Читать книгу "Чужой ребенок"

Глава 58

– Тварь… – выдыхает Хазаров мне в губы, – какая тварь… Ядовитая. Я же тебя убью сейчас, слышишь? – он встряхивает мои ладони, жмет сильнее, мне больно, но не покажу ни за что! Только губу до крови кусаю внутри, чувствую металлический привкус, стук сердца уже в голове, кажется. Он меня убьет. Просто убьет. Он уверен, что я… И его не переубедить! Любые мои попытки будут казаться смешными и только еще больше спровоцируют. Потому я делаю единственное, что возможно в такой ситуации. То, что мне диктует инстинкт самосохранения. Молчу. И взгляда не отвожу. Хазаров дышит тяжело, глаза становятся совсем безумными, и это страшно. Да, до ужаса, сковывающего сознание. И хочется рваться из его рук, отталкивать, до истерики хочется, так пугает! Но ничего не делаю, потому что… Бессмысленно… Он не отпустит. Просто не отпустит… – Говори… – низкое рычание, полностью парализующее и без того агонизирующее сознание, – говори, дрянь! Признайся… И я… Забуду… Слышишь?

В этот момент он ощутимо толкается в меня бедрами, даже через покрывало давая понять, что имеет в виду. И мне противоестественно горячо. Так бывает, наверно, когда удав сильнее стискивает, но еще не до смерти. Тесно, тяжело и кажется, что если дать слабину, то выпустит… Но это все иллюзия…

– Я тебя оставлю себе, – продолжает Хазаров, – а с ними… Я с ними разберусь. Уже разобрался. Они больше тебя не достанут. Сколько ты стоишь? А? Я дам больше.

Я не успеваю сказать ему ничего, не успеваю возмутиться самой постановкой вопроса и предложения, Хазаров накрывает мои губы своими, не целует, заставляет, принуждает отвечать! Грубо и злобно, показывая свою власть и силу. Бессмысленно дергаться, бесполезно пытаться остановить…

Это так жутко, так унизительно… И то, что он говорил до этого, и то, что делает сейчас… И то, что явно собирается еще сделать.

Закрываю глаза. Это единственное, на что я способна в этой ситуации.

Хазаров жестоко врывается в меня языком, рыча в рот, пытаясь подчинить, добиться ответа. И я не сопротивляюсь. Но и не отвечаю. Ощущаю, как из-под сомкнутых ресниц льются слезы, и это тоже унизительно, но остановить не могу. Я вообще, если подумать, ничего не могу в этой ситуации…

Изначально все было неверно. И мое поведение, в том числе… Не надо было… Не надо…

– Не надо… Не надо… – я сама не понимаю, что уже шепчу эти бессмысленные, бесполезные слова, словно во вселенную посыл делаю, без надежды на ответ и помощь… Но Хазаров, жадно и больно прикусывающий в этот момент шею, попутно сдирая свободной рукой покрывало, разделяющее нас, слышит. И тормозит.

Возвращается обратно к лицу, какое-то время смотрит, жарко выдыхая мне в губы свою ярость и желание, а затем резко отжимается от покрывала и отпускает.

Первые мгновения не могу поверить в то, что свободна, лежу, пытаясь унять больно стучащее сердце.

И только осознав, что Хазаров уже не удерживает, сажусь и торопливо отползаю к самому краю кровати.

На Хазарова, опять усевшегося и подхватившего новую сигарету, стараюсь не смотреть, слишком страшно. Да и сердце болит, давая понять, что перегрузок на сегодня хватит.

– Нет, значит? – спокойно говорит Хазаров, и его тон настолько не вяжется с тем безумием, которое чуть было не случилось сейчас, что становится не по себе. До мурашек. До озноба. Как быстро он успокоился… А заводился ли? Или это просто еще один способ получить нужную информацию?

– Могу я… – боже, какой хриплый, жуткий у меня голос… – могу я… уйти?

Спрашиваю без особой надежды, прекрасно понимая, что не отпустит. Если такие подозрения, то точно не отпустит.

– Иди, – его холодный ответ до того неожиданный, что сначала не верю в услышанное, поднимаю на него взгляд и моглаю изумленно.

