Читать книгу "С гитарой по жизни. Воспоминания"

«С любимыми не расставайтесь…»
Никогда

Я окончательно влюбился в Свету. То сладкое чувство истомы, которое я испытывал всякий раз при виде её, превратилось в страсть. У меня возникало желание видеть ее каждый день, брать ее за плечи, прижиматься к ее телу, слушать ее голос. Я испытывал величайшее наслаждение, когда она безропотно позволяла себя раздевать. Меня сильно возбуждали ее ласки, которые она сопровождала словами «милый», «родной», «любимый». Таких слов от Раисы никогда не слышал – эти слова Светы для меня были сладкой музыкой, они уносили меня в страну страстного безумия. Уходя от нее, я не мог прожить и минуты, чтобы не вспоминать о ней вновь и вновь. Попасть в ее комнату незамеченным вахтершей или соседями было иногда довольно сложно. Когда обстоятельства не позволяли мне входить к ней через дверь, то я приспособился проникать в ее объятья через окно, благо, что деревья, подступающие близко к дому, скрывали от посторонних глаз эту операцию. Все это напоминало известный шекспировский сюжет. Света любила поэзию, знала много стихов. Мы часто с ней дурачились, вплетая в стихи известных авторов свои выдумки. «Со мною вот, что происходит – ко мне в окно мой друг приходит», – начинала она… «И я в кромешной темноте набила шишку в суете», – продолжал я. Нам было весело. Мы радовались жизни даже в таких условиях. Правда, нас скоро вычислили. Выхожу из комнаты Светы и буквально сталкиваюсь с вахтершей.

– Николай, ты никак сошелся со Светкой?

– Да, вроде бы, баба Дуся.

– И правильно сделал. Она девка хорошая. Не то, что твоя Райка.

Скрываться далее не было смысла. И мы стали жить вместе в открытую. Она на выходные дни брала дочку из детсада, и мы ходили в кино, гуляли в парке. Завтракал и ужинал теперь я у неё. Бюджет у нас стал общий. Так длилось более двух месяцев. Она ни на чем не настаивала, ничего от меня не требовала, но когда заговорил о браке с нею, она задумалась.

– Ты хорошо подумал? У меня дочь. Жилья у нас нет. Где и как мы будем жить?

– Света, я стою в очереди на получение жилья от завода. Очередь уже подходит. Через два года дадут квартиру, а пока поживем у частников.

Она дала свое согласие. По сути дела, она уже была моей гражданской женой. Но стать законной супругой ей не довелось. Трагический случай оборвал ее короткую жизнь. Она не дожила двух недель до 27-летия. В свой трудовой отпуск она собралась в Рязанскую область проведать своих родителей. Я проводил ее с дочерью до вагона поезда. Там, на вокзале она мне загадочно сказала: «Приеду и что-то тебе расскажу…». Хотя и сам я уже догадывался, что она мне хотела сказать. Я неистово ее целовал на прощанье, не предполагая, что вижу Свету в последний раз. Вот уж, действительно: «…и каждый раз навек прощайтесь – когда уходите на миг…». Она в деревне отравилась грибами. Позже из письма ее матери узнал некоторые подробности. Света пошла проведать своих родственников. Поели грибов. И с нею вместе погибли еще двое – муж ее старшей сестры и племянница —девочка 13 лет. Трое суток врачи боролись за их жизни. Все было тщетно. Бледная поганка не оставляет никаких шансов своим жертвам. И еще мать сообщила мне, что Света была беременна. Таким образом, я потерял сразу двоих: и будущую жену, и будущего ребенка. Бывший муж Светы забрал свою дочь к себе, а Свету похоронили на родине. А я с тех пор грибы просто ненавижу. Когда весть о смерти Светы дошла до нас, то многие девчонки плакали. На стенде объявлений у проходного завода висела ее увеличенная фотография с сообщением о трагической гибели мастера цеха К…й Светланы Ивановны. Утром положил двадцать шесть алых роз у стенда, а к вечеру цветов там была огромная охапка. На заводе ее знали и любили. А я стоял у двери ее теперь совершенно пустой квартиры и рыдал.

Я не мог поверить, что больше не увижу ее лицо, не услышу ее голос. Казалось, что все это неправда, что произошла какая-то чудовищная ошибка, и она скоро придет и зажжет свет в своей квартире. В нашей квартире… Слезы лились по моим щекам. Я был очень подавлен, гитару в руки брал, но играть не мог, и невольно родились эти грустные стихи.

