Читать книгу "С гитарой по жизни. Воспоминания"

В поисках заработка
Эти деньги дребеденьги

Нам, наконец, дали от военкомата двухкомнатную квартиру, но очень далеко от нашего ЗИПа, где мы оба всё еще работали. Почти одновременно с нами получила квартиру и первая моя жена Рая, тоже двухкомнатную, но в другом районе города.

Мои гитарные дела приняли педагогическую направленность не сразу. Сначала я попытался найти применение знаниям, полученным в институте, а также знаниям технологии металлов и их обработки. Работа на заводе меня уже не устраивала. Причина лежала на поверхности: семью надо было кормить, а после вычета алиментов у нас на всё про всё оставался мизер. Я ушел из сборочного цеха в механический, где была вакансия старшего инженера-технолога по инструменту с окладом на 20 рублей выше. Но согласно известной теореме из теории вероятности, если к одной бесконечно малой величине прибавить еще одну бесконечно малую, то в результате получится опять бесконечно малая величина. Это ничего не изменило в материальном положении моей семьи.

Стал искать работу за пределами завода и сразу почувствовал всё могущество КПСС. Встретил своего однокашника по техникуму, Толика Филимонова. Поздоровались.

– Ну, как живешь? – спросил он.

Я рассказал ему все без прикрас.

– Слушай, иди ко мне на завод. Мне нужен начальник участка.

На другой день пришел к нему в приемную. Он работал директором одного из краснодарских заводов. Зашел в кабинет. Мы долго вспоминали наших общих друзей.

– Теперь бери анкету, заполняй и завтра на работу…

Заполняю анкету и слышу:

– Ты что – не член КПСС?!

– Да не пришлось вступить как-то… Нас, работников ИТР, не очень сейчас принимают.

– Да, Николай, это облом, – сказал Анатолий, и продолжил, – должность-то эта номенклатурная, райком не утвердит тебя…

Так я получил первый урок дискриминации по партийной принадлежности. Затем были аналогичные. Как только узнавали, что я не член КПСС, обещали позвонить, но все на этом и заканчивалось.

Вспомнил я о своих музыкальных способностях. В любом оркестре народных инструментов альтисты нужны были всегда позарез. В краевой филармонии прослушивание меня как альтиста прошло более чем успешно. Меня усадили в оркестр, дали ноты, и я с ходу вписался в партию альта в концерте Будашкина. Но меня не устроила предложенная ставка, да и частые разъезды оркестра уже не устроили бы мою жену, которая была в декретном отпуске по уходу за дочкой. И тут подвернулся случай. Мой друг Юрий, гитарист, ушел из Кубанского сельхозинститута, где он преподавал игру на гитаре студентам интернационального клуба. Руководству клуба срочно нужна была замена, и меня приняли на работу по договору без записей в трудовую книжку с окладом 45 рублей в месяц.

Обучаю иноземцев
Гуру

После основной своей работы на заводе я спешил теперь два раза в неделю по вечерам в клуб сельхозинститута к своим ученикам. К этому моменту опыт обучения игре на гитаре у меня был минимальным. Но одно дело – учить играть человека с консерваторским образованием, понимающего все с полуслова, и совсем другое – новичков, для которых нотная грамота – дремучий лес. Если кто-то подумает, что в СССР на учебу тогда приезжала беднота из трущоб Африки и Южной Америки, то он сильно ошибется. Почти все студенты-иностранцы были из зажиточных семей чиновников или богатых фермеров. Когда я объявил, что все, кто хочет серьезно заниматься гитарой, должны приобрести инструмент, то у них никаких финансовых проблем не возникло. Все имели гитары, и не было проблем со струнами. Их присылали родственники из-за рубежа. Руководство клуба поставило передо мной задачу: организовать обучение студентов так, чтобы они грамотно играли классическую гитарную музыку, и в дальнейшем создать ансамбль гитаристов.

