Читать книгу "С гитарой по жизни. Воспоминания"

Пока солнце взойдет – роса очи выест
Пессимистическое настроение

Свои же серьезные заметки я писал часто по ночам. Днем брал интервью, знакомился с героями своих публикаций, вникал в суть интересующей меня проблемы. Это сейчас легко говорить: «вникал в суть проблемы». А за этим скрывается кропотливая работа по изучению действующего законодательства по данной теме, получение элементарных понятий о предмете написания заметки. В моем понимании журналист обязан перевоплотиться во врача, музыканта, строителя, чиновника и еще в кого угодно, чтобы написать заметку, которую прочтут люди и поверят ему. Особенно много пришлось мне тогда писать о медицине. В стране тогда внедряли ОМС (обязательное медицинское страхование). Коротко это звучало так: «Деньги в лечебные учреждения идут вслед за больным. Сколько пролечили, столько и получили». Лечить людей было просто нечем. Скорая приезжала на вызовы к больным без необходимых лекарств. Хирургам в больницах не хватало шовного материала. Кетгут был на вес золота. Но самое вопиющее положение было в городе с лечением туберкулеза.

В советское время было достигнуто самое низкое заболевание населения страны этой страшной болезнью. Сейчас завоеванные позиции утеряны, и туберкулез косит людей не хуже, чем онкология и сердечно-сосудистые заболевания. Я решил написать заметку о состоянии дел в городе с лечением туберкулеза. Когда я встретился с главным врачом городского противотуберкулезного диспансера Галиной Ивановной Рыковской и она ввела меня в курс дела, то не написать разгромную статью в адрес мэра города я уже не мог. Статья называлась так: «Я по городу ходил – стало вдруг мне плохо. Меня кто-то заразил палочкою Коха».

Это было вполне реально: в городе бродило несколько сотен больных открытой формой туберкулеза, которых некуда было госпитализировать из-за отсутствия мест в диспансере. А диспансер представлял собой тихий ужас: двухэтажное здание с протекающей крышей; канализационные трубы со второго этажа пропускали нечистоты на первый; пол скрипел прогнившими досками. Но самое страшное из увиденного – детское отделение находилось в одном дворе с диспансером, в котором прогуливались больные с открытой формой туберкулеза. Сюда со всего города мамаши везли детей, у которых оказалась положительной реакция на пробу Манту, для профилактического лечения. Заметку напечатали, а через день меня вызывают к мэру на прием. Я особенно не боялся, но приготовился к самым неожиданным поворотам своей судьбы.

Захожу в кабинет первого лица города. Помимо Валерия Александровича Самойленко, тогдашнего мэра, там было еще человек пять. Встретили меня хорошо. Смотрю – моя заметка лежит перед мэром, и вся исчеркана красным карандашом.

– Статью Вашу я прочитал, – начал мэр, – она соответствует действительности. Мы сейчас же создадим комиссию по определению объема ремонтных работ здания в кратчайшие сроки, а для лечения детей подыщем другое здание. Большое спасибо Вам за статью!

Мэр свое слово сдержал. Надо сказать, что несмотря на отдельные отрицательные моменты в его деятельности на этом посту, которые я впоследствии критиковал, это был настоящий хозяин города, для которого он сделал и собирался еще сделать много полезных дел. Я до сих пор жалею, что после В. А. Самойленко город так и не получил второго такого мэра. Когда я проезжаю по мостам улицы Северной, которые были построены при нем, то не могу не задаться вопросом: «А что было бы сейчас в городе, не будь этих мостов? Или подземных переходов на перекрестках дорог, которые тоже построены были при нем?». А был бы транспортный коллапс! Он это предвидел. Он предвидел, что в городе наступит еще и канализационный коллапс. После моей статьи о состоянии городской канализации и очистных сооружений он опять вызвал меня к себе и посвятил в свои планы по реорганизации этой системы:

– Силами и средствами городского бюджета эту работу выполнить невозможно, в связи с чем я предложил образовать консорциум из крупнейших предприятий города, которые в течение пяти лет вносили бы свои средства в фонд модернизации очистных сооружений и канализации города. Эту работу ни в коем случае нельзя откладывать на более длительный срок.

Его планы я опубликовал в своей статье. Консорциум был создан и начал работу, но политические события не оставили мэру шансов остаться на этой должности, а вскоре и все предприятия разорились и обанкротились.