 
Сижу с гитарою один в тоске-печали,
А за окном шумит осенний старый сад.
Там, где рассвет с тобою мы встречали,
Теперь неистово бушует листопад.
Твои следы в саду засыпал лист осенний,
Твое лицо укрыл туман печальных дней,
Но теплых рук твоих прикосновенья
Навек остались в памяти моей.
И эта память отложилась в сердце раной.
Возьму гитару и прижму к своей груди,
Забыть тебя пытаться я не стану,
Сама из памяти моей не уходи!
Сижу с гитарою один в тоске-печали,
А за окном шумит осенний старый сад…
Там, где рассвет с тобою мы встречали,
Теперь рябины гроздья красные горят.
 

Прошло столько лет, а я до сих пор слышу ее голос, ее смех. А жизнь продолжалась… Отправив родителям Светы в багажном вагоне оставшиеся в квартире ее вещи, я находил утешение в игре на гитаре.

Прощай институт! Здравствуй, музучилище!
В Москве мне делать нечего

Вскоре вернулась Рая. Конечно, она была в курсе всех событий. Злорадствовать не стала, но от меня отдалилась окончательно. Любви к ней у меня тоже давно не было. Сыну я обрадовался, и мы даже стали разучивать дуэт, что-то из Кюфнера. Шестой, последний курс в моем институте был коротким. Было мало теории, студенты нашей группы, а их осталось всего 11 человек, обязаны были на своих предприятиях отработать по два месяца на вычислительных центрах в качестве стажеров. У нас на заводе был прекрасный вычислительный центр (ВЦ), где я и практиковался. На сессию мы прибыли в апреле. После сдачи теоретических дисциплин, нам предложили темы для дипломных работ, но можно было и самим выбирать тему, привязанную к своему предприятию. Я выбрал несложную. Меня познакомили с моим консультантом – инженером-программистом завода «Ростсельмаш». Для написания диплома студентам-заочникам было положено по закону четыре месяца. У нас это были май, июнь, июль и август. Меньше чем за месяц написал пояснительную записку к диплому, вычертил коммутационные схемы программ для табулятора и поехал в Ростов к своему консультанту. Хорошо посидели мы с ним в ресторане, после того как он написал замечательную рецензию на мою дипломную работу. И впереди у меня было целых три месяца выходных!

На работе я получил отпускные деньги и решил съездить в Москву: нужно было узнать о возможности заочного обучения в каком-либо училище. Ларичев посоветовал обратиться к В. В. Славскому – педагогу училища им. Октябрьской Революции. Что я и сделал. Когда пришел к нему в первый раз, то застал его около гаража, где он, весь в мазуте, чинил свой «Москвич», кажется четыреста третьей модели. Он был без протезов (ноги до колен у него были ампутированы), и меня поразила его инвалидность. На фотографиях я видел крепкого красивого мужчину, а сейчас… Поздоровались. Узнав, что я из Краснодара, он искренне обрадовался.

– Ты мой земляк, я тоже из Краснодарского края. Жил в Ейске. Какие у тебя дела в Москве?

Рассказал ему вкратце о своем намерении.

– Ну, хорошо. Подожди, я сейчас закрою гараж и пойдем ко мне.

Я предусмотрительно прихватил с собой пару десятков нашей кубанской таранки, пару бутылок пива и прочей закуски. В одной руке самодельный кейс с гитарой, в другой сумка с гостинцами, – так вошел в квартиру, в которой жил Славский. В пристегнутых протезах он уже не казался мне таким маленьким. Нас встретила его жена, совсем молодая женщина. Поздоровались, и она ушла в комнату. А мы с В.В. прошли в маленькую кухню. Сейчас не помню, но у него, кажется была обыкновенная «хрущевка». Сели. Я предложил ему послушать меня. «Фандангильо» Турины я играл тогда очень уверенно и перед ним не опозорился. А вот в «Испанской серенаде» Малатса дал небольшой сбой. Рука у меня правая устала таскать по Москве мой 10-килограммовый кейс. Но Владимир Владимирович даже не подал виду.

– Ну, знаешь, довольно неплохо. Где-то на уровне третьего курса училища. Для любителя – совсем даже прилично. У нас в училище нет заочного отделения. Приезжай, поступишь на очное.

– А где есть заочное?

– Кажется, в Гнесинке у Менро.

Посидели мы в тот раз хорошо. Он мне признался, что играть сейчас почти разучился.

