Читать книгу "С гитарой по жизни. Воспоминания"

Часть вторая. После тридцати пяти

Подражание Сеговии
Дилетанты бывают разные

Еще обучаясь в училище, заинтересовался транскрипциями А. Сеговии музыки И.-С. Баха. Даже играл «Куранту» ля мажор, которую услышал в Москве в классе В. Славского. Но мой педагог Карлашов посоветовал мне для начала прочитать монографию Альберта Швейцера «Иоганн Себастьян Бах». С большим трудом отыскал эту книгу, и, боже мой, сколько нового узнал о Бахе, о музыке тех времен! Я и сейчас советую гитаристам, начинающим играть его сочинения, сначала прочесть этот замечательный труд. Игру известных гитаристов мира, в том числе и А. Сеговии, исполнявших сочинения Баха, я мог слушать только на грампластинках. И вот стал замечать, что многие из них совершенно не читали Швейцера: они играли музыку тех времен в современном стиле, арпеджируя аккорды, делая немыслимые крещендо и диминуэндо. И что самое неприятное – заканчивали пьесы нежнейшим пиано, тогда как согласно Швейцеру, ничего подобного в музыке Баха в то время не было. Его пьесы нельзя было играть очень эмоционально. Только созерцательно! Музыка Баха тогда не имела постепенного затихания или возрастания. Она была террасообразна. Или громко, или тихо! Конечно, «все течет, все изменяется», и сейчас все эти несоответствия канонам прошлых лет слушаются нами вполне благосклонно.

Для себя я избрал только одного кумира – Андреса Сеговию. Трудно переоценить его вклад в развитие мирового гитаризма. Сеговия своей концертной деятельностью, своей яркой игрой развеял пренебрежительное отношение к гитаре, как инструменту с ограниченными возможностями. Его игра заставила многих композиторов того времени начать писать для гитары не только сольные произведения, но и концерты для гитары с симфоническим оркестром. Сеговия значительно расширил гитарный репертуар своими переложениями с фортепиано, скрипки, лютни. Только его транскрипции сочинений Баха я принимал за эталон. Я ему подражал. И вообще в этот период своей жизни не пытался даже играть переложения с других инструментов, если транскрипция не принадлежала Ф. Тарреги или А. Сеговии. Конечно, это был максимализм, но уже тогда стал понимать, что выдающегося гитариста из меня не получится, но быть крепким любителем смогу.

Получая от игры удовольствие, у меня не было желания прославиться на этом поприще. Я был дилетантом, «квази уно дилетачче», что в переводе с итальянского значит «получающий удовольствие». Слово «дилетант» приобрело сейчас дурной оттенок. Его часто употребляют, когда хотят подчеркнуть, что у человека нет специального образования или, когда человек занимается музыкой в свободное время от своей основной профессии. Многих великих композиторов России можно назвать дилетантами, но разве у кого-то повернется язык назвать Бородина (ученого-химика) или Римского-Корсакова (морского офицера) дилетантами?

Я получил минимум музыкального образования, которое мне было необходимо, чтобы понимать музыку, овладеть инструментом. Правда, в дальнейшем, когда директора детских музыкальных школ приглашали меня на преподавательскую работу, узнав, что у меня нет документов о музыкальном образовании, то все из страха перед проверяющими органами с сожалением отказывались. Даже, когда пришел поиграть в оркестр народных инструментов при краевой филармонии и выдал на домровой альтушке такое, что профессиональные альтисты долго не могли закрыть рты от удивления, даже тогда, я был для них дилетантом. Несмотря на то, что хорошие альтисты – дефицит в любом оркестре, начиная от симфонического и кончая оркестром народных инструментов, ставку мне предлагали самую низкую. Меньше, чем у уборщицы. Но это было все впереди. А я окунулся в музыку Баха.

«Чакона» мне казалась очень серьезной пьесой. Я к ней подбирался долго. Начал с небольших прелюдий. «Маленькую прелюдию» до минора в транскрипции Сеговии в тональности ре минор, Прелюдию до мажора, по мотивам которой Ф. Листом, Ш. Гуно и многими другими композиторами была написана «Аве Мария», я включал свои концерты регулярно.