Если кто-то подумает, что за двадцать лет, прошедших с того времени, хоть что-то изменилось в системе городской канализации и очистных сооружений, то он жестоко ошибется. Ничегошеньки не изменилось! Самое интересное – это то, что последняя перепись населения города, проведенная до революций 1991—1993 годов, показывала численность населения около 700 тысяч человек. За более чем 20 лет город разросся чуть ли не вдвое, появились новые микрорайоны с высотными домами, а недавняя перепись показала прирост населения всего на каких-то 150 тысяч! Но как проводилась эта перепись? Очень бегло. В нашем пятиэтажном доме переписчики зашли только в несколько квартир, да и в остальных домах они не очень старались.

Почему городские власти боятся признать тот факт, что город давно уже стал миллионным? Наверное, есть какая-то выгода считаться «большой деревней»? А если «деревня», то зачем ей современные очистные сооружения и канализация? Вот и строятся новые микрорайоны без ливневой канализации, а очистные сооружения, которые были сооружены еще в далекие 60-е годы прошлого века, вполне устраивают власть города, благо есть река Кубань, которая принимает все городские фекалии! (У нас установилась практика совмещать в одном и том же канализационном коллекторе и ливневые и фекальные стоки и тем самым на очистные сооружения поступает лишь часть фекалий, а их львиную долю принимает в себя река Кубань). Правда, после проливных дождей или даже непродолжительной грозы город напоминает Венецию: перегруженные коллекторы уже не в состоянии принять такое количество воды. В реке городская санэпидстанция запретила населению купаться, а почему бы ей не запретить дальнейшее строительство объектов, пока не будет наведен порядок в канализации города?

Это не единственная тема, где я своими публикациями вроде бы чего-то добивался, но политические перемены в стране, а также вмешательство мафиозных структур, разрушало благие намерения героев моих газетных статей. С глубокой печалью я вспоминаю Наталью Анатольевну Ветлицкую. Детский хирург-онколог с 25-летним стажем, кандидат медицинских наук, она имела большое количество запатентованных изобретений и методик в медицине. Совместно с доктором медицинских наук Р. А. Ханферяном, профессором, директором Краснодарского филиала института клинической иммунологии Сибирского отделения РАМН, она возглавила Инновационную городскую клинику по лечению детских лейкозов.

Коллектив клиники принял в аренду муниципальную детскую больницу №1. На свои и спонсорские средства отремонтировали помещения, закупили необходимое оборудование и объявили войну самому грозному заболеванию детей – раку крови. Применяя новейшие разработки и свою методику в лечении, она добилась резкого снижения смертности детей. За два с лишним года деятельности клиники смертность детей сократилась в три раза. Я несколько раз через стекло коридорной двери смотрел (в палатах поддерживалась строжайшая стерильность и туда никого не пускали) на деток и сердце мое сжималось от понимания того, что кто-то из них неизбежно от болезни умрет.

– Детский организм обладает огромной реабилитационной способностью, —рассказывала она мне, – и мы это учитываем. Теперь к выздоравливающим детям применяем разработанные нами программы иммунологической коррекции. Лечим каждого ребенка индивидуально. Во всем мире уже делают операции по пересадке костного мозга, и мы тоже готовы к этому, но у нас нет возможности для этого. Нет современной базы, нет современной операционной. Нас поддерживает РАМН в строительстве здания операционной. Дело за малым – дать нам возможность нормально работать.

Увы, в клинику зачастили комиссии, по телефону в адрес Ветлицкой сыпались угрозы, а краевой бюджет задолжал клинике за пролеченных детей около 10 миллионов деноминированных рублей. Дело доходило до того, что кормить больных детей было нечем. Продукты покупали работники клиники за свои деньги. Кому-то очень хотелось завладеть территорией больницы, расположенной в центре города. К сожалению, это удалось.

Я написал несколько статей в защиту клиники. Но все было тщетно. То, что произошло с нею в дальнейшем напоминает детективные сюжеты наших фильмов о том времени. Произошла цепь нелепых случайностей: сначала, погиб ее единственный сын, упав с какого-то этажа высотного дома, а затем, я так думаю, и она попала в автомобильную катастрофу, примерно такую же, как Михаил Евдокимов, губернатор Алтайского края. И нет у нас в городе больше ни «Инновационной клиники», ни выдающегося детского хирурга-онколога Натальи Анатольевны Ветлицкой. Не стало и замечательного поэта: она писала чудные лирические стихотворения.

Однако надо сказать, что у меня после такого трагического финала «Инновационной клиники» желание писать о нашей бедствующей в то время медицине обострилось еще в большей мере. Сейчас я уже не помню какими путями меня занесло в Краснодарский краевой клинический госпиталь ветеранов войн – быть может это было письмо в редакцию или просто мое журналистское чутье беды. Но я оказался там. Огромное здание, построенное во времена СССР снаружи смотрелось даже импозантно, но внутри это было печальное зрелище. Обшарпанные стены, разбитые плитки пола, неработающие лифты – все прямо так и кричало: «Забудь надежду всяк сюда входящий!»