– Я больше автомобилист, чем гитарист, – сказал он мне, – сегодня ко мне должен прийти мой ученик Петр Панин. Вот его послушай…

Действительно, через некоторое время зашел молодой парень, как мне показалось, мой ровесник. Познакомились. Он взял мою гитару. Долго подстраивал, а затем заиграл. Я сидел потрясенный, он играл что-то мне незнакомое, оказалось, свои сочинения, играл блестяще. Прослушав его около часа, я сказал:

– Ребята, я сбегаю за бутылкой. Мне в Москве делать нечего.

Они посмеялись моей шутке, но от предложения не отказались. Посиделки наши продлились долго, но я успел до закрытия метро к себе в гостиницу.

На следующий день собрался в Гнесинку. Я знал только адрес этого учебного заведения. Первый попавшийся прохожий подсказал, что надо пройти какие-то ворота (сейчас не помню названия) и сразу налево, в какой-то переулок. Поскольку я наивно предполагал, что это должны быть и в самом деле ворота, то после получаса ходьбы, понял, что заблудился. Ворот никаких не было. Но, к счастью, следующий прохожий оказался студентом этого училища и привел меня туда. На вахте узнал, в каком классе преподает Л. А. Менро, и робко постучал в дверь класса. Там было полно учеников, и у окна восседал довольно крупный рыжеватый мужчина. Понял, что это как раз и есть Лев Александрович. Когда рассказал о цели своего прибытия, он предложил мне поиграть своим ученикам, кажется, это был первый курс. Я исполнил свою программу. Меня никто не перебивал, но были аплодисменты, и я заметил, что аплодировал и сам Лев Александрович.

– Вам, молодой человек, надо учиться, – сказал он мне, – я преподаю семиструнную гитару, но есть у меня и ученики-шестиструнники. Подавайте документы и приезжайте через месяц.

Я еще не знал. что имеется существенное обстоятельство, не позволяющее мне поступить в какое-нибудь училище. О нем мне поведала Наталья Александровна Иванова-Крамская. Когда я пришел в училище при консерватории им. П.И Чайковского, она занималась в классе с каким-то студентом. Познакомились. После чего она попросила меня подождать, усадив на стул позади себя. Студент был очень эмоционален. Сейчас бы можно о нем сказать, что он закидывал голову и встряхивал шевелюрой не хуже Дмитрия Илларионова – выдающегося современного российского гитариста, который тогда еще даже не родился. Наталья просила студента быть поспокойней. Закончив занятия с учеником, она с интересом разглядывала мою гитару, взяла несколько аккордов и попросила меня поиграть. Я тогда только что разучил первую прелюдию Вилла-Лобоса, которая у меня получалась неплохо. Затем сыграл мазурку Ф. Тарреги.

– Николай, Вы владеете инструментом хорошо. У кого учились?

– У Евгения Ларичева.

– Он был у папы лучшим учеником. Хорошо, что Вы попали к нему. Но знаете, Вы сильно подражаете Андресу Сеговии. Побольше надо самостоятельности.

Узнав, что я хочу поступать в училище, она спросила:

– А какая у Вас подготовка?

– Никакой.

Услышав это, она меня очень расстроила:

– Без знания сольфеджио, без умения написать по нему на вступительных экзаменах диктант, у Вас нет никаких шансов на поступление.

Огорченный вернулся домой. В конце августа состоялась защита диплома в институте. Я защищался ровно семь минут. На красный диплом не вышел из-за злосчастного «удовлетворительно» по политэкономии.

Узнав, что в нашем музучилище открываются десятимесячные подготовительные курсы для поступления в училище, оформил документы и с сентября начал ходить заниматься. Занятия были три раза в неделю. Предметы как раз те, какие мне были нужны: основы музыкальной грамоты и, конечно же, сольфеджио. Последнее просто полюбил. Купил себе хроматический камертон, который позволял не только извлекать все ноты хроматического звукоряда, но и тонические трезвучия всех тональностей. Упражнялся с утра до вечера.

В нашем музучилище было очень многочисленное отделение народных инструментов, но гитару там не преподавали. Один из преподавателей, Владимир Васильевич Карлашов, вел класс домры, но гитару любил и часто просил меня поиграть ему, когда я приходил к нему в гости. А однажды предложил мне дать концерт в училище с целью заинтересовать руководство в открытии класса гитары. Такой концерт я провел с параллельной лекцией о происхождении гитары и о гитаристах мира.

В следующем учебном году в училище на отделении народных инструментов открылся класс гитары, где оказалось всего два ученика – я и мой большой друг Александр Ш. Сольфеджио оказалось очень интересным предметом. Я так его боялся, когда впервые увидел учебники, но, когда начал заниматься, просто полюбил этот предмет. Причем, даже на работе умудрялся часок-другой позаниматься. Укладывал учебник в верхний отдел стола и, разложив на столе для видимости техдокументацию и чертежи, беззвучно распевал номера из учебника, предварительно взяв нужную тональность по своему камертону.

Но с уроками по общему фортепиано у меня были большие проблемы. Нас с Александром определили в класс очень пожилой преподавательницы, которая вела уроки на дому. Мы приходили к ней и занимались с нею каждый индивидуально. Александр окончил детскую музыкальную школу и имел довольно приличную подготовку и по сольфеджио, и по фортепиано, но об этом умолчал. Он соврал учительнице, сказав, что играть не умеет. А мне врать не было нужды – я действительно никогда на фортепиано не играл. Наша бабулька первым делом приказала состричь ногти. Ее очень раздражал стук ногтей по клавишам. Для гитариста, играющего ногтями на нейлоновых струнах это невыполнимо.

– Сострижем только на левой, – дружно запротестовали мы, хотя на левой у нас они были и без того острижены очень коротко. Ногти-то у нас были большими только на правой.

Это была первая и последняя победа, во всяком случае моя, над преподавательницей. Александр выбился в ее любимцы, и она ставила его мне в пример.

– Николай, ну посмотрите: Саша моментально усвоил все мои задания. Уже играет этюды Черни, а вы никак не можете осилить Менуэт Баха ре – минор.

В конце концов, осилил этот Менуэт и этюды Черни, но далось мне это с превеликим усилием. В заводском Доме культуры я преподавал начальный курс игры на гитаре (за очень мизерную зарплату) и имел доступ к классам, в которых имелись фортепиано. В свободное от учеников время я часами упражнялся в игре на этом, как мне казалось, непреодолимом чудовище – фортепиано.

Все экзамены в музыкальном училище сдал на отлично, кроме фортепиано. Бабушка с большим натягом поставила мне удовлетворительно. Первый курс мы с Александром прошли довольно успешно. Все учащиеся народного отделения обязаны были играть в училищном оркестре народных инструментов. Я играл на трехструнной домре (альт с квартовым строем), а Александр – на балалаечном контрабасе. Мы считались учащимися заочного отделения, но по сути оно было вечернее. Дирижер училищного оркестра как-то сказал мне:

– Николай, а вы вполне смогли бы играть в любом профессиональном оркестре. Откуда у вас такая подготовка?

Ну, да! Так я ему и сказал… Это была тайна. Тогда я сказал, что играл в эстрадном квартете. Это было правдой. Но настоящую правду не знал никто. Дело в том, что мы с Карлашовым заключили тайный договор: он учит меня играть на домре, а я его – на гитаре. Не скрою, повозиться нам друг с другом пришлось серьезно. В свободное от уроков время мы закрывались в его классе и музицировали, а иногда я приходил к нему домой (он жил рядом со мною), и там нам уже никто не мешал. Он прекрасно играл на домре «Цыганские напевы» Сарасате, а я ему вторил на альте. Мы много играли вместе с ним из сочинений Будашкина, других композиторов. На гитарах мы тоже часто играли дуэтом. Общение с педагогом мне оказало неоценимую услугу: я стал понимать музыку глубже, а разные хитросплетения ритмов уже не приводили меня в ужас, как это было вначале. После года занятий Владимир Васильевич имел классическую постановку рук и довольно прилично играл на гитаре сочинения Ф. Тарреги, Ф. Сора, М. Каркасси и М. Джулиани, а пьесы Иванова-Крамского у него получались даже гораздо лучше, чем у меня. Еще бы! Человек имел высшее музыкальное образование!

А я стал еще и домристом-альтистом. Дирижер училищного оркестра, а это был декан отделения народных инструментов, часто приглашал меня поиграть в оркестре – даже и тогда, когда нас с Александром выперли из числа студентов. Оказывается, мы не имели по тем временам права учиться в среднем учебном заведении, уже имея высшее непрофильное образование (Александр имел диплом инженера-энергетика, а я – инженера-экономиста). Но класс гитары не прекратил свое существование. На следующий год в нем учились уже трое студентов. По большому счету, это были мои гитарные «внуки», потому, что их гитарного «отца» – преподавателя класса гитары Владимира Васильевича Карлашова, обучал я.

В поисках утраченного
«Кто горел, того не подожжёшь…»

Дома у меня был полный нейтралитет сторон. Комендант общежитий стал настойчиво требовать от всех семейных уходить из общежития. Семейных пар было десять. Наше положение с Раисой было самое шаткое: мы были разведены, и только моя дружба с комендантом не позволяла ему предпринять против нас решительные меры. В общем, Рая терпела мое соседство по необходимости, а я получил полную свободу – не оправдываться перед ней в поисках своего счастья. Мы договорились с ней, что до получения жилья не будем предпринимать никаких мер по нарушению видимости общей семьи. Получим квартиру и будем тогда ее делить. Так и жили. Очередь на получение жилья от завода стремительно продвигалась вперед. Завод строил несколько домов. Мы были уже седьмыми в двухтысячном списке нуждающихся.

Учеба в музучилище несколько притушила мое горе. Я меньше думал о Светлане вне общежития, но дома, каждый раз проходя мимо ее комнаты, где уже жила очередная молодая семья, снова вспоминал ее, и тоска охватывала меня с новой силой. «Первая любовь – еще не любовь» – совершенно правильные слова. У меня к ней была не первая любовь и, видимо, поэтому более сильная.

Здоровье мое начало давать сбои. Видимо, перенесенный стресс после гибели Светы сделал свое дело. Холостяцкая жизнь по сути продолжалась. Помимо болей в спине начал болеть еще и желудок. Врачи признали гастрит, но впоследствии выяснилось, что это была язва двенадцатиперстной кишки. При заводской столовой был диетзал, где больным работникам завода готовили диетические блюда. Туда вход был только по спецталонам. Получив такую книжицу талонов, я приобщился к большой группе страдающих болезнями желудочно-кишечного тракта (ЖКТ). Из получасового перерыва на обед половина уходила на стояние в очереди к раздаточному окну. В этой очереди я и познакомился с очередной своей женщиной.

Мне шел уже тридцать четвёртый год. Мысли о создании семьи приходили все чаще, тем более, что мои младшие братья уже имели детей и жили с женами, а я болтался в «невесомости». Двоюродные братья тоже имели свои семьи. Стал поглядывать на противоположный пол с практической точки зрения. Стоит ли говорить, что при своем опыте я не долго обхаживал свою новую избранницу. Через пару недель уже провожал ее после работы к большому частному дому, в котором она жила, а еще через неделю – лежал с нею на огромной кровати в ее небедно обставленной комнате. Как сейчас говорят, «переспали» мы с ней как-то буднично, без ярких впечатлений, ничем не удивив друг друга. Начались частые встречи с Валентиной – так звали мою новую пассию. Ее мать, дородная женщина лет пятидесяти, видя меня часто со своей дочерью, завела вскоре разговор о моих намерениях…

– Николай, видите соседний дом? Это дом моих родителей. Они умерли, а дом пустует. Если вы поженитесь, он будет ваш. Более того, я подарю вам на свадьбу «москвич» четыреста двенадцатой модели.

Узнав, что я живу в общежитии, она предложила перебраться к ним. А я не спешил. Она очень хотела для своей дочери непьющего, работящего мужа. Своего мужа у нее не было. Работала она заведующей какой-то крупной торговой базой. Они с дочерью не знали ни горя, ни забот. Но им позарез нужен был мужик в этих двух домах. Когда я выходил во двор их огромного приусадебного земельного участка, то ровные ряды виноградных шпалер (наследство деда) приводили меня в тихий ужас: здесь с утра до вечера надо копаться в земле, химикатами опрыскивать виноградники, выполнять много других работ по хозяйству, и тогда – прощай, гитара, прощай, музыка! Конечно, если бы у меня к Валентине было, то огромное чувство, какое испытывал к Свете, возможно, я бы постарался как-то совмещать хозяйственную деятельность со своей увлеченностью гитарой. Но этого чувства не было.

И я позорно сбежал, определившись на лечение в больницу. Валентина, правда, навестила меня в больнице, но я уверил ее, что состояние мое критическое, предстоит операция: то ли выживу, то ли отправлюсь в мир иной. В общем, дал понять, что толку от меня мало. Понятно, что если бы и она меня сильно любила, то сразу бы не отреклась от меня. Видимо, отсутствие глубоких чувств у заинтересованных сторон сыграло решающую роль в нашем разрыве отношений, а я был избавлен от какого-нибудь еще более изысканного вранья.