Технолог Люда
Не спетая песня моя

На работе все шло своим чередом. Наша технологическая группа была очень дружным коллективом. Мужчин, включая Станислава Ростиславовича, было четверо: Николай, атлетического сложения спортсмен, с которым мы выступали за сборную цеха по футболу на заводском первенстве; Борис, неповоротливый увалень, добродушный как тюлень, и я. Женщин было трое: пожилая Марья Михайловна, обремененная внуками и вечно торопившаяся домой, и две Людмилы. Одна – очень серьезная, парторг цеховой партийной ячейки, увлекалась туризмом и политикой. Другая – Люда Рац, хохотушка с веселым характером, очень привлекательной наружности, небольшого роста, но крепенькая и статная. Все у нее под руками, как говорится, горело. Заводила компании, она организовывала наши совместные празднования дней рождения, поездки по выходным в спортивно-оздоровительный лагерь в Кабардинку. Была она моей ровесницей и без мужа воспитывала дочь. Я своим «звериным» чутьем определил, что с нею у меня все может получиться.

У каждого из нас в технологической комнате имелся свой рабочий стол. Вышло так, что Люда Рац сидела напротив меня. Ее круглые коленки порой отвлекали меня и от работы, и от сольфеджио. Она частенько перехватывала мои красноречивые взгляды и, дразня меня еще больше, как бы невзначай, подворачивая белоснежный халат, обнажала свои прелести еще выше. Эти загорелые ноги на фоне белого халата меня просто сводили с ума.

Надо ли говорить, что в каждую из наших поездок к морю я оказывался в воде рядом с нею и тогда, подобно Одиссею, я скользил по волнам ее голого тела. Мои руки начинали путешествие с ее плеч и далее приближались к проливу между Сциллой и Харибдой – так я мысленно называл ее груди. Они были красивые на вид и упругие на ощупь. Но стоило мне сделать попытку задержаться более секунды после высадки на какой-либо одной из них, как сразу же я получал чувствительный удар по корпусу «корабля» ее крепеньким кулачком. Но зато мог свободно продвигаться вниз к ее талии, обнимая ее и спереди, и сзади, беспрепятственно касаясь перехватывающих мое дыхание других выпуклостей ее тела. Но, как только мои руки входили в запретную зону, Люда в последний критический момент ловко выскальзывала из моих объятий и совала мне под нос смачную фигу.

Такие процедуры были у нас с ней не только в воде. Оставаясь по вечерам наедине среди прибрежных кустарников, мы бродили по окрестностям. Конечно, поцелуи были, но не более того. Я настойчиво у нее просил большего, а она настойчиво мне отказывала. Более того, сколько раз на работе я пытался назначать ей свидание, но она всегда под благовидными предлогами отказывалась со мной встречаться. Казалось, мы должны были с ней в конце концов разругаться и покончить с такими отношениями, но, как ни странно, мы с ней становились еще дружнее. Бывало, то пирожками своего приготовления меня угостит, то варениками с вишнями, которые, признаюсь, я очень любил. Она как будто держала меня на поводке – то отпускала совсем, а то вдруг притягивала так близко, что мне казалось: еще немножко, и она моя.

Я чувствовал, что контакт есть, но не хватает маленькой искры, чтобы разгорелся костер. А этой искры пока не было. Потом я узнал, что, причиной ее такого поведения был ее бывший муж. Он то появлялся у нее, начиная заново семейную жизнь, то исчезал. А её 15-летняя дочь очень любила отца, и мое появление на их горизонте травмировало бы психику ребенка. Впрочем, однажды и мне представился случай показать ей свою стойкость и характер. Но об этом позже.

Московские гитаристы
Это было давно…

Соблюдая хронологическую последовательность, вернусь к тому времени, когда я выписался из больницы, залечивая язву. К Валентине я больше ходить не стал. Да меня там особенно и не ожидали. По графику мне был положен отпуск, и я снова полетел в Москву. Евгения Ларичева я не застал, он был на гастролях. Зато Славского я нашел на работе в училище. Встретились, как старые друзья. Он расспрашивал меня о гитарных делах в Краснодаре. Узнав, что у нас в музучилище стали преподавать гитару, он искренне обрадовался. Посидели мы с ним опять неплохо. И снова приходил Петр Панин. Почему-то он часто ходил к Славскому – наверное, дружили. А может быть, были и другие причины. Решил познакомиться с Владимиром Дубовицким – автором выпускаемых музыкальными издательствами сборников «Репертуар гитариста», делающим хорошие аранжировки для гитары популярных классических пьес и отличным гитаристом. Созвонившись по телефону, отправился к нему. Дубовицкий жил на съёмной квартире, мне он сказал, что развелся с женой. Не помню, играл ли ему что-либо. Помню только то, что он спросил, располагаю ли временем, чтобы сходить с ним на собрание гитаристов Москвы. Я согласился. Собрание проходило в какой-то школе. Актовый зал был полон людей.

– Видишь вон того, с рыжей бородой? Это Саша Фраучи. Пойдем, я тебя познакомлю с ним.

Так я познакомился с еще одним из выдающихся гитаристов России. (Впоследствии, когда он был на гастролях у нас в Краснодаре, мы встретились, как старые знакомые. Ходил к нему в гостиницу. Много говорили о технике исполнения. Я играл на его гитаре. Он положительно отметил мою игру – не думаю, что льстил. Посоветовал мне обратиться к творчеству Федерико Морено Торробы, исполнив первую часть его сонаты). Будучи в Москве, я познакомился с еще одним московским гитаристом – Алексеем Чавычаловым. Ходил к нему в гости, он жил на Воробьёвых горах. Позже, в мае 1979 года, он приезжал ко мне в Краснодар, подарил мне пьесу Ф. Морено-Торробы «Мадроньос» и «Собор» А. Барриоса со своими автографами. Эти копии были на фотобумаге, тогда ксероксов не было. На обратной стороне одного из листов написано: «Николаю от Лёши, май 1979 год. Может быть, когда-нибудь, я услышу „Собор“ в твоем исполнении. Играют его в Москве единицы». Его пожелание сбылось. Недавно зашел в книжный магазин и увидел книгу А. Чавычалова, забыл название, но что-то о технике игры.

Уехал из Москвы в приподнятом настроении. Начались занятия на втором курсе училища. Вновь пригласили поиграть в Доме ученых. Репертуар мой серьезно обновился. Кроме первой прелюдии Э. Вилла-Лобоса, играл уже и пятую. Увлекся музыкой Морено – Торробы. У меня начался испанский период игры на гитаре. Вообще, надо сказать, что как музыкант, я был воспитан на испанской музыке. По совету А. Фраучи начал разучивать «Сонату» Морено-Торробы. Первую часть выучил сравнительно легко. Третья в стиле рондо с испанским колоритом давалась труднее. Модуляции в ней сводили меня с ума. Я вставал задолго до работы и начинал упражняться под поролон – бесшумно. Вторая часть – просто шедевр, жаль только, что приходилось перестраивать гитару в ре. А тут попалась книжка о Гарсии Лорке. Его стихи даже без рифмы были понятны, и меня так тянуло самому что-нибудь сочинить в подражание ему…

Смелость города берет
И не только

Как я познакомился со своей будущей женой? Чаще всего люди находят свою пару по месту работы. Я не был исключением. За время моего отсутствия (отпуск) на конвейере появилась новая сборщица. Подошел. Проверил знание техпроцесса. Поговорили. «Довольно симпатичная и умная», – отметил я про себя. Два раза в смену конвейеры останавливались, и все работницы уходили на 10-минутный технологический перерыв. Некоторые прогуливались по центральному проходу цеха. Там я и присмотрелся лучше к этой девушке. Рост и комплекция ее соответствовали моему идеалу. С Людмилой у меня ничего не получалось, и я не прекращал свои поиски.

На новую работницу я обратил пристальное внимание и стал подходить к ее рабочему месту не только для проверки техпроцесса. Я выяснил, что она не «кубанского роду», родилась в Смоленской области. Учится заочно в Институте культуры на первом курсе. Вспоминая печальный опыт своего шефа Станислава Ростиславовича, женившегося на молодой казачке, я узнал, сколько лет Зое, так звали девушку. Оказалось, что не очень мало, но и не очень много. Ей было двадцать четыре года. «Десять с половиной лет разницы, – подумал я, – не слишком ли многовато»? Решил притормозить, но было поздно.

Каждый раз, проходя мимо конвейера, я невольно смотрел в ее сторону. Иногда наши взгляды встречались, и тогда у меня возникало непреодолимое желание заговорить с ней о любви. Судьба мне шептала слова мистера Икс: «Будь смелей, акробат!». Но повторения драмы, подобной той, которая случилась у меня при встречах с Ларисой, я не хотел. Вспоминая слова из кинофильма «Дело было в Пеньково», о том, что «от людей на деревне не спрятаться» – я шел на разные ухищрения чтобы пообщаться с Зоей, но при этом не вызывать подозрения у работающих рядом. У ее рабочего места я останавливался на минуту, не более и переходил к другим рабочим местам. Но за это время я успевал взглядом передать ей информацию о своем неравнодушии и одновременно прочитать в ее глазах поощрение моей настойчивости. Она мне начинала нравиться все больше и больше.

Однажды я не увидел ее на рабочем месте. Забеспокоился. У мастера конвейера узнал, что у нее началась сессия и она в учебном отпуске. Стало как-то тоскливо, и я написал ей письмо на домашний адрес, узнать который не составляло никакого труда. Потом, спустя годы, она показала мне это письмо (сохранила на память). Я удивился: как можно писать такие откровения? Чего только в этом письме не было! И то, что ее пустое рабочее место наводит на меня тоску, и то, что я от тоски по ней могу умереть, а ее имя я шепчу, засыпая и просыпаясь, и, самое интересное, я дарил ей целую поляну несорванных красных маков, где не ступала нога человека. И, конечно, были стихи, то ли плагиат, то ли подражание Лорке:

 
Струны гитары – шесть трепетных вен.
Ранят вас острые лезвия пальцев.
В сладком безумье льется музыки кровь,
Голубая кровь и янтарная…
 

Я опустил это письмо в почтовый ящик, и вдруг мне стало стыдно за такие бурные признания, но вернуть письмо уже было нельзя.

Она рассказывала после, что это письмо было подобно разорвавшейся бомбе. Она даже не сразу поняла, от кого оно, а надо сказать, конкуренты у меня были помоложе меня. Но потом все стало на свои места. Как бы там ни было, но именно после этого письма мне скрывать уже было нечего. Когда она вернулась на работу, я долго не решался подойти к ней и заговорить. Все же решился. Оказалось, не все так плохо в моих амурных делах. Глаза ее мне подсказывали, что моя атака позволила захватить передовые позиции хорошо укрепленного редута. Я ее заинтересовал. Но развить свой маленький успех в условиях тотальной слежки других работниц цеха было весьма сложно.

Я стал хитрить. Как только конвейер останавливался на технологический перерыв, я звонил по телефону мастеру и просил позвать Зою. Замечу, что мастерица конвейера, где работала Зоя, была со мной в очень хороших отношениях и сразу догадалась о моих намерениях, а впоследствии даже содействовала нашим встречам. Наконец, я назначил Зое первое свидание, результаты которого вселили в меня надежду на скорое завершение моей холостяцкой жизни: она согласилась встречаться со мной! Однако помня свой «облом» с Ларисой, я решил покончить с видимостью семейной жизни и перейти на легальное положение холостяка.

Со своим двоюродным братом Дмитрием я частенько встречался, был у него на новоселье, когда он получил четырехкомнатную квартиру в районе вокзала. Пришел к нему и попросился пожить у него некоторое время. Он не отказал. Если со старшим двоюродным братом Владимиром мои встречи случались очень редко, то с Дмитрием мы дружили до самой его смерти в 2014 году в возрасте 83-х лет. А Владимир в эпоху строительства БАМа уехал в Сибирь и работал начальником железнодорожной станции. Тоже уже умер.

Когда я сообщил Рае о том, что ухожу жить к брату, она среагировала моментально. Все мои вещи были свалены в углу коридора, а их у меня было совсем мало. Самая ценная, гитара, находилась в замыкаемом на ключ самодельном кейсе и лежала поверх небогатого моего скарба. Мне было грустно уходить из дома, где я прожил столько лет, где у меня была большая любовь, и самое главное, оставался жить мой сын, которому уже шел одиннадцатый год.

Первое, что я предпринял, когда стал жить у брата, – отдал свою заводскую очередь на получение квартиры Рае с ребенком. Я не хотел обделить сына в жилье. Но у меня тоже была в этом вопросе надежда: как член семьи погибшего на фронте воина (отца) я мог записаться на городскую льготную очередь. Здесь надо сказать, что мы с братьями не знали, где точно погиб отец – известно было только, что при освобождении Украины. Где похоронен и похоронен ли вообще – мы не знали. А совсем недавно мой племянник, живущий в Харькове, обнаружил в городке Сергеевка Днепропетровской области мемориал погибшим воинам в Великую Отечественную войну. На мраморных плитах братской могилы обозначены все 99 имен павших здесь воинов. Под номером 87 числится Таратухин Трофим Васильевич – мой отец. В конечном счете, мне удалось осуществить задуманное, и меня поставили на льготную очередь для получения жилья.

До женитьбы наши свидания с Зоей были только за пределами завода, чтобы никто из сослуживцев не узнал о наших отношениях. Новый, 1972 год, мы отмечали вместе, с её двоюродной сестрой и её подругой. Стали встречаться с Зоей регулярно. Зима в том году была в Краснодаре лютая, морозы достигали 30 градусов. Сходим, бывало, в кино, дойдем до ее дома, а расставаться ни ей, ни мне не хочется. Выход нашли. Тихонько открывали дверь ее квартиры и, чтобы не разбудить спящих мать и брата, пробирались на кухню. Пили чай и болтали допоздна. Мне с ней было очень легко и весело разговаривать на любые темы.

Конечно, тема любви всегда доминировала. Я не думал, что после пережитого ранее, смогу влюбиться, да так, что все прошлое покажется всего лишь увертюрой к опере длиною на всю оставшуюся жизнь. Были жаркие поцелуи, страстные признания, но я все время старался не перейти грань между нежностью и грубостью, чтобы не дать повода для разрыва отношений. Ночью рысью бежал к себе домой (мы с Зоей жили на довольно приличном расстоянии друг от друга).

Изо всех сил старался удержать в тайне от «общественности» свои встречи с Зоей, и это мне удалось. Ведь я уже знал алгоритм действий и Раи, и её сестры Анны Ивановны и заранее предупредил Зою о их действиях. Все совпало. Их попытки помешать мне найти себе пару провалились.

Наша свадьба
Когда мы были молодые…

В цехе узнали о наших встречах только после того, как мы подали заявление в ЗАГС. Это произошло в марте. Как раз после праздника. Сам праздник для меня обернулся страшным конфузом. На квартире у Зои собралась вся её краснодарская родня. Начали отмечать праздник далеко за полдень. Я целый день мотался по магазинам, подыскивая подарки. Даже толком не позавтракал. Естественно, когда сели за стол и начались тосты и поздравления, то спиртное обожгло мой не совсем здоровый желудок. В результате я быстро опьянел и начал «чушь прекрасную нести». Короче, «фонтаны били голубые» на мою голову в ванной. Зоин дядька, шутник и балагур сделал вывод:

– Наш парень! Видно сразу – не алкоголик. Будем брать!

Бракосочетание нам было назначено в мае. Зоя мне заявила, что не хочет без свадьбы выходить за меня замуж:

– Коля, ну, почему я должна себя лишать возможности сделать это не так, как положено? Ты тоже, хоть и был женат, но без свадьбы. Я выхожу замуж впервые и хочу, чтобы была свадьба.