Перуанские песни на русской сцене

Юрий начинал эту работу, но, видимо, масштабность желаний руководства клуба испугала его, и он «сошел с дистанции». Мне пришлось продолжить начатую им работу, хотя «продолжить» – глагол здесь совсем некорректный: со многими пришлось начинать обучение с нуля. На занятия приходили одновременно 20—25 человек. Некоторые из них слабо говорили на русском, хотя все они целый год до основной учебы обучались языку.

Пока изучали нотную грамоту, это не вызывало особых затруднений, но когда полученные знания нужно было применить к гитаре, мне пришлось изрядно попотеть, и, как ни странно, за три часа мне удавалось позаниматься с каждым студентом. А вскоре у меня появились ассистенты из числа продвинутых способных учеников, которые занимались с отстающими. Через три месяца наметился ансамбль из восьми учеников. Пятеро из них были выходцами из Латинской Америки, один из Нигерии и двое из ГДР. Юрий вел кружок гитаристов в клубе «Строитель», где был довольно сильный ансамбль гитаристов. Нотный материал я брал у него со всеми партиями. Всё было расписано на три гитары. Ученики из Перу у меня прекрасно пели дуэтом свои песни на испанском языке. Я быстро обучил их аккомпанементу, причем не «трем аккордам», а по функциям, так называется буквенное обозначение типовых аккордов, что гораздо шире примитивного исполнительства. Стоит ли говорить, что гитарное сопровождение их пения остальными участниками ансамбля вызывало восторг слушателей. Особой популярностью славилось исполнение моими перуанцами песни «Малагэнья соле роса» под аккомпанемент трио гитар, где солирующую партию вел я сам. Мы подражали известному мексиканскому трио и у нас получалось довольно неплохо.

Вышел сухим из воды
Испытание верности

Теперь настал момент рассказать об искушениях, с которыми я столкнулся после женитьбы. Людмиле из нашей технологической группы, которая долгое время была моей мечтой, и которая так долго «водила меня за нос», я все же показал свой характер. А было так. После нашей с Зоей свадьбы, на третьем месяце моей семейной жизни, наша группа технологов праздновала день рождения Люды у нее дома. Мы всегда собирались у очередного именинника на застолье и праздновали допоздна это событие. И на этот раз все было, как всегда. Я предупредил жену, что ненадолго задержусь, посижу немножко и вернусь не позднее девяти вечера. Посидели мы хорошо: поздравляли Люду, дарили подарки.

Когда все стали смотреть по телевизору новый сериал «Семнадцать мгновений весны», я засобирался домой. Не тут-то было! Люда вышла провожать меня и стала у двери. Не знаю, что на неё подействовало – возможно, проникновенный тост, в котором я очень откровенно высказал свое сожаление о не получивших продолжения отношений между ею и мной, а может, просто хмель ударил ей в голову, но такого бешенного напора на моё целомудрие, на мою моральную устойчивость – я не ожидал.

– Видишь ключи? Я кладу их вот сюда, – сказала она, показывая на бюст, – теперь достань.

– И ты не боишься, что я полезу к тебе за пазуху?

– А то не лазил?

– Но это было так редко, ты же отбивала мне руки…

– Отбивала потому, что дура была. Я думала, что ты никуда от меня уже не денешься. Я видела, что ты ко мне не ровно дышишь… Уступлю тебе, а я к этому уже приближалась, уступлю, и все закончится только постелью. А я хотела за тебя замуж. Сейчас, понятно, ты женился, поезд ушел. Спасибо тебе за твой подарок, но и я хочу тебе подарить то, о чем ты меня, когда-то просил. Пойдем сейчас в соседнюю комнату, и ты получишь все, что тогда хотел…

Тут она меня обняла и прижалась с такой силой, что застежки её бюстгальтера не выдержали и оборвались. Ключи от двери упали на пол, а я увидел ее обнаженную грудь. Я знал, что у неё она упругая, но это только в результате мимолетного касания через ткань бюстгальтера руками. А когда увидел глазами, то брюки мои стали мне сильно жать в гульфике.