Хазаров неторопливо изучает меня, курит и, усмехаясь углом губ, повторяет:

– Передай своим… заказчикам, что если еще раз сунутся, то меня расстояние не удержит… И в следующий раз я не буду таким… милосердным. Скажи, что это моя благодарность за подгон. Я кайфанул.

Хочется спросить, что он имеет в виду, говоря про «подгон» и прочее… Но боюсь. Тупо боюсь услышать правду.

– Могу я… Попрощаться с Ваней?

– Отыгрываешь до последнего? – смеется он, как-то жутко, страшно кривя лицо, – молодец… Даже жаль, что… Можешь. Но утром чтоб тебя здесь не было. В городе, так и быть, живи, если хочешь. Но чтоб рядом с сыном я тебя не видел. Поняла?

– Да. – Я встаю, тщательно драпируясь покрывалом, подхватываю с пола халат, а со стула – те самые футболку и штаны, в которые нарядил меня Хазаров после нашей первой ночи.

И ухожу в ванную. Тщательно закрываю дверь, смотрю на себя в зеркало, совершенно не узнавая в той сумасшедшей, невероятно напряженной женщине, что глядит оттуда, себя прежнюю. Не ее, меня прежней… Кончилась. Сейчас вот, на кровати этой, плитой могильной накрыло.

Переодеваюсь, сдерживая тремор в пальцах.

Сажусь на край ванны, не решаясь выходить из комнаты.

Мало ли… Передумает еще, запрет меня тут… Или где-нибудь внизу, в подвале, чтоб все же выбить информацию. Непонятно, какую, он ведь полностью уверен в том, что я виновата… Но, наверно, хочет это от меня услышать, получить лишние доказательства…

Болит сердце опять. Потираю неосознанно левую сторону груди, считаю пульс на запястье. Так и до приступа недолго…

Умываюсь холодной водой, приказывая себе успокоиться.

Не надо так, не стоит оно…

К тому же, еще и Ваньке утром что-то говорить будет нужно…

И на это потребуются силы. Все мои силы…

Глава 59

– Ты мне обещала.

– Вань…

– Ты обещала.

– Ваня…

– Ты. Обещала.

Выдыхаю, тяну Ваньку к себе за плечи, пытаясь обнять. Но он, словно в маленького деревянного человечка превратился, не поддается.

Резким движением вырывается, складывает руки на груди, смотрит жестко. Так знакомо жестко, что дрожь продирает.

Его отец неподалеку, он стоит, о чем-то переговариваясь с Казом и Аром и совершенно не обращая на нас внимания, но я прекрасно понимаю, что затягивать прощание не стоит. Иначе меня отсюда просто выкинут, как кутенка, прямо на глазах ребенка. А я не хочу, чтоб Ванька обвинял в случившемся отца. И нет, я не пытаюсь как-то обелить Хазарова, мне плевать на его светлый образ. Но прекрасно понимаю, что для Ваньки будет проще прижиться здесь, если не будет негатива на отца.

Пусть уж лучше на меня негативит.

В конце концов, кто я ему? Никто. И он мне чужой.

С какой стати переживать, как он будет обо мне думать? Больше-то мы в любом случае не встретимся, я уверена, что Хазаров об этом позаботится.

И о Ваньке позаботится. Как бы он ко мне ни относился, но то, что для сына он сделает все, что необходимо, очевидно.

Какая бы ни была история появления Ваньки здесь, но Хазаров определенно в выигрыше. У него появился сын, вполне взрослый, чтоб можно было уделять внимание воспитанию именно в таком формате, который нравится большинству папаш: без пеленок, горшков и детских болячек, зато со спортом, школой и прочими достижениями, которыми можно гордиться. И в то же время Ванька еще совсем маленький, им будет легко управлять, легко вложить в его голову те мысли, которые нравятся самому Хазарову. И почему-то я уверена, что Хазаров не оставит сына на попечение нянькам, а будет принимать деятельное участие в его жизни. Насколько посчитает нужным, естественно.

И то, что Ванька выигрывает в этой ситуации, тоже понятно. Он получает защиту, внимание отца, он, в конце концов, выпадает из той среды, которая неминуемо бы на него повлияла! Общага, пьяная мать, череда непонятных и опасных мужиков… Да один сосед-разводчик наркоты чего стоит! Нет уж! Ваньке определенно лучше будет здесь, с отцом. Пусть он пока этого не понимает, но поймет. Главное, подтолкнуть его в правильном направлении.

Выдыхаю, твердо смотрю в острые злые глаза, стараясь не замечать затаившейся на дне горечи и обиды, такой болючей, что это, кажется, мне передается, словно по звуковым волнам. И говорю:

– Слушай, Вань… Я не хотела тебе говорить, но… Ты помнишь Родиона? Ну, мы встречались с ним, я упоминала…

Ванька, чуть помедлив, кивает.

– Так вот… Он предложил съехаться… И я согласилась… Не хотела тебе говорить сначала, а потом как-то времени не было… Все закрутилось… Мы, скорее всего, в Новый переедем… У Родиона там квартира… Так что…

– То есть, ты меня просто бросаешь? – неожиданно спокойно перебивает Ванька. И смотрит.

Боже, дай сил мне, что ли? Хоть чуть-чуть…

– Вань… – мягко, отыгрывая роль до конца, – ты же понимаешь, что я тебе никто…

– И я тебе, да? – ох, не к добру это спокойствие… А Ванька, между тем, продолжает, все так же безэмоционально. И глаза такие становятся у него… Холодные. Как у его отца сегодня ночью. – Да, Ань? Никто?

– Вань… Понимаешь…

– Понимаю, – кивает он, – все бабы – твари. Вам всем нужен мужик. Я думал, ты другая. А ты, как мать моя. А я думал…

– Вань… – я не могу больше! Не могу! Тянусь к нему, так хочу обнять, утешить, нашептать в лохматую макушку, что все это неправда, что я вообще не думаю так, что я его… люблю? Люблю, конечно! И не чужой он! Родной! Мой!

Но Ванька резко отступает назад, не позволяя себя коснуться.

Краем глаза вижу, как Хазаров, отвлекаясь от друзей, разворачивается в нашу сторону и внимательно наблюдает. И Ар с Казом тоже наблюдают. Молча, с совершенно непроницаемыми холодными лицами. Надо же, как в один момент меняется отношение, вроде бы, совсем недавно флиртовали, улыбались, а теперь я для них – предательница, тварь…

Но сейчас мне все равно! Пусть даже вышвырнут потом, с позором, главное, чтоб Ванька не плакал! Главное, не слышать в его голосе этого острого, болезненного надлома, проходящегося по сердцу острием! Напополам же режет! А как я без половины сердца?

– Отвали от меня! – припечатывает Ванька, глядя на меня с ненавистью. И да. Режет. На куски. – Отвали! К своему мужику вали! Поняла?

– Вань…

– Пошла вон! – голос его бьет по сердцу, окончательно превращая его в фарш, и я умираю. Дышать нечем. Больно так, больно…

Я скольжу бессмысленным взглядом по Хазарову, с каменным лицом наблюдающему эту сцену, на серьезных Ара и Каза, краем глаза вижу, как шевелится на панорамном окне штора, наверно, Ляля смотрит тоже, но выйти не решается… И это хорошо…

Хорошо…

– Хорошо. Прощай, Ваня.

Разворачиваюсь и выхожу через маленькую калитку в воротах.

Сразу на улице подламываются колени, но я, упрямо сцепив зубы, иду дальше. Нет, Аня. Ты сейчас не будешь падать. Нет.

Только не здесь.

 
У тебя все будет хорошо.
Море, небо, яркие открытки,
солнце, радость, девочек улыбки.
То, что называется душой,
устаканит острые края,
режущие кромкой по-живому.
Не нужны они тебе, такому
светлому. Пуская печаль моя
не коснется, не растратит силы.
Надо их беречь, хороший мой.
Впереди веселый путь домой
у тебя. Как сделать, чтоб забыла,
каково: дышать тобой одним
и смотреть, как спишь, наморщив носик…
Я запомню все твои вопросы.
Ты же помни то, что был любим.
 

9.05.2023

Глава 60

– Ань, а какого ты сюда пошла, не пойму никак? С твоим опытом…

Моя сменщица курит, щурится на заходящее солнце, какое-то сегодня особенно яркое здесь, на краю города.

Я просто стою рядом, не торопясь домой. А чего торопиться? Будто меня там кто-то ждет… Мысли привычно царапают сердце, но уже без той первоначальной острой боли, от которой загибалась когда-то.

Отгоняю от себя их, вдыхаю с нескрываемым удовольствием табачный дым, хотя вредно это… Но, если вдуматься, то жить вообще вредно, так что…

Красная линия горизонта, словно кровь, разливается перед глазами. Напрягает. И отвечать на вопрос сменщицы неохота.

Я молчу, вдыхаю табачный дым и думаю о своем.

В конец концов, она, устав ждать и, кажется, обидевшись, докуривает, выбрасывает сигарету в урну и идет к остановке.

А я остаюсь стоять.

И смотреть на красное небо.

Иваныч сказал бы, что это не к добру. Кстати, надо будет навестить его. После выписки он не вернулся в ЦРБ и сейчас живет себе спокойно в том самом домике, где мы с Ванькой прятались. Собирает яблоки, у них уже сезон, малину, все это дело настойчиво всовывает мне каждый раз, и я не отказываюсь. Яблоки, кисловатые, вяжущие, настолько в тему, что даже сейчас, при одном воспоминании, выделяется слюна.

Перевожу взгляд на удаляющуюся спину сменщицы. Точно обиделась. Наверно, я все же зря так… Никогда у меня не получалось нормально выстраивать отношения с коллегами. Что на прежней работе, что здесь…

Но, с другой стороны, что говорить-то?

Правду? Что уволилась, потому что вообще не представляла, как зайду туда, на свое привычное место работы, как буду в глаза им всем смотреть, коллегам своим? Сменщице, проклинавшей меня по телефону? Бывшему любовнику, цинично, за бабки, подставившему меня под пули бандитов?

Самое забавное, что, когда пришла за трудовой, примерно через неделю после того, как Хазаров выкинул меня из дома, первым, кого встретила в больнице, был именно Дима.

Я, признаться, всего ждала: что примется просить прощения, может, обвинять, наоборот, потому что лучшая защита – нападение же… Но Дима, как ни в чем не бывало, улыбнулся в своей привычно манящей манере, и, спокойно глядя в глаза, сказал:

– Анюта! Как ты?

Я ошалела настолько, что не сразу поняла, как ответить. Стояла, всматривалась в его черты, искала в глазах… Не знаю, что. Хоть что-то. Хоть намек. Но так и не нашла. Открыла рот, чтоб сказать все, что думаю о нем и его вопросах, но представила, как Дима сейчас удивленно выкатит глаза, пожмет плечами, примирительно заявит, что я все выдумываю, и что он вообще не в курсе. И взгляд его при этом не поменяется.

Я представила себе эту ситуацию во всем ее объеме, да так отчетливо, что затошнило, и просто ответила:

– Все хорошо, Дим. Спасибо.

Он чуть нахмурился, словно не того от меня ожидал, протянул руку, но я, испугавшись, что если прикоснется, то меня точно стошнит, торопливо отступила назад, обогнула его по широкой дуге и пошла дальше, уже не обращая внимания на какие-то вопросы, которые он выкрикивал мне вслед.

Я шла и думала, каким образом я несколько лет назад умудрилась так обмануться? И что бы было, если б я проявила слабину и продолжила с ним спать, как неоднократно предлагалось?

Или просто до сих пор считала бы его человеком?

Наверно, эта ситуация была на пользу, потому что страшно представить, что я могла бы и сейчас думать, что он мой друг. Что он поможет…

Вообще, теперь, месяц спустя, я думаю, что все, что случилось со мной, было правильным. И только на пользу.

В конце концов, мне повезло выбраться из невероятной задницы, причем, практически без потерь. И даже с прибытком.

Если бы не произошедшее, я бы по-прежнему продолжала работать там, в коллективе, с огромной радостью втоптавшем меня в грязь при первой предоставившейся возможности.

Если бы не произошедшее, я бы не узнала, что способна на странные, нелогичные, но правильные и даже отчаянные поступки. Что я, на самом деле, не мышь подзаборная, любого писка пугающаяся, а человек. Как-то я, за годы тихой, пустой жизни, позабыла об этом. Позабыла, какой я была, когда жила с бабушкой и дедом. Как я умела радоваться чему-то совсем незаметному, но такому яркому, такому интересному. Как умела смотреть на небо. Как любила гулять по берегу реки в непогоду, ощущая новизну и остроту жизни.

