Читать книгу "Чужой ребенок"

Глава 52

В машине, здоровенном, словно танк, черном джипе, я с огромной радостью узнаю в водителе Каза.

Не могу сдержать облегченного выдоха, улыбаюсь, когда Каз поворачивается с водительского сиденья и отвечает мне лихой, слегка безумной улыбкой:

– Привет, нянька! Живая?

– Местами… – шучу я, понимая, что реально легче дышать становится, – а что с Аром? Он как?

– Да чего ему будет? – пожимает плечами Каз, – наверно, с Ваньком в басике уже плещется…

Ощущаю, как на лице неконтролируемо расплывается широчайшая улыбка. Облегчение настолько сильное, что все мои заморочки из-за ночи, проведенной с Хазаровым, да и вообще всей этой ситуации, отходят на задний план. Оказывается, я в глубине души сильно переживала за судьбу этих двоих безбашенных парней. Удивительно, знаю их всего ничего, а почему-то равнодушия нет…

– Трогай, – прерывает наше общение холодный голос Хазарова. Он сидит рядом, привычно смотрит в экран телефона, что-то набирает с дикой скоростью и вообще кажется полностью погруженным в дела. Отстраняется, становясь привычно недоступным.

Я кошусь на него, удивляясь и уже даже не веря, что сегодня ночью с ним спала… И что он был совсем другим… Нет, он по-прежнему оставался тем самым Хазаровым, мрачным, закрытым и жестким, тут даже в постели изменений не было, да и ждать их было бы глупо. Но в то же время, глядя в его глаза, мерцающие в полумраке комнаты темным и жадным отсветом, я ощущала себя невероятно… желанной. Единственной, если хотите. Очень правильно себя ощущала, короче говоря, так, как должна себя чувствовать женщина рядом с мужчиной. Эта метаморфоза невероятно занимает, и я обдумываю ее, пока едем.

Не спрашиваю, куда, уже по опыту зная, что никто ничего не скажет. В машине, кроме нас с Хазаровым и Казом, еще на переднем сиденье развалился здоровенный мужик, головой упирающийся в крышу. Он практически полностью перекрывает вид на лобовое, и потому я смотрю в боковое окно на пролетающие мимо деревья, пытаясь понять, куда меня везут.

Очень хочется выспросить у Каза, как ему удалось спастись, но понимаю, что сейчас не время. И вообще, в машине чувствуется напряжение, такое густое, что дышать становится тяжело.

Хазаров крайне занят, сидит в телефоне, Каз смотрит перед собой, иногда ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и подмигивает. Мужик на соседнем с ним сиденье вообще смотрится каменной статуей, кажется, не моргает даже.

Я неловко поджимаю босые пальцы ног, прикидывая, как вообще теперь передвигаться буду, босоножки остались в доме, да и не смогу я на них ходить с растяжением, не самоубийца же… Надеюсь, мы едем к Ваньке. Там мои кросы родимые, должны уже высохнуть после купания в бассейне… Хоть бы не рассохлись…

На ступнях кое-где ссадины, я поворачиваю чуть-чуть ногу, чтоб лучше разглядеть, и неожиданно боковым зрением замечаю, как Хазаров смотрит тоже…

Осторожно, чтоб не заметил, кошусь, и жар приливает к щекам. Потому что он определенно смотрит на мои голые ступни. И взгляд у него такой… Странный…

Мгновенно припоминается начало этой ночи, его пальцы на моих ступнях, темные, пугающе сильные и жесткие… И как скользил он ими по ноге, все выше и выше… И как потом опрокинул меня на спину, задрал платье…

Жар переливается со щек на шею и ударной волной несется ниже, разбиваясь где-то в самом центре груди, заставляя сердце истерически биться о ребра. Облизываю губы, сжимаясь, не поворачиваясь, чтоб, не дай бог, не увидел, что я заметила его взгляд, не понял, что я…

Когда Хазаров резко вскидывает голову и смотрит на меня в упор, понимаю, что поздно. Что все уже заметил, все понял…

Отвечаю ему прямым, как удар в челюсть, взглядом. И дышать становится совсем невозможно, потому что Хазаров не скрывает ничего: ни голода, зверского, дикого, в глазах, ни дальнейшего своего намерения по отношению ко мне. Он скользит взглядом по моему бледному от напряжения лицу, явно читая весь страх, растерянность, вызов, что сейчас переплетаются внутри груди. И усмехается своей неповторимой, едва заметной, лениво-снисходительной усмешкой, разом давая понять, что думает обо всех моих попытках в сохранение себя… Никакого сохранения, никакой личности. Больше никакой.