Её жаркий шепот, страсть, с которой она это говорила, не позволяли мне сомневаться в том, что это не провокация. И все же, это было великое испытание моей верности молоденькой жене, которая была уже на втором месяце беременности, а я её просто обожал. Тогда я испытал странное раздвоение личности – когда плоть страстно хочет, а сознание яростно сопротивляется.

– Людочка, нет и еще раз нет! Давай останемся непорочными друзьями…

– Ну, почему же нет? Ты ведь хочешь меня, – шептала она, – указывая на мои ставшие тесными брюки. – А это что?

– А это то, что он дурак, а я уже поумнел…

Простояли мы у двери вплоть окончания серии фильма, когда гости начали звать виновницу торжества к столу. Ключи она мне отдала, и я устремился на улицу.

Я пришел домой не в девять вечера, как обещал, а в одиннадцать. Я так спешил, что решил добираться к дому не городским транспортом с пересадками, а пешком – напрямик, через дворы, минуя улицы, перелезая через какие-то заборы, отбиваясь от собак. Вид у меня был ужасный. Весь в извести, с царапинами на лице от веток деревьев, хлеставших меня и мешавших продвигаться. Заявился с большим опозданием, но мог смело смотреть в глаза своим жене и теще. Они меня ждали и очень переживали: «Не случилось ли со мной какого-нибудь несчастья»? О том, что со мной могло случиться счастье – я промолчал.

Зоя обработала перекисью водорода мои царапины на лице, и мы улеглись спать на нашей маленькой кровати в малюсенькой комнате. Обнимая свою жену и засыпая, я почему-то раз за разом повторял слова какой-то песни: «Ты долго меня ожидала – минуты свиданья лови, и к милой с турецкою раной приплыл я на голос любви».

Свою супругу я любил очень крепко, и меня не соблазнил бы тогда никто. А к Людмиле через некоторое время, наконец, окончательно вернулся супруг, и ее семья стала полной. Так было угодно всевышним силам.

После того, как мы переехали от тещи в собственную квартиру, Судьба вновь приготовила мне испытание. Дом – обыкновенная пятиэтажная «хрущевка» – был недавно сдан в эксплуатацию и находился на окраине города, на самом краю поселка Гидростроителей. Жители нашего дома знали друг друга в лицо, жили дружно. Мы с Зоей дружили не только с соседями по своей лестничной клетке, но и с семьей из соседнего подъезда. Хотя, нужно сказать, что это была неполная семья. Мать, женщина лет около пятидесяти, ее дочь Людмила с маленьким сыном. Муж Люды, молодой лейтенант, погиб на учениях два года назад. Им дали квартиру в этом доме тоже от военкомата.

Люда номер два была не просто красивая, она была очень красивая: натуральная блондинка с густыми черными бровями на идеально чистом от всяких родинок лице. Но больше всего ее украшали темные пушистые ресницы, обрамлявшие удивительной голубизны глаза. Взглянув на нее однажды, невозможно было удержаться, чтобы вновь и вновь не смотреть на это потрясающее создание природы.

Мы часто ходили к Людмиле в гости, и они с матерью часто бывали у нас. Как это бывает в новом доме, то сантехника выйдет из строя, то электрические розетки начнут выпадать из своих гнезд, и всюду нужна мужская рука. Будучи тем самым мужиком на две семьи, я никогда не отказывал в помощи Людмиле.

Задумали мы с ней на своих балконах сделать полочки для посуды и разной домашней утвари. Для этого дела нам нужны были доски. В окрестности их было полно. Здесь шла интенсивная застройка поселка. Каждый строящийся дом обносился забором из досок. По завершении строительства очередного дома некоторые секции этих заборов падали и лежали в густой траве, которая порой была едва ли не выше самих заборов. Мы с Людой решили воспользоваться разгильдяйством строительных организаций, экспроприировав у них немного этих досок. В общем, как поется в песне, «была бы только ночка, да ночка потемней…».