Детдом меня подкосил, сделал из веселой, смелой девчонки забитое, готовое на всех огрызаться существо, желающее только одного: выжить любой ценой. И чтоб никто не трогал…

Если бы не эта ситуация, я бы не узнала, что могу любить. Что могу вообще испытывать такие сильные чувства: любовь, ненависть, горечь, боль, отчаяние, надежду. Счастье.

Если бы не эта ситуация, я бы не встретила Ваньку…

Честно говоря, единственное, о чем сейчас болит сердце, до сих пор болит, так это о нем.

Я понимаю холодным разумом, логикой, что с ним все хорошо. Наверняка все хорошо. И я поступила правильно. А сердцем не могу до сих пор принять.

И каждое утро думаю о том, как он сейчас. Что делает. Просыпается? Что кушает? Ему вкусно? Он, наверняка, пойдет в новую школу… Хочет ли он? Или переживает? Скучает ли по маме? Скорее всего, Хазаров не позволил ему вернуться, но видеться-то явно разрешил… Я надеюсь… Как он засыпает? Вспоминает ли он, как я ему пела колыбельную? Про волчка?

«– Но ты же с краю лежишь, значит, я не упаду?

– Ни за что… Спи…»

Мне очень хочется, чтоб он засыпал с улыбкой. До слез в глазах хочется.

– Аня!

Меня вырывает из мыслей голос Василия Ивановича, моего нынешнего начальника, детского реаниматолога, поворачиваюсь, смотрю.

Он выглядывает в дверь, хмурит густые брови, кивает сурово, зовя работать.

Подрываюсь и бегу. Когда у него такой взгляд, значит, надо торопиться.

– Давай, по скорой парнишка едет, – коротко говорит Василий Иванович, – падение с высоты. Перелом руки диагностирован, но подозрение на сотряс. Без сознания.

Киваю, привычно прикидывая порядок действий. В принципе, ничего особенного, да и Василий Иванович, один из лучших детских реаниматологов города. Он, словно надежная скала, с ним не страшно.

Хотя, изначально я не хотела идти сюда, в детскую многопрофильную. Думала, найти что-то из совершенно другой сферы, спокойное… Например, в клинику, делать массажи… Прибыльно и без нервов…

Но Василий Иванович позвонил сам. Он откуда-то узнал про меня, я потом уже выяснила, что Иваныч провел работу, старый партизан.

Я согласилась выйти попробовать. Просто потому, что сил не было сидеть дома уже.

Неделю после того, как вышла из дома Хазарова и доехала до своей квартиры, я просто лежала, смотрела в потолок, ни о чем не думая.

Вставала, ела то, что оставалось в холодильнике, спала. Опять вставала, ела, спала. Наверно, организм таким образом защищался от стресса.

Через неделю я посмотрела на себя в зеркало, не узнавая в страшной, замученной женщине себя прежнюю, уныло оскалилась и плеснула в отражение водой.

А затем собралась с силами…

И начала жить дальше.

Просто потому, что надо. Просто потому, что по-другому никак.

Где-то, за пределами моего мира, шла бандитская война, грандиозная, если судить по редким прорывающимся в мои соцсети постам. Горел новый, только что отстроенный клуб-казино, разворачивались и утихали перестрелки за окраинами города, возле здоровенных карьеров, снабжавших всю страну щебнем и песком, уходили неожиданно в отставку прокуроры города, сдавали мандаты депутаты, известные борцы с коррупцией… И прочее, прочее, прочее…

Город основательно трясло, но мне, замкнувшейся в своем маленьком мире, было на это все откровенно плевать. Как-то потеряла вдруг остроту мысль, что меня могут искать, что могут что-то предъявить, что меня видели с Хазаровым и, судя по его поведению после, сделали какие-то свои выводы…

Я уволилась с работы, даже не попрощавшись с бывшими коллегами, заехала в гости к Иванычу, привезла ему хлеба и молока. Он, правда, ворчал, что мужику привозят водочки и сигарет, но я только улыбалась. А он смотрел на эту улыбку и тихо матерился, думая, что я не замечаю.

А потом мне позвонил Василий Иванович и пригласил в детскую многопрофильную, к себе в отделение детской реанимации.

И я пошла.

Просто посмотреть.

На самом деле, я вообще не думала, что останусь. Думала, что хватит с меня реанимации по самое горло.

Но посмотрела… И осталась.

И работаю.

Тихо, спокойно, насколько можно работать спокойно в таком месте. И в последнее время появляется давно забытое ощущение правильности того, что делаю. Правильности своего нахождения в нужном месте. В нужное время.

Так что все налаживается. Правда. Вот только бы про Ваньку не думать…

Надеюсь, ему кто-то все же поет песню про волчка…

Ему это необходимо. Чтоб не упасть.

Иду за Василием Ивановичем встречать скоряков, они уже предупредили, что подъезжают.

Вижу, как выгружают носилки с пациентом.

Тонкая, смуглая ладошка безжизненно свисает с каталки. Пальцы длинные, музыкальные такие… Знакомые.

Сердце тормозит на полном ходу. Сглатываю, боясь сделать еще шаг. Боясь увидеть…

Каталку везут, Василий Иванович, мой полководец, кричит:

– Аня! Чего стоим?

И я делаю шаг вперед, уже зная, кого увижу на каталке. И вижу.

Ваньку.

Глава 61

Он похудел, осунулся, как-то весь разом, как это могут делать дети: и щеки, и ключицы, и даже пальчики на руках слишком тонкие, и кажется, что просвечивают… А под глазами тени. И ресницы темные на контрасте с бледной до серости кожей.

Я тяну руку, уже в который раз за этот час, хочу его коснуться и в который раз не решаюсь. Но и уйти, оставить его, не могу, сил нет на это.

Василий Иванович, как только понял, что я знаю поступившего пациента, тут же отстранил меня от ассистирования, наорал матерно, когда попыталась настоять на своем, и выгнал из палаты.

На мое место встала моя напарница, Татьяна Максимовна, флегматичная, спокойная, как танк.

Она оставила свой участок мне, и ушла в операционную, к Василию Ивановичу, а я, скрывая тремор пальцев, попыталась убиться работой. И все равно мыслями была только там, рядом с бледным, беспомощным ребенком.

Не было мыслей, каким образом случилось то, что случилось, только рефреном: «Пусть все будет хорошо. У него все будет хорошо. Все будет хорошо».

Раньше я не понимала, почему родственникам-медикам нежелательно участвовать в процессе лечения напрямую: проводить операции, например, да и диагностику лучше доверить другому, не вовлеченному человеку.

А теперь понимаю.

И не представляю, как могла бы просто смотреть на моего Ваньку, лежащего без сознания… Умерла бы сразу. Руки бы отнялись, и ноги тоже.

Паническим мыслям не давали развиваться дела.

Пообщавшись со скоряками, я выяснила, что ребенка подобрали на улице, рядом с большим недостроем в центре, без документов и телефона. Я продиктовала его имя и фамилию, но на большее не была способна. В конце концов, скоряки передадут данные в полицию, и те уже будут искать родственников Ваньки. Пусть и ищут. Мне все равно. Мне главное, чтоб с ним все хорошо было.

За время осмотра и вынесения диагноза я переделала все дела, сто раз пробежала вперед и назад по отделению и, наконец, прочно окопалась возле дверей в смотровую.

Когда Василий Иванович показался в проеме, меня буквально подкинуло вверх.

– Спокойно, спокойно, – прогудел он, протягивая мне руки в перчатках, чтоб сняла. Я дрожащими пальцами стащила их, отправила в отходы, жадно кося взглядом на Татьяну Максимовну, завершавшую перевязку и накладывание гипса.

Василий Иванович поймал мой взгляд:

– Родственник все же?

– Нет, я же сказала… Знакомый…

– Переживаешь очень, лица нет.

– Как он?

– Подозрение на закрытую чмт, думали, краниэктомия нужна будет. Но внутренней гематомы нет, так что обошлось. Парень крепкий, выберется. Прогноз хороший.

У меня помимо воли полились слезы, да прямо жутко так, ручьями буквально, а я не даже не ощущала, кажется, смотрела и смотрела на Ваньку, на повязку, такую белую на его черных волосах. Носик остренький. И пальчики, безжизненно повисшие…

Перед глазами все стало плыть, и Василий Иванович принялся гладить меня по голове и гудеть успокаивающе:

– Ну что ты… Что ты… Родителям его сообщила?

– Нет, – всхипнула я, – я не знаю номеров… Я скорякам имя и фамилию сказала, сами найдут…

– Ну хорошо… Иди пока. Татьяна сама тут…

– Нет, я…

– Иди. У тебя еще пациенты. А с ним все хорошо будет.

Большие, грубые пальцы по-отечески вытерли слезы со щек, я еще разок посмотрела на Ваньку… И пошла работать. Этого, к сожалению, никто не отменял.

К Ваньке я смогла попасть только через час, когда его уже перевезли из смотровой в палату и отдали под мою отвественность.

И вот теперь сижу, не в силах оторваться от безжизненного лица, хочу коснуться, просто проверить, теплый ли, хотя все жизненные показатели в норме, но мне так надо это просто ощутить. Тактильно. И в то же время боюсь трогать…

Одна рука у него в гипсе, но там простой перелом.

А вот голова…

Как ты оказался на этом недострое, Ванька? Что тебя туда занесло? И где был в это время твой гребанный папаша?

Я опять тяну руку и все же трогаю его, провожу по щеке, а внутри все ликует: теплый! Теплый!

Щека чуть подрагивает под моими пальцами, пугливо убираю их и торопливо встаю, вглядываясь в лицо Ваньки. И, когда он открывает глаза и фокусируется на мне, тихо спрашиваю:

– Ваня… Вань… Как ты себя чувствуешь?

Он моргает, словно не узнавая меня, и, хоть такие последствия, как временная амнезия, могут присутствовать при его диагнозе, все равно внутренне вздрагиваю. Кажется страшным, если он сейчас спросит: «Кто ты?». Это будет, словно… Словно часть жизни моей куда-то пропала, исчезла. Больно…

Ванька облизывает губы, и я торопливо смачиваю ему губы влажной марлей.

– Просто моргни, если узнаешь меня.

Моргает. И… Улыбается!

Боже, я в этот момент начинаю реально верить в бога, хотя всегда была атеисткой!

– Ваня… Ванечка… – ощущаю, как опять льются слезы, и это сейчас дико не вовремя, но не могу остановить их! Не могу!

– А-ня… – чуть слышно шепчет он, потом хмурится, пытается поднять руку, ту самую, правую, что в гипсе, и потрогать себя за голову, но я спохватываюсь и не позволяю ему этого.

– Не надо… – аккуратно кладу руку обратно на кровать, – пока рано еще шевелиться… Ты упал и ударился головой. И руку чуть-чуть повредил. Но все пройдет, Вань. Все хорошо…

– Аня… – снова шепчет он и улыбается, – я тебя нашел… Нашел…

– Конечно, нашел, конечно… – киваю я, смаргивая слезы, так мешающие сейчас, такие глупые, – а как же? Все будет хорошо…

– Ты не уйдешь больше? Нет?

– Нет, Ваня, нет.

– Ты и в прошлый раз… – он опять хмурится, припоминая, наверно, наше прощание, и я тут же перебиваю его, отвечаю твердо и жестко:

– Теперь нет, Вань. Нет.

– Я хочу с тобой, Ань. С тобой…

– Так и будет, Вань. А сейчас поспи. Пожалуйста…

– А ты тут будешь? Не уйдешь?

– Нет. Я буду рядом. Песенку про волчка спеть?

– Да… – он улыбается, закрывая глаза.

И я, хлюпая носом, дрожащим голосом пою песню про волчка. И глажу по прозрачным, кажущимся такими хрупкими пальчикам, никак не желающим отпустить мою руку…

Смотрю в бледное, спокойное лицо и понимаю, что не оставлю его больше. Не знаю, каким образом собираюсь сдерживать данное ему обещание, но сдержу. Никак по-другому. Просто нельзя.

Знакомое ощущение тяжелого, как бетонная стена, взгляда, появляется не сразу. Наверно, слишком уж я погружена в нашу с Ванькой атмосферу, что не воспринимаю окружающий мир.

Но он есть, этот мир.

И сам о себе напоминает.

Поворачиваю голову от заснувшего Ваньки и вижу темную фигуру Хазарова, молча стоящего у двери в палату.

Щурюсь через припухшие щелки век на него, поднимаюсь навстречу и незаметно выдыхаю.

В этот раз я не позволю себя прогнать.