Наш безмолвный диалог настолько напряженный, тяжелый, что кажется, будто я смену отстояла, причем, одну из самых тяжелых, когда присесть удается только в самом конце, переобуваясь в кроссы из сменных тапочек.

Я изо всех сил пытаюсь сдержаться и не отвернуться, признавая свое поражение и его бесспорную власть над собой, и Хазаров это тоже понимает. И усмехается.

А потом мы приезжаем.

Как-то резко, неожиданно.

Моргаю, видя знакомый забор, и радостно улыбаюсь. Мы приехали к Ваньке!

Машина заезжает в открытые ворота, Хазаров выходит и подает мне руку, явно намереваясь тоже на руках донести до дома.

Но я, после нашего безмолвного диалога в машине, дико боюсь его касаться, кажется, что ладони обожгут, клеймо оставят, а потому говорю твердо и громко:

– Спасибо. Я сама.

И Хазаров, помедлив и зло сверкнув глазами, отступает, позволяя мне выйти.

Я аккуратно ставлю ногу на прогретые камни двора, ощущая, как опять ноет растянутое сухожилие, но через мгновение забываю про все посторонние ощущения, потому что из двери дома вылетает Ванька.

Он бросается ко мне, вообще не замечая ни стоящего рядом Хазарова, ни короткого рыка вышедшего следом Ара.

– Анька! Аня, блин! – Ванька с размаху обхватывает меня, прижимается так крепко, что невольно подаюсь назад, теряю равновесие. Обнимаю его, с облегчением и радостью выдыхая в лохматую макушку и только теперь понимая, в каком напряжении была все это время, как сильно боялась, переживала.

– Как ты тут? – шепчу, с удивлением слыша, какой хриплый и глухой у меня голос, это так странно, словно в горле что-то мешает…

– Да я-то чего? – сопит мне в плечо Ванька, – я же тут, с Серым… А ты… Какого ты?.. И Ара потом привезли, всего побитого…

– И ничего не побитого, – зубоскалит у дверей Ар, и я удивленно моргаю на его расписанное во все цвета радуги лицо. Одна рука на перевязи, да и стоит он как-то неловко, похоже, перепало ему неплохо сегодня ночью. Но живой. И это уже хорошо…

– Только сейчас встал, – бубнит Ванька, – Лялька вокруг него все прыгала…

– Лялька? – вычленяю я новую информацию.

– Ага… Девчонка его…

Вот как… То есть, у нас тут новые люди…

Глава 53

– Ты теперь с ним будешь спать?

Вот что всегда обезоруживает в детях, так это их прямота. Такая… Прямее некуда. И привычка крайне не вовремя задавать вопросы.

Я, например, сейчас вообще не готова отвечать. Да, черт! Я даже для себя не готова отвечать! А тут надо срочно что-то придумывать, потому что Ванька смотрит в упор, и соврать не получится.

Да и не умею я.

Осторожно ставлю стакан на стол, поворачиваюсь к нему, вздыхаю.

– Вань… С чего такой вопрос? С чего ты вообще решил, что твой отец и я…

– Уехала в платье и туфлях, вернулась в футболке и штанах, не бабских, – спокойно начинает перечислять Ванька, пристально отслеживая мою реакцию, и невероятно, до дрожи, в этот момент напоминает Хазарова. Вот уж точно, кровь не вода… – Смотрит он на тебя постоянно, и не так, как раньше, – я хочу в этот момент возразить, что это субьективно, и даже открываю для этой цели рот, но Ванька сурово хмурится и повышает голос, не давая мне вступить в диалог, – не надо мне рассказывать, что это не так! Я же не дурак. Хотя все почему-то думают иначе.

– Вань…

– Трогал тебя, когда от машины в дом пошли, – продолжает Ванька, а я краснею. Потому что ребенок прав. Хазаров реально трогал. Чуть-чуть, практически незаметно, уже у входа в дом. По талии рукой провел, вроде как направляя и поддерживая, но меня словно током шибануло в этот момент. Дернулась, все силы собирая, чтоб не отшатнуться. И мне казалось, что никто этого не заметил. Ну, кроме Хазарова, которому явно не понравилась моя реакция… А, оказывается, Ванька у нас очень приметливый… – И еще у тебя засос на шее, – торжественно завершает Ванька свою обвинительную речь. – Вон там! И еще один. С другой стороны.

Я торопливо прикрываю ладонью указанное место, понимая, что полностью палюсь. Накатывают злость одновременно с диким смущением. Злюсь я, естественно, на Хазарова, совершенно потерявшего этой ночью контроль, как оказалось. Иначе с чего бы ему меня метить? И вот как теперь перед ребенком объясняться?

– Вань… – выдыхаю, собираясь с силами, – это… Это сложно объяснить…

– Ничего не сложно, – Ванька встает с кровати, на которой до этого валялся с ногами и хмуро изучал меня, в волнении бегающую по периметру комнаты. А как тут не бегать, если ничего толком опять не сказали, посадили здесь, позволив только Ваньке зайти и остаться, а сами куда-то ушли в глубь дома?

Нет, я пыталась сопротивляться и говорить что-то, но ни одного моего слова никто не услышал.

Хазаров просто окинул, как обычно, черным, нечитаемым совершенно взглядом, и спокойно пошел дальше по коридору. За ним умелся скалящийся безумно Каз, которого, похоже, вся эта ситуация с погоней и стрельбой забавляла и заводила, прохромал Ар, подмигнувший мне утешительно, и замыкал это шествие, а вернее, закупоривал, как пробка бутылочное горлышко, тот огромный мужик, что сидел в машине Хазарова на переднем пассажирском.

Я открыла рот, поизучала бессильно мощную, совершенно бесчувственную к моим словам и эмоциям спину неизвестного мне мужчины, поняла, что сопротивление бессмысленно и глупо в такой ситуации, закрыла рот и злобно хлопнула дверью.

Ванька, уже успевший к тому времени развалиться на моей кровати, меланхолично жрал печенье и на мои истерические вопросы, что тут было и как он вообще, отвечал с удивленно вздернутыми бровями: ничего не было, он поиграл с Серым в шахматы, сделал его три раза, потом лег спать… Проснулся, а меня нет… И Серый ничего не говорит. А в доме сидит полно незнакомых дядек с оружием. Они не особо разговаривали, но и не гоняли. А один даже дал посмотреть пистолет. А потом оказалось, что ночью привезли Ара, всего избитого. И девчонка Лялька вокруг него все прыгала, ее тоже привезли с ним вместе. Лялька прикольная, только боится всего. Ванька ей рассказал про меня и про Хазарова, и про маму. А про то, из-за чего мы сюда попали, не рассказывал, что ж он, дурак, что ли, совсем?

Короче говоря, основное я из его потока слов вычленяю, понимаю, что ребенок все это время не был напуган, переживал, конечно, но больше потому, что меня рядом нет. Серый ему сказал, что у Хазарова и меня дела в городе, заночевали там, утром вернемся. И Ванька терпеливо ждал…

И вот теперь, едва я выдохнуть успеваю, спрашивает про Хазарова. Находит момент для удара, засранец. Далеко пойдет, хотя в этом, как раз, никаких сомнений нет, зная его наследственность…

И вот как ему объяснить сейчас то, чего я сама не понимаю?

Ванька ощущает мое вранье, мою попытку удержать информацию, и бесится.

Вскакивает с кровати, встает передо мной, заставляя вспомнить те моменты, когда он выходил из себя при любом разговоре о детдоме или пьющей маме.

– Все вы говорите, что сложно, – продолжает он жестко, – когда хотите соврать и не знаете, что!

– Кто все, Вань? Ты чего? – жалко лепечу я, слыша себя со стороны и понимая, как сильно все не то. Если бы со мной таким тоном говорили, то первая бы в рожу дала за вранье.

– Все! Взрослые! Мамка тоже каждый раз: «Это сложно, сыночек, это непросто объяснить», – передразнивает он Тамару, – а там нихера сложного: просто вам, бабам, нужен мужик! Вот и все! И вы ради этого готовы что угодно делать! И на все наплевать!

– Ваня!

– Она меня дома одного оставляла, а сама с мужиком уходила, – продолжает он, не слыша моего жалкого негодующего возгласа, – на ночь, на две! На двое суток! А я дома был! Один! И жрать нечего было! И дверь закрыта на замок! Снаружи! Она думает, что я не помню, мелкий был… А я помню! И помню, как домой приводила, а мне говорила тихо сидеть! Я думал, хоть ты не такая…

Он неожиданно отворачивается и дергается к двери, но я успеваю.

Хватаю его за руку, дергаю к себе, обнимаю.

Ванька сопротивляется, сопит злобно, выворачивается из моих рук, он сильный и сейчас вообще не играет, но я, все же, сильнее, терплю его тычки локтями, держу, прижимая к себе за затылок и смаргивая злые слезы.

Никакой жалости! Никакой! Не нужна она ему!

Просто поддержка, просто участие, просто дать понять, что он не один больше, что он никогда не останется больше один во всем мире…

Наконец, Ванька утихает и только всхлипывает мне в плечо.

А я говорю, вообще не подбирая слов, потому что нельзя сейчас подбирать, нельзя врать.

– Я никогда так не сделаю, Вань. Никогда. Ни один… мужчина не стоит твоих слез. Я тебя не оставлю. А ты тогда меня не оставляй, договорились? Я очень переживала за тебя сегодня…

– А… он? – помедлив, спрашивает Ванька, и я отвечаю так же честно:

– Он прислал сюда всех своих людей. Всех. Как ты сам думаешь, переживал или нет?

Ванька сопит, ничего не отвечает, только обнимает меня все крепче. И я не могу сдержать слез, торопливо моргаю, понимая, что нельзя сейчас, не нужно ему видеть, и продолжаю говорить:

– Ваня, ты прости ее… Она… Так бывает, что человек не может собой управлять…

– Я на нее не обижаюсь, – шепчет он, – она просто болеет… Но я так испугался, что ты сейчас… с ним… а я…

– Не было ничего, – отвечаю я так же тихо, – ничего, о чем стоит говорить и думать. Тебе. Я тебя никогда не брошу.

– Да? – выдыхает Ванька, и столько надежды в его голосе, что сердце сжимается от боли.

– Да, – твердо говорю я. – Да.

Ванька обнимает крепче, веря мне безоговорочно.

И я сделаю все, чтоб не обмануть его веру…

 
Этот апрель бьет по ресницам
Солнечный луч ярок и чист
Мама, мечтаю, пусть мне приснится
Светлого счастья будущий лист
Ты говорила, что предо мною
столько веселья, и впереди
майское небо сплошь голубое
майское солнце лишь по пути
как-то внезапно солнце в закате
как-то случайно тучи вокруг
мама, мне страшно… может быть хватит
неба и солнца, сомкнутых рук…
ты говорила, что буду счастлив
ты приучала верить словам
небо в апреле хмуро, бесстрастно…
лист перечеркнут… что же ты, мам?
 

28.04.23

Глава 54

Лялька мелкая, рыжая до того, что даже глаза кажутся оранжевыми, яркими, словно у кошки. И, будто на контрасте, совершенно чистое личико, с белой-белой кожей. Нежные розовые губки, нежный же румянец на щеках, длиннющие черные ресницы… Короче говоря, красотка такая, что глаз не отвести. Конечно, практически все девочки – красотки в свои веселые восемнадцать лет, но Лялька – это какой-то запредельный уровень.

Я смотрю на нее, невольно ощущая себя старой. Так странно, мне еще тридцати нет, но по сравнению с этим солнечным ребенком кажусь взрослой, очень пожившей женщиной…

Она хлопочет на кухне, очень по-хозяйски, кстати, открывает шкафчики, что-то достает, что-то нарезает, что-то варит… И улыбается, постоянно, радостно так, и болтает с Ванькой, довольно лопающим пирожки явно ее приготовления, и ручки ее, тонкие, легкие, в постоянном движении, да таком медитативном, что невольно залипаешь и смотришь, смотришь, смотришь…

Я пью горький кофе, прекрасно, кстати, сваренный, вручную в турке, той же Лялькой, мягко проворачиваю под столом пострадавшую ступню и жду. Чего жду, вообще непонятно. Хотя, нет. Это как раз и понятно.

Того же, чего и все остальные, собравшиеся здесь, в огромной кухне-гостиной дома Хазарова.

Возвращения хозяина и его свиты.

Они уехали еще утром, загрузились в несколько здоровенных черных танков, ни с кем не прощаясь, никому ничего не говоря, просто сели и умотали. Я как раз в это время с Ванькой разговаривала и момент отбытия пропустила.

В доме осталась куча народа, серьезного такого, с оружием и соотвествующим выражением на лицах, но все они очень грамотно и незаметно распределились по территории и не отсвечивали. После небольших поисков еще обнаружились Лялька, весело хозяйничающая на кухне, и серьезно избитый Ар, с удобством расположившийся тут же, в гостиной, на широченном диване.

Он и сейчас сидит, обложенный со всех сторон подушками, которые внимательная Лялька то и дело поправляет, и дико занятой.

Перед Аром лежат два ноута и три телефона, и все внимание там, в экранах. Похоже, у него функционал такого выносного штаба, корректирующего действия войск.

В целом, обстановка сложная, напряженная, мне ужасно хочется подсесть к Ару и вытрясти из него последние крохи здоровья, выясняя ситуацию до конца, настолько бесит уже эта их манера никому ничего не объяснять, а просто делать то, что считают нужным. Нет, с одной стороны это все понятно, кто мы такие, чтоб устраивать допросы, но с другой, мы же тоже люди с Ванькой! И быть в постоянном неведении, в положении перетаскиваемых туда и обратно грузов, бессловесных и бесправных, уже давно надоело.

Возможно, что в итоге я бы именно так и поступила, наплевав на травмы Ара и его не показную занятость, но Лялька, словно почуяв во мне угрозу ее мужчине, торопливо сделала кофе, а потом отвлекла болтовней, что-то спросила, узнав, что я работаю в реанимации, расширила наивные глазки и засыпала вопросами уже по моей работе… И как-то умудрилась переключить, успокоить…

И вот теперь я сижу, чувствуя себя вполне спокойно, щурюсь на Ваньку, с улыбкой от уха до уха и набитыми пирожками щеками. Он такой довольный, что невольно тянет улыбнуться в ответ. А Лялька все скользит по кухне, скользит, скользит, разговорчивая, веселая, немного наивная, красивая, на нее тянет смотреть, словно на солнечный лучик, проглянувший в ворохе черных туч.

Даже Ар отвлекается периодически, ловлю его задумчивый взгляд на Ляльке, и сердце заливает теплом. Всегда приятно и чуть-чуть завидно, когда мужчина так смотрит на свою женщину…

Правда, как мне кажется, Лялька этого и не замечает… Но, возможно, я ошибаюсь.

У Ара звонит телефон:

– Да, – он тапает на гарнитуру в ухе, слушает, коротко смотрит на меня, замершую и не скрывающую того, что отслеживаю внимательно его разговор, – все в порядке. Нет. Нет. Да. Усилю. Понял. По объекту ничего нет. Тихо. Да, мне тоже не нравится… Может, переиграли? Нет. Да, понимаю. Да, сделаю. Ну… – тут Ар коротко смотрит на меня, неожиданно улыбается и подмигивает, – волнуется, а как же… Нет. Да? Уверен? Ну, твое дело… Так, Хазар, пошла движуха. Да!

Ар смотрит в экран ноутбука, принимается что-то быстро набивать на клавиатуре, продолжая наговаривать в гарнитуру:

– Погоны. Да. Не вижу номера… А, вижу! Нет номеров! Нет! Это левые, Хаз! Это херня! Берем? Да! – он одновременно набирает на другом телефоне номер, отрывисто командует в трубку:

– Взять их. Живыми. Не важно, пусть хоть задницами своими машут, корки липовые. В подвал, да. Потом разберемся.

Затем опять переключается на гарнитуру:

– Хаз, все. По второму объекту тихо, сейчас смотрю как раз. Можно говорить, Хаз.

Он отключается, еще какое-то время неистово тарабанит пальцами по клаве, а затем замечает нас, молча напряженно глядящих на него, поднимает, типа в удивлении, брови, скалится, показывая нехилые такие белоснежные клыки:

– Вы чего? Все отлично!

– Вот по этому поводу я и хотела бы поговорить, – тут же хватаю быка за рога я, сползая с барного стула и двигаясь к Ару, но он торопливо прикрывает оба ноута и выставляет перед собой ладони:

– Не-не-не! С Хазаром говори! С Хазаром! Я ничего не знаю!

– Ты все знаешь, – давлю я голосом, вставая прямо напротив него, – знаешь! Объясняй, что происходит! Немедленно! А то сейчас развернусь и уйду отсюда! С Ванькой!

Ар насмешливо закатывает глаза, показывая, насколько серьезными считает мои угрозы, но затем, поняв, что я не собираюсь сдвигаться с места, а за моей спиной нарисовывается Ванька, и тревожно звенит чашкамит с кухни Лялька, вздыхает:

– Ань, я в самом деле не могу тебе ничего сказать, понимаешь? Не могу…

– Почему, Ар? – я сажусь рядом, Ванька, подумав, легко опускается прямо перед диваном на ковер, укладывая ноги в позу лотоса, и тоже смотрит выжидательно, – тебе не кажется, что мы имеем право знать? В конце концов, именно из-за нас с Ванькой это все…

– Да причем тут вы, – с досадой перебивает Ар, – вы вообще, можно сказать, случайные пассажиры…

– Вот как? – тут же хватаюсь я за соломинку, – а что происходит на самом деле? Ар, скажи. Пожалуйста.

Он молчит какое-то время, а затем сухо говорит:

– Война происходит, Ань. И все, больше ничего не скажу, а то с меня Хазар шкуру снимет. Сама у него спрашивай.