Особенно меня поразило состояние дел в офтальмологическом отделении. В городе уже во всю работали глазная клиника имени профессора Федорова, частная клиника «Три – З», где глазные операции хирурги делали при помощи лазера на современном оборудовании, не причиняя больным жутких страданий, без длительной госпитализации. Конечно, это делалось не бесплатно, а за приличные деньги. Но ветераны войн оказались на обочине прогресса (кстати, моя заметка так и называлась – «На обочине прогресса»). Сюда современное оборудование тогда еще не дошло. Краевая администрация выпустила как-то из поля зрения госпиталь, а посмотреть, видимо, было надо. Хирурги госпиталя делали все сложные операции на глазах скальпелем. Они мне рассказывали, что удалять катаракту скальпелем – это тоже самое что бриться топором. Больному страдания, а хирургу высочайшее напряжение нервов и ежесекундное испытание мастерства. А в отделении работали два молодых, но уже опытных хирурга. Они были готовы делать операции с применением лазерной техники, даже прошли обучение в центральных клиниках.

Короче, моя статья произвела впечатление на губернатора и в госпитале затеяли капитальный ремонт, а офтальмологическое отделение было оснащено современным импортным оборудованием и про операции скальпелем там уже давно забыли. Но меня не забыли хирурги отделения. Иногда встречаемся и вспоминаем те времена.

Моя журналистская деятельность совпала с двумя российскими революциями, с двумя чеченскими войнами. Конечно же, я не остался в стороне от этих событий. Если в самом начале прихода к власти Ельцина я радовался свержению коммунистического строя в стране, то начиная с 1993 года я полностью в нем разочаровался и до сих пор считаю, что некоторые его действия были позором российского народа. Мне вспоминаются стихи Александра Кушнера в которых есть замечательные строчки:

«Времена не выбирают,

В них живут и умирают…»

Так вот, считаю ли я себя патриотом? Да, считаю потому, что Родина – это для меня святое. Есть ли у меня основания ненавидеть КПСС? Как ни странно, но на этот вопрос у меня однозначного ответа нет. Помню, когда село Троицкое освободили наши от фашистов, мы все радовались и приветствовали нашу власть. Буквально через месяц в селе начал восстанавливаться колхоз. У нас была корова, которую староста деревни еще при немцах дал нашей многодетной семье. Корова чем-то болела и ее выбраковали из стада. Мать ее выходила какими-то отварами, выкормила и она нас очень выручила всю оккупацию. При образовании колхоза корову у нас отобрали, пообещав давать нашей семье по литру молока в день. Помню, когда корову уводили со двора, я раздетый, босиком бежал по промерзлой дороге вслед и просил вернуть корову, а меня здоровенные дядьки сапожищами отпихивали в кювет. Отец к этому времени был на войне, молоко нам через месяц давать прекратили.

Или другой случай. Когда я ушел в Армию, а братья находились в детдоме, наш частный дом в Бахчисарае был «национализирован» и отдан в коммунальное хозяйство города. Никто нам не вернул его, даже когда мы об этом просили. Ну, а мои мытарства с работой, когда я почувствовал дискриминацию по партийной принадлежности, я уже описал. Но с другой стороны, страна нас не бросила на выживание. Когда мы вернулись в Крым в 1949 году, у меня обнаружили туберкулез. Я был пролечен в Симферопольском противотуберкулезном диспансере, меня посылали в Ялту в санаторий. Буквально за год меня вылечили. Я смог получить бесплатное образование, получить льготное жилье, и самое главное, возможность чувствовать, что я гражданин великой державы. И вот все, что касалось моих личных обид на существовавший ранее политический строй, стало подвергаться в моем сознании сомнению.

Когда в российские города и сёла стали приходить цинковые гробы с телами погибших наших солдат срочной службы, а народ Чечни был залит кровью, я не мог не оказаться в оппозиции к существующему строю. Особенно меня раздражал тот факт, что вся партийная номенклатура бывшего СССР осталась у власти. Более того, пользуясь моментом, она стала обогащаться, «прихватизируя» все то, что по их прошлым заверениям, принадлежало народу. Промышленность, сельское хозяйство, предприятия общественного питания – все стало акционироваться, но руководители умудрялись при этом получать контрольные пакеты акций разных ОАО и становиться их полноправными хозяевами. Это была так называемая директорская приватизация. А чиновничья братия тоже не оставалась в стороне от всеобщего разграбления народного достояния. Те, кто не имел прямого доступа к материальным ценностям, компенсировали это взятками на своих рабочих местах, подписывая взяткодателям разрешительные документы. В стране воцарились коррупция, