно вас, все остальное выбросьте. Политический контекст, имена, события, сохраните лишь то, что нашло отклик в вашей душе. Затем попытайтесь поставить себя на ее место… Ваши вопросы будут зависеть от того, чего вы с точки зрения своей логики не понимаете.

– Хорошо…

Эльга вняла наставлениям Фрэнка. Обычно она училась быстро, но в данном случае оказалась перед лицом невыполнимой задачи всего за несколько часов стать врачом.

– Хорошо, я воспользуюсь вашими советами, а там будет видно.

– Все будет хорошо. Я в это верю.

Комиссар отвернулся и залюбовался лесом, который будто поглощал без остатка весь их конвой.

– И последний вопрос, – бросил он, – почему именно Баузер?

Эльга перевела.

– Это ее псевдоним в УБН. Намек на Мэри Баузер, чернокожую рабыню, которая во время Гражданской войны в США обрела свободу, но потом опять добровольно стала невольницей, чтобы тайком проникнуть в дом президента Конфедеративных Штатов Джефферсона Дэвиса. Для северян она стала одним из самых ценных источников информации.

Опять стало тихо.

– Ей он идет, – со вздохом поставил в разговоре точку Том.

Через несколько часов они подъехали к захудалому мотелю у дороги. Если не считать рекламных плакатов на испанском и тропического пейзажа на заднем плане, он походил на любой другой мотель, затерянный в американской, новозеландской или австралийской глубинке. Облупленные стены, закопченные окна, несколько перемигивавшихся друг с другом фонарных столбов и неоновых вывесок. Стоит, казалось, немного напрячь слух, и тут же услышишь, как под шаткими полами в этих стенах носятся полчища тараканов, муравьев, пауков и крыс.

Дом, хотя в нем сохранилось электричество, был необитаем. Милз повернулся к Эльге и Фрэнку:

– Подъезжаем. Люди Маркеса обеспечат периметр безопасности, после чего вы сможете войти внутрь.

Передняя и задняя машины припарковались у въездов на парковку из утоптанной земли. Из них вышли пассажиры, рассыпались вокруг главного здания и растворились в ночи. Через пять минут рация Тома Милза выплюнула очередь слов на испанском.

Один из сопровождавших их гигантов открыл со стороны Эльги дверь.

– Можете выходить, – сказал на ломаном английском он. – Идите прямо в дом.

Эльга вместе с Фрэнком зашагала в указанном направлении. До вихляющейся двери сродни тем, которые в старину можно было увидеть в американских салунах, им предстояло пройти всего несколько метров. Эльга пошла быстрее и посмотрела по сторонам. На нее снизошло спокойствие. Стояла полная тишина. Даже из окружавшего их леса, и то не доносилось ни звука. Вообще ничего. Порождаемое луной чередование света и мрака усиливало игру исполинских теней, отбрасываемых тропическими деревьями, создавая иллюзию движения. Лес раздавался вширь и наступал, чтобы их целиком поглотить. И все это – в гробовой тишине.

Эльга расслабила напряженные мышцы, толкнула перед собой скрипучую дверь и вошла. Маркес с двумя помощниками как раз ставили стол, а рядом с ним два стула.

– Это старый, заброшенный мотель, – бросил своим внушительным голосом капитан. – Его время от времени используют для тайных встреч. Он расположен в самой глубине территории, контролируемой наркокартелями. Обычно сюда никто не ездит.

Эльга и Фрэнк ничего не ответили, оценивая обстановку. Природа обгладывала шаткое строение изо дня в день. Вскоре здесь ничего не останется.

– Вы знаете, сколько нам ее ждать? Когда она придет? – спросила Эльга, обходя немногочисленные оставшиеся предметы меблировки.

– Ночью, – ответил Маркес.

– Это слишком туманно.

– Да, но для того, чтобы незаметно сюда явиться, требуется время.

– Они не знают, в котором часу она должна сюда прийти, – перевела Эльга Фрэнку.

– Значит, будем ждать, – ответил комиссар, у которого от этой утомительной поездки осунулось лицо.

– Да, будем ждать.

Они уселись на грязные стулья и стали считать минуты и часы, опять окруженные пугающей тишиной. Фрэнк задремал, Эльга без конца думала про блокнот.

Через два часа молчание нарушил треск рации. Фрэнк резко распахнул глаза и подпрыгнул, будто у него рядом с ухом прогремел выстрел. Маркес повернулся к Эльге и сказал:

– Она здесь.