Я был не против. Свадьба для меня тоже была впервые. А у Зои к тому же было очень много родственников, которые нас совершенно не поняли бы, сделай мы наше бракосочетание тайным. И тут я задумался: а все ли у меня готово к свадьбе? Оказалось, что совершенно ничего нет. Зарплата у меня была маленькая. После вычета алиментов я едва сводил концы с концами. А нужно было купить обручальные кольца, костюм, обувь. Брать деньги в долг у брата мне не позволяла совесть: он сам зачастую сидел на мели. И я принял предложение одного из моих друзей-гитаристов, от которого не мог уже отказаться – продать свою гитару.

Анатолий – так звали моего покупателя, работал конструктором на заводе «Краснодарсельмаш». Он давно восхищался моей гитарой. Сам он играл не скажу, что здорово, но старался со мной соревноваться. Анатолий предложил за мою гитару 250 рублей. Свою немецкую «музиму» на замену мне он оценил в сто. Надо сказать, тогда немцы поставляли в СССР довольно качественные инструменты, и его гитара уступала моей только лишь в силе звука. А тембр у нее был прекрасный, и самое главное, что меня привлекало, с ней легко преодолевал все трудности исполняемых пьес. Оба мы остались довольны сделкой, а я пригласил Анатолия быть на моей свадьбе свидетелем. От этого предложения он тоже не смог отказаться. Дружили мы с ним долго. Я был тоже на трех его свадьбах и знал всех его жен, которым он оставил по ребенку. Последняя жена, профессор математики, заведовала кафедрой в Политехническом институте, очень убивалась, когда они разошлись.

– Ну, что ему не хватало у меня, скажи? – сокрушалась она, обращаясь ко мне. – У него все было: свой кабинет в моей пятикомнатной квартире, дочь я ему родила. Только живи и радуйся, а он меня променял на воспитательницу детсада, у которой кроме смазливой рожи ничего не было…

А что я мог ей ответить, когда у меня в свое время было нечто подобное. Анатолий через несколько лет продал купленную у меня гитару преподавателю музучилища, который и сейчас там работает, а учился этот преподаватель у Владимира Васильевича Карлашова, о котором я расскажу позже… Анатолий, который был конструктором, умер в возрасте 61-го года от рака легких. А тогда он был очень симпатичным, веселым парнем.

Получив от Анатолия 150 рублей и его гитару в придачу, я стал готовиться к свадьбе. С Зоей мы купили обручальные кольца, и у меня еще остались деньги на покупку себе туфель, а её тетя, Ольга Александровна, сшила из своих материалов мне к свадьбе костюм. Она была первоклассной портнихой и работала с выдающимися закройщиками города, выполнявшими заказы первых лиц края. Она во многом способствовала нашей свадьбе с Зоей.

День свадьбы сопровождался «чудесами». Мы поженились в мае, 13-го числа, в 13 часов. Едва гости уселись за стол, как над городом разразилась гроза с молниями и оглушительным громом. Если верить народным приметам, то свадьба была выбрана в самое неудачное время, но небесные силы явно одобряли наш обоюдный выбор. Судьба сжалилась надо мной и послала мне жену, с которой у нас было полное согласие во всем. В результате в положенный срок у нас родилась дочь Леночка.

На прогулке с дочкой

Итак, я перебрался жить к Зое, у которой помимо двух братьев была еще и мать, а, следовательно, моя теща, Мария Александровна. Она недавно перенесла сложную операцию на сердце и не работала, находясь на инвалидности. Семья Зои жила в двухкомнатной квартире. Младший брат Зои служил в Армии – во флоте.

Жена с младшим братом Славой

Старший брат Зои преподавал в политехническом институте, был всегда очень занят, впрочем, иногда мы все собирались за общим столом, и чувство большой семьи согревало мою сиротскую душу. Теща почти год заваривала лекарственные травы, поила меня ими, и моя язва пошла на убыль. Почти три года мы с Зоей жили в тесноте, но не в обиде. Учебу жены-заочницы я взял под свой контроль, и она без всяких академических отпусков защитила диплом.