Текст книги "Империя должна умереть"
![](/books_files/covers/thumbs_240/imperiya-dolzhna-umeret-143695.jpg)
Автор книги: Михаил Зыгарь
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 71 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Возвращение врага
Убийство Сипягина повергает российскую полицию в замешательство: они никогда не слышали про Боевую организацию, взявшую на себя ответственность за теракт. И предпочли бы считать это делом одиночки Балмашева.
«Все старания полиции были направлены на то, чтобы доказать, что террористические акты являются не результатом широко охватившего массы, вследствие правительственных зверств, боевого настроения… а результатом злой воли и озорства нескольких лиц и, само собой разумеется, евреев», – вспоминает Гершуни. Плеве «не понимал широкого общественного характера» революционных движений, соглашается его подчиненный, жандарм Александр Спиридович, новый министр видел в них, как некогда, в эпоху «Народной воли», «лишь проявление злой воли кучки энергичных революционеров. Он думал, что достаточно только изъять их из обращения – и революция будет побеждена».
«Народная воля», та самая группировка, которая подготовила убийство Александра II в 1881 году, действительно была ликвидирована Плеве еще в 1880-е. Народники были дезорганизованы, но никуда не делись.
В 1902 году старая грозная «Народная воля» возвращается. В январе российские власти узнают из выпуска «Революционной России», что народники объединились в партию социалистов-революционеров и что последствия не заставили себя ждать. Убийство министра внутренних дел Сипягина – это первая и крайне впечатляющая рекламная акция новой партии.
С этого момента слово «эсеры» становится символом борьбы с режимом. Власти понимают, что главная опасность – вовсе не БУНД, а реинкарнация «Народной воли», которая готова продолжать прежний метод борьбы – террор.
Во главе обновленных народников оказывается молодежь: Михаил Гоц, Григорий Гершуни, Виктор Чернов. Старшее поколение почти сошло со сцены, кроме знаменитой Бабушки Брешко-Брешковской.
«Черный передел» сегодня
Бабушка начиная с 1896 года постоянно переезжает с места на место, не задерживаясь ни в одной деревне больше месяца. Она знает, чего хотят крестьяне: они ждут, когда им отдадут землю, которая все еще принадлежит помещикам. Она вспоминает, что крестьяне часто говорили ей, что Александр II был хороший царь, он дал крестьянам волю; хотел дать и землю – за это его дворяне и убили. А еще они верят, что грядет «черный передел» – передача всех дворянских земель крестьянским общинам.
В 1902 году Бабушка, а также ее ученики, киевские студенты, достигают определенных успехов. Cреди крестьян Киевской, Полтавской и Харьковской губерний они распространяют листовки, в которых говорится о праве крестьян на землю. Те, судя по всему, понимают текст листовок слишком буквально и начинают прогонять помещиков. Брешко-Брешковская описывает это так. Жители деревни идут к помещику и говорят ему: издан приказ, чтобы он отдал свою землю крестьянам, а сам уезжал в город и поступил на государственную службу; его дом следует превратить в школу, а все прочее раздать крестьянам. После этого крестьяне забирают ключи от всех построек, предлагают помещику и его семье взять все, что они смогут увезти, а потом уехать в город и не возвращаться. «Крестьяне не делали ничего грубого и оскорбительного, поскольку искренне верили, что их поступок абсолютно законен, – уверяет Бабушка. – Все происходило в таких масштабах, что полиция не успевала вмешаться». Так начинается движение, которое войдет в историю как «беспорядки в Харьковской и Полтавской губерниях».
Но власти, по словам Бабушки, «не оценили той откровенности, с которой действуют крестьяне, а, напротив, воспользовались их миролюбивым настроением, чтобы обрушиться на них со всей жестокостью». Харьковский губернатор князь Оболенский направляет войска на усмирение беспорядков; те начинают пороть крестьян, иногда до смерти, а князь лично ездит по деревням и следит за тем, как секут бунтовщиков. Приезжает полюбоваться усмирением восстания и министр внутренних дел Плеве – и одобряет действия губернатора. Кроме того, власти заставляют крестьян компенсировать в двойном размере все, что они взяли в усадьбах. Обе губернии разорены.
Брешко-Брешковская не чувствует никакой вины за то, что она и студенты дезинформировали крестьян. Она вспоминает, что легенды о «беспорядках» в Полтаве и Харькове распространяются по всей России, причем основной вывод, который делают крестьяне, таков: «Было глупо оставлять гнезда нетронутыми. Надо было выжечь их. Мы оставили помещикам дома, и те вернулись. Если бы мы сожгли дома, им бы пришлось оставаться в городе».
Враг государства номер один
Тем временем единомышленники Бабушки, Григорий Гершуни и его Боевая организация, тоже не сидят сложа руки. Гершуни подбирает добровольца, крестьянина Фому Качуру, который готов убить харьковского губернатора князя Оболенского. Для Гершуни важно, чтобы убийцей был именно крестьянин. Качура стреляет дважды, но промахивается.
Полиция сбивается с ног, чтобы найти тех, кто организовал теперь уже серию преступлений. Требуется почти год расследования, чтобы прийти к выводу, что главные организаторы террора – это Гершуни и Брешко-Брешковская.
Для полицейских Гершуни – демоническая фигура, тайный организатор всех политических убийств, способный затуманивать разум террористам и отправлять их на преступление против воли. «Рядом продуманных действий, постепенно, но верно втягивал Гершуни в террор намеченных им лиц, и тем не оставалось ничего иного, как исполнить его веления, – описывает его жандарм Спиридович. – Есть что-то сатанинское в этом давлении и влиянии Гершуни на свои жертвы. Всегда снабженный несколькими подложными паспортами, Гершуни казался неуловимым».
Полиция долго не может вычислить, кто стоит за Гершуни. У руководителя Боевой организации и его старшего товарища Михаила Гоца разработан особый шифр. Они регулярно обмениваются открытками, однако текст в них совершенно не важен. Смысл имеет только картинка: если на открытке изображена женщина (как правило, это были популярные итальянские оперные певицы), это означает, что новости плохие – операция на грани провала или уже провалилась. Мужская фигура символизирует успех – обычно невольными вестниками террора выступают популярные писатели: Максим Горький, Леонид Андреев и Антон Чехов.
Оседлать беса
Развивая по всей стране свою сеть агентов-провокаторов, Сергей Зубатов приобретает огромное влияние на министра Плеве. Одновременно Зубатов уговаривает министра поддержать и свой главный эксперимент – сеть профсоюзных кружков. Не забывает он упомянуть и о том, что министр финансов Витте – горячий противник этой идеи. Плеве с радостью дает добро на запуск эксперимента в крупных городах: в первую очередь в Петербурге, Минске, Одессе, Киеве.
Зубатов начинает поиск организаторов для своих кружков. И вот в столице к нему приводят перспективного кандидата на роль профсоюзного лидера петербургских рабочих – священника Георгия Гапона.
«Я сам ставлю единственною целью своей жизни помощь рабочему классу, – говорит Зубатов Гапону при первой встрече в департаменте полиции. – Вы, может быть, слышали, что я сперва пробовал это сделать, находясь в революционном лагере, но скоро убедился, что это был ложный путь. Тогда я сам стал организовывать рабочих в Москве и думаю, что я успел. Там у нас организация твердая. Они имеют свою библиотеку, чтение лекций и кассу взаимопомощи. Доказательством того, что мне удалась организация рабочих, служит то, что 50 тысяч рабочих возложили 19 февраля венок на памятник Александру II[19]19
Организованные митинги общественности, которая должна публично демонстрировать свою лояльность, в начале XXI века являются важнейшей частью государственной пропаганды. Участников подобных верноподданических митингов свозят автобусами, часто из соседних городов.
[Закрыть]. Я знаю, что и вы интересуетесь этим делом, и хотел бы работать вместе с вами».
В своих воспоминаниях Гапон утверждает, что никогда не доверял Зубатову: «Упоминание о венке меня неприятно поразило, так как от самих рабочих я слышал, что это была только комедия верноподданничества». Однако на следующий день они проговорили до трех часов ночи, и так или иначе вскоре священник начинает работать на Зубатова.
«Наше счастье в том, что у нас самодержец, – убеждает Гапона Зубатов, – он выше всех классов и сословий, и, будучи совершенно независим на этой высоте, он может быть противовесом власти. До сих пор царя окружали люди высших классов, которые влияли на него в свою пользу. Нам же надо организовать так, чтобы и народ мог влиять на царя и быть противовесом влиянию высших классов, и тогда царствование его будет беспристрастно и благодетельно для нации».
Зубатов не скрывает от Гапона своей ненависти к революционерам: «Вот яд, который они распространяют в народе», – говорит он, показывая номера конфискованной «Революционной России», газеты, напечатанной в Женеве и нелегально ввезенной в страну. Священнику очень любопытно – он просит у полицейского почитать номер газеты со статьей Кропоткина, и тот не отказывает. В ответ Гапон обещает ему съездить на Рождество в Москву и посмотреть, как там устроены зубатовские кружки.
В Москве Гапон встречается с журналистом, который объясняет ему истинный смысл профсоюзов Зубатова. «Этот союз, – рассказывает журналист, – хитрая ловушка, организованная полицией для того, чтобы отделить рабочий класс от интеллигенции и таким образом убить политическое движение. Он подрывает силу рабочих. Организаторы с помощью тайной полиции делают все, чтобы отвлечь внимание рабочих от политических идей. Они предоставляют рабочим ограниченное право собраний, но во время разговоров агенты тайной полиции выуживают наиболее интеллигентных и передовых, которых затем арестовывают. Таким образом они надеются отнять у движения его естественных руководителей… Вначале я не понял настоящего смысла этого дела и согласился… читать лекции рабочим, но когда мы поняли, в чем дело, то ушли из этой организации».
После этого Гапон идет на крещенское богослужение и видит там всех московских высших чинов во главе с начальником московской полиции Дмитрием Треповым, покровителем Зубатова. «Вместо искренней молитвы, исходящей из чистых сердец, я видел лишь парадные мундиры, и казалось, что никто не думал о значении этого великого дня, а только о собственной позе или же о своих соседях. Полиция с простым народом обращалась самым бесцеремонным образом, и я должен был вступиться за одного бедного человека, которого городовой без всякого повода ударил по лицу. Вот, подумал я, как эти самозваные народные защитники, притворяющиеся, что организовывают рабочих для улучшения их быта, на самом деле обращаются с ними, как со скотами».
Гапон приходит к выводу, что все высшие чины РПЦ служат агентами тайной полиции: донесения пишут и редактор «Миссионерского обозрения» Скворцов, и сам Победоносцев. «Русские попы – просто чиновники охранного отделения; пожалуй, даже хуже – ведь полиция ловит только тела своих жертв, тогда как священники улавливают их души; они-то и есть настоящие враги трудящихся и страдающих классов» – к такому выводу приходит Гапон. Однако, верный своей мечте «оседлать беса», решает, что и он может попытаться сыграть в эту игру: «Сделав вид, что я примкнул к зубатовской политике, достигнуть собственной цели в деле организации подлинного союза рабочих».
Первые сто рублей
Зубатов, во многом как и Гапон, действительно одержим идеей более справедливого и стабильного общества, он искренне надеется создать эффективное профсоюзное движение. Проблема в том, что его непосредственный начальник, глава МВД Плеве, видит в Зубатове всего лишь провокатора. Он считает, что все эти кружки нужны исключительно для того, чтобы выводить на чистую воду революционеров и вовремя их арестовывать.
Зубатову такая роль кажется слишком мелкой. Он считает своим потенциальным союзником Витте и надеется преодолеть его сопротивление. Сначала он отправляет к министру финансов делегацию рабочих с письмом, в котором говорится, что создание профессиональной организации рабочих будет очень полезно для экономики.
«Это вы писали, братцы?» – говорит министр делегации рабочих, пришедших к нему с письмом. Они кивают. «В таком случае, вам бы сделаться журналистами», – иронизирует министр финансов.
На самом деле письмо – по заказу Зубатова – написал Гапон. И даже получил гонорар. Зубатов предложил ему 200 рублей[20]20
Примерно равно 158 200 рублям (на 2017 год).
[Закрыть]. «Я не смел отказаться от денег, – вспоминает священник, – чтобы не возбудить подозрения, но сказал, что мне слишком много, и взял только сто рублей». Зубатов, впрочем, уверяет, что с того момента платил Гапону по 100 рублей[21]21
Примерно равно 79 100 рублям (на 2017 год).
[Закрыть] каждый месяц.
Впрочем, Гапон тратит деньги не на себя: сам он живет очень скромно, а все сэкономленное или отправляет родителям в Полтаву, или вносит в рабочие кассы взаимопомощи. Эти гонорары вполне соответствуют его плану «оседлать» полицию.
Два мира – два немца
Как и Зубатов, Плеве верит, что, если взять общественность под плотный контроль, она успокоится. Однако представления о контроле у них разные. Еще до назначения министром внутренних дел Плеве был назначен статс-секретарем великого княжества Финляндского, где вместе с генерал-губернатором Бобриковым проводил политику русификации. Стараниями Плеве языком делопроизводства и администрации в этом регионе (впервые за 90 лет после присоединения Финляндии к России) стал русский. Затем был принят закон о военном призыве жителей Финляндии и об ужесточении цензуры.
Став главой МВД, Плеве продолжает русификацию повсеместно. Возникает вопрос о русификации Кавказа и репрессивных мерах против местного коренного населения. Большая часть комитета министров, включая Витте и Победоносцева, против – «за» только Плеве. Но его поддерживает Николай II, решение принято.
Плеве становится постоянным антагонистом Витте – они борются за влияние на императора, за близость к телу. И один, и другой умеют менять свою точку зрения в зависимости от желания императора. Они оба – государственники и монархисты, однако Витте и Плеве находятся в постоянной борьбе, все время соревнуются, а значит, вынужденно отстаивают разные точки зрения.
И Витте, и Плеве – по происхождению немецкие дворяне из православных семей, но с очень разными жизненными путями. Витте родился в Тбилиси (Тифлисе), потом переехал в Кишинев, учился в университете в Одессе, работал в Одессе и в Киеве. В 1871 году, когда Витте только окончил Одесский университет, в городе случился еврейский погром. Многие студенты были евреями, и именно они пытались организовать отряд еврейской самообороны. Студентов-евреев арестовывала полиция, зато погромщикам стражи порядка не мешали. Симпатии молодого Витте, очевидно, были на стороне сокурсников.
У Плеве был более травматичный опыт. Он родился в Варшаве и там же учился в гимназии – вплоть до момента, когда в 1863 году в Польше началось восстание против Российской империи. Детство Вячеслава Плеве было крайне тревожным: в начале 1860-х жители Варшавы выражали свой протест, срывая надписи на русском языке, присылая русским письма с угрозами и совершая набеги на православные кладбища, где они топтали могилы и рвали цветы. До 17 лет Плеве ощущал себя «русским оккупантом».
В 1863 году он переехал к родственникам матери в Калужскую губернию, там окончил гимназию, затем поступил на юрфак Московского университета. В университете он считался немцем, но все время старался выглядеть русским и доказывать свою русскость.
Вот что пишет про Плеве ненавидящий его Витте: «Как всегда бывает с ренегатами, он начал проявлять особенно неприязненное чувство ко всему, что не есть православное. Я не думаю, чтобы он верил более в Бога, нежели в чорта, но тем не менее, он, чтобы понравиться наверху, а также Московскому генерал-губернатору Великому Князю Сергею Александровичу, проявлял свою особую набожность; так, как только он сделался министром внутренних дел, он отправился на поклонение в Сергиевско-Троицкую Лавру».
Потопить всех евреев в Черном море
В начале своей бюрократической карьеры Плеве не демонстрирует особенной ксенофобии, но по мере продвижения вверх все сильнее мимикрирует под начальство и начинает с большим подозрением относиться к национальным меньшинствам. Особенно – к евреям.
В XIX веке антисемитизм – общепринятое явление среди российских бюрократов. И Плеве, и Витте если иногда и выглядят антисемитами, то делают это не по воле сердца, а потому, что так принято. Их карьера начиналась при Александре III, который был искренним сторонником борьбы против «еврейского засилия».
Численность еврейского населения начала резко увеличиваться еще в XVIII веке, при императрице Екатерине II, когда к Российской империи были присоединены некоторые части Польши. Однако повсеместное ограничение прав евреев началось только в XIX веке.
В начале XIX века многие в России верили в «кровавый навет», то есть в распространенную в Западной Европе еще в Средние века легенду, будто бы евреи совершают ритуальные убийства христианских младенцев (с XV века в Западной Европе также был распространен миф, что кровь христианских детей входит в рецепт приготовления мацы). Император Александр I даже отдал на пересмотр дело об убийстве трехлетнего ребенка в городе Велиже (недалеко от Смоленска). Несколько десятков евреев проходили по этому делу и были оправданы, но победитель Наполеона Александр I приказал не закрывать дело, а все-таки найти виновных, и суд начался по новой. Все те же обвиняемые были оправданы повторно. Они снова были оправданы – уже во время правления Николая I, но и этот император, подписывая решение Государственного совета, добавил свое «особое мнение», что он совсем не уверен в невиновности евреев.
Именно Николай I стал инициатором серии антиеврейских законов в Российской империи, он же ввел понятие черты оседлости: евреям разрешалось жить только в западных и юго-западных губерниях империи (то есть на территории современных Белоруссии, Молдавии, Литвы, Польши и части Украины), но запрещалось жить в сельской местности и крупных городах. В 1826 году евреи были выселены из Петербурга. На следующий год было принято решение выселить евреев из Киева (при том что Киевская губерния входила в черту оседлости), позже им было запрещено жить в Ялте, Севастополе и Николаеве. В 1835 году было принято Положение о евреях – закон, который окончательно закреплял за ними статус пораженного в правах народа. Николай I запретил ношение еврейской одежды. А также ввел рекрутирование в армию евреев не с 18-летнего возраста, как остальных подданных, а с 12-летнего. Наконец, при нем все евреи были разделены на «полезных» и «бесполезных», которых надо было привлечь к «полезному труду». «Бесполезными» считались, к примеру, торговцы.
При Александре II, авторе важнейших реформ XIX века, произошли некоторые послабления. Родителям вернули всех несовершеннолетних призывников. Селиться вне черты оседлости получили право евреи с высшим образованием, ювелиры, зубные техники и другие ремесленники, владевшие редкими профессиями, а также купцы первой гильдии. Чтобы стать купцом первой гильдии, надо было платить 575 рублей[22]22
Примерно равно 454 825 рублям (на 2017 год).
[Закрыть] в год; первые десять лет купец-еврей должен был прожить в черте оседлости, а на одиннадцатый год (то есть заплатив уже шесть тысяч рублей[23]23
Примерно равно 4 746 000 рублей (на 2017 год).
[Закрыть]) мог переезжать. Высоцкие и Гоцы удовлетворяли этим требованиям, поэтому они жили в Москве и пользовались благами, совершенно недоступными прочим евреям.
В XIX веке в язык входит словосочетание «еврейский погром»: первый известный погром происходит в Одессе в 1821 году. Мощная волна погромов прокатилась по стране после убийства императора Александра II. После убийства отца Александр III инициировал и целую серию антиеврейских законов. В 1882 году были изданы «Временные правила», запрещавшие евреям приобретать недвижимое имущество вне местечек и городов в черте оседлости, а также торговать по воскресеньям и в христианские праздники. И погромы, и антиеврейские законы имели немалый резонанс в Европе, к примеру, активным членом французского комитета помощи российским евреям был Виктор Гюго. Среди консерваторов подобные организации уже тогда воспринимались как часть масштабного антироссийского заговора.
Так что Витте и Плеве оба демонстрировали антисемитизм, потому что это соответствовало генеральной линии. При этом в своих воспоминаниях Витте уверяет, что он был едва ли не защитником евреев. К примеру, он приводит такой диалог: будто император Александр III однажды спросил его: «Правда ли, что вы стоите за евреев?» На это Витте, по его словам, отвечал так: «Я спросил Государя, может ли он потопить всех русских евреев в Черном море. Если может, то я понимаю такое решение вопроса, если же не может, то единственное решение еврейского вопроса заключается в том, чтобы дать им возможность жить, а это возможно лишь при постепенном уничтожении специальных законов, созданных для евреев, так как в конце концов не существует другого решения еврейского вопроса, как предоставление евреям равноправия с другими подданными Государя».
Впрочем, даже если Витте приукрашивает воспоминания, у него точно была личная причина выступать в поддержку прав евреев: в 1891 году он женится второй раз – на крещеной еврейке Матильде Исааковне (Ивановне) Лисаневич. Тот факт, что Матильда Ивановна – разведенная еврейка, становится серьезным препятствием для того, чтобы она была принята при дворе. Витте – несмотря на должность – так и не удается добиться этого. Его жена – персона нон грата. Для него не секрет, что и сам Николай II, и его дядя великий князь Сергей имеют предубеждение против евреев. В 1895 году, когда императору принесли уже готовое решение Государственного совета о послаблениях в отношении евреев, он отклонил документ, написав резолюцию: «Сделаю, когда захочу».
По мнению Витте, многочисленные антиеврейские законы усугубляют коррупцию: «Ни с кого администрация не берет столько взяток. В некоторых местностях прямо создана особая система взяточнического налога на жидов. Само собою разумеется, что при таком положении вещей вся тяжесть антиеврейского режима легла на беднейший класс, ибо чем еврей более богат, тем он легче откупается, а богатые евреи иногда не только не чувствуют тяжесть стеснений, а напротив, в известной мере, главенствуют, они имеют влияние на высших чинов местной администрации».
В итоге, пишет Витте, притеснение евреев «способствовало крайнему революционированию еврейских масс и в особенности молодежи. Из феноменально трусливых людей, которыми были почти все евреи лет 30 тому назад, явились люди, жертвующие своею жизнью для революции, сделавшиеся бомбистами, убийцами, разбойниками… Конечно, далеко не все евреи сделались революционерами, но несомненно, что ни одна национальность не дала в России такой процент революционеров, как еврейская».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?