В одну из таких ночей, надев спортивные костюмы, мы отправились за досками. Я взял с собой фомку, и мы растворились в густых зарослях амброзии. Приблизившись к нескольким лежащим на земле секциям, я стал отдирать доски от поперечных перекладин. Скрежет поднялся неимоверный, проснулись собаки и, наверное, сторожа. Сложив около десятка оторванных досок в кучу, мы решили прислушаться к результату нашей шумной деятельности. Легли на поваленную секцию и стали смотреть в бездонную даль темного, усыпанного звездами южного летнего неба. А вокруг стояла, если не мертвая, то полуживая тишина. Я знал плохо астрономию, и Людмила очень толково стала мне показывать разные созвездия. Увлекшись ее рассказом о Стожарах, я «нечаянно» подсунул руку под ее голову и привлек к себе. Она смолкла на полуслове и вдруг так прижалась ко мне, что я на миг забыл о цели нашего вояжа.

– Кто-то идет, – прошептала она испуганно.

– Это собаки, – успокаивал я её.

– Коля, я так боюсь, мне страшно…

Прижавшись к друг другу, мы затихли. Её лицо приблизилось к моему, губы наши вот-вот должны были соприкоснуться, а может быть и соприкоснулись, и не только соприкоснулись, а мои руки уже находились за границей дозволенного. Я чувствовал, что «крышу» начало сносить у нас обоих… Люда находилась в состоянии какого-то оцепенения. Без всякого сопротивления послушно приготовилась мне отдаться… Я в бога не верю, наше поколение воспитывалось в духе атеизма. Но я верю в Судьбу, в то, что некие сверхъестественные силы управляют нами и посылают нам раз за разом какие-то испытания. Вот и сейчас мне показалось, что эти силы опять посылают мне женщину-искусительницу под одним и тем же именем. Как от раскаленной плиты отпрянул я от Людмилы. И мы вернулись к «нашим баранам», то бишь к доскам.

Иногда от свершения того или иного поступка получаешь моральное удовлетворение, но порой не меньшее удовлетворение испытываешь и от несовершения того, что может сильно повлиять на твою жизнь. В этот момент я мог совершить поступок. Я его не совершил. Я не знал, какие могут быть последствия от этой мимолетности – я испугался наказания Судьбы. У меня теперь было все: молодая жена, маленький ребенок и второй в проекте, который должен вот-вот родиться, квартира, и лишиться всего этого я боялся. Поэтому, придя домой, я заснул с чистой совестью.

Впрочем, Судьба все же погрозила мне своим пальчиком. Был конец августа 1976 года. Моя жена только-только родила сына и находилась еще в роддоме. Ко мне пришел мой друг Александр, мы отмечали это событие. Трехлетняя дочка играла в соседней комнате. Вдруг погас свет и раздался ее отчаянный крик. Вбежав в комнату, увидели воткнутый в отверстия электророзетки обеими концами пинцет и перепуганное дитя. Пинцет – это короткозамкнутая электрическая цепь, и ток пошел по пути наименьшего сопротивления, не причинив ребенку удара, но волдыри от ожога на пальцах появились. Я уже имел опыт борьбы с ожогами, поэтому все обошлось. Но испугалась она сильно. А я подумал о судьбе и мысленно дал клятву больше не искушать её. С Людмилой мы остались хорошими друзьями и никогда не вспоминали о нашем порыве. Впоследствии она очень удачно вышла замуж.

Ничто не проходит бесследно

Я часто захаживал в музучилище навестить Владимира Васильевича Карлашова. В его жизни тоже произошли довольно серьезные изменения. У него болела нога – какой-то серьезный был дефект. Болезнь прогрессировала, удалили часть ноги до колена, и он ходил с протезом, опираясь на трость. Но бодрость духа никогда не покидала его. Он много шутил, знал уйму анекдотов и при случае их рассказывал. В училище у него было много друзей среди преподавателей, а в его классе всегда было людно и весело. Он был душой компании. Женился на своей ученице-домристке, которая хотя и была намного моложе, но очень любила его. Теперь она вела в училище класс домры и еще что-то, а Карлашов окончательно стал преподавателем класса гитары. Жена родила ему сына. Жили они в однокомнатной квартире. Сказать, что жили небогато – не то слово. Жили они просто бедно.

Умер он в самую жару лета 1979 года от остановки сердца. Ни в одной газете не был опубликован некролог! Никто не знал, что умер человек, положивший начало обучению игре на шестиструнной гитаре в музыкальных учебных заведениях Краснодарского края. Его ученики, преподаватели краснодарского музучилища, воспитали сейчас уже несколько поколений гитаристов. Некоторые из них стали лауреатами различных гитарных конкурсов, а один из них – Андрей Парфинович, стал первым в истории россиянином, занявшим первое место на конкурсе памяти Андреса Сеговии в Испании

Я продолжал преподавать гитару в интернациональном клубе сельхозинститута. После пяти лет преподавания ушел с этой работы. Но ничто не проходит бесследно. В этом часто приходилось убеждаться. Однажды почтальонша приносит огромный пакет, весь обклеенный иностранными марками. До этого я переписывался со своим учеником из Нигерии. Он мне писал, что хочет издать самоучитель игры на гитаре, используя мои уроки. Сам он довольно прилично играл и был одним из лучших моих учеников. После окончания института он стал работать на родине заместителем министра сельского хозяйства. Видимо, это позволило ему без труда осуществить свою мечту и прислать мне экземпляр самоучителя с дарственной подписью. К сожалению, большинство материалов моей переписки с ним и с другими гитаристами пропало при переезде на другую квартиру после обмена.

Как я был мастером
Тихий ужас

Как только у меня родилась дочь, я подал заявление в заводской комитет профсоюза на обеспечение яслями, но очередь за четыре года не продвинулась. Уже у меня родился и сын, которому скоро исполнится год, а в профкоме ничего не обещали. А тут я услышал по краевому телевидению, что на краснодарском хлопчатобумажном комбинате (ХБК) проблем дефицита мест в детсадах и яслях не существует. Об этом заявила в своем выступлении на телевидении председатель профкома комбината. Не долго думая, я пришел к ней на прием. Выслушав меня, она тут же позвонила в отдел кадров, и вопрос мой быстро решился. Мне предложили место мастера в паро-вентиляционном цехе (ПВЦ-2) ворсовой фабрики. ХБК был в то время градообразующим предприятием, занимал огромную площадь – 62 гектара. Там было все: собственная больница, поликлиника, две школы и 12 детских садов. Вокруг него строились жилые дома для работников, имелись общежития для холостяков и малосемейных. Там работало около 12 тысяч человек. Первые дни работы я мало запомнил.

Я присматривался к коллективу, с которым мне придется работать. Начальник цеха предупредил меня, что коллектив сложный, за год на моем участке сменилось шесть мастеров. Я был седьмым. Узнав о специфике работы своего участка, я пришел в тихий ужас. Основная задача цеха – обеспечить температурно-влажностный режим на фабрике. Нет, это не забота о работниках, чтобы создать им комфортные условия, это забота о машинах: чёсальных, прядильных и ткацких станках, которые могут бесперебойно работать только в диапазоне определенных температур при определенной влажности воздуха. Мой участок ремонтировал не станки, а именно оборудование, поддерживающее нужные параметры воздуха. Основу такого оборудования составляли промышленные кондиционеры. Их на фабрике было более 40 штук. Кроме этого, водоснабжение, канализация, душевые и туалеты – все это курировал мой участок.

Не стану описывать работу промышленного кондиционера – это сложнейший агрегат, занимавший отдельное помещение. Два огромных вентилятора – осевой и центробежный, водяной насос – все это мне было нужно изучить и обеспечить ремонт в случаях поломки. Голова у меня пошла кругом от всей этой техники. Но то обстоятельство, что дочка начала ходить в детский сад, а жена получила возможность работать по своей специальности, заставляло меня нести сей тяжкий жребий и постепенно вникать в особенности работы.

Скажу сразу, я не сидел постоянно за столом мастера, а вместе с рабочими зачастую работал как обычный слесарь. Через месяц уже понимал все термины, стал различать особенности работы осевого вентилятора и центробежного. И самое главное, мог уже сам отремонтировать центробежный водяной насос, который выходил в кондиционерах в первую очередь из строя. Я понял, что это происходит из-за некачественных подшипников. Предложил стенд для проверки качества подшипников до установки их в насос. Это позволило намного увеличить срок работы насосов.

У меня в подчинении было около 30 человек. В основном молодые ребята, хотя были и пожилые. Женщин не было. Это было совершенно другое общество, где крепкий мат не считался чем-то позорным, а грубые шутки никого не смущали. В то время среди ремонтников комбината была очень популярна игра в «балду». Кто ее занес на комбинат, неизвестно, но эта зараза иногда серьезно тормозила работу. Условия игры были до безобразия примитивны, но требовали от игроков большой смекалки и большого запаса слов в памяти. В квадрате пять на пять клеток задавалось ключевое слово и от него в именительном падеже единственного числа нужно было в любом направлении по клеточкам подставлять по одной букве, чтобы получить свои слова. Побеждал тот, кто набирал большее количество букв. Казалось ничего сложного, но это на первый взгляд. Опытные «балдмены» ставили ловушки своим противникам не хуже, чем в шахматах. Кстати, в ответственных поединках играли с шахматными часами на время. Орфографические словари имелись для улаживания спорных конфликтов.

Я стал мастером участка в самый разгар этой игры на комбинате и принял решение каким-то образом умерить пыл своих рабочих в этой игре, а играли они прямо во время работы в кондиционерах. На листах железа чертили эти сволочи квадраты и мелом вписывали слова.

– Кто у нас чемпион по балде? – спрашиваю как-то раз во время обеденного перерыва.

– Да вот, Володя Бе—в.

– Так, Володя, я выдвигаю условие. Мы с тобой играем три партии. Если побеждаю я, то буду строжайшим образом наказывать играющих в рабочее время, но если ты, то играйте сколько хотите и где хотите в течение месяца. Матч-реванш через месяц.

Все дружно одобрили мое предложение. Я опрометчиво думал, что мой тезаурус (словарный запас) поможет мне победить, но не учел ловушек и подставок в этой игре. В следующий обеденный перерыв состоялся матч, который я проиграл со счетом 2:1. Не скажу, что после этого был полный разгул и шабаш балды на моем участке. Основная масса слесарей работала сдельно, и им нужно было зарабатывать деньги, но, когда не было аварийной работы, обеденные перерывы вместо часа могли продолжаться и два. Я частенько сам участвовал в игре, набираясь опыта.

Через месяц состоялся матч-реванш. Мы уселись за стол. Болельщики разместились рядом. Кинули жребий, кому начинать. Начал Владимир. В квадрате пишет слово «спорт». Он повел – 5:0. Я пишу «тропа» – 5:5. Под одобрительный гул болельщиков он пишет «рапорт». Явно домашняя заготовка. Счет – 11:5. Я задумался. Пишу «тропарь»! Все кинулись в словаре искать это слово. Нашли. Короче, я Володю победил в этом матче. Наказывать за игру в рабочее время мне не пришлось никого. Люди умели держать свое слово. Да и сама «балда» как-то пошла на убыль.

Помимо своей работы мастера с зарплатой 140 рублей я взялся еще за подработку – чистить воздуховоды кондиционеров. Их две разновидности: нагнетательные – те, что под потолком, и вытяжные – те, что под станками. Первая работа была очень опасной. Её доверяли только мастерам. Нужно было при чистке лежать на одной доске, а вторую толкать перед собой, чтобы переползать на нее. Так, меняя доски, продвигаться вперед. Считалось, что если разобьется мастер, упав с 5-метровой высоты на станки, то скандала будет меньше, нежели это произойдет с рабочим. Бывало, ползешь по такому каналу, а стекло предательски потрескивает… Ужас! Каждое попадание тела за пределы доски могло означать смерть. Такие подработки позволяли слегка увеличить зарплату. Но это была плата за страх и за утрату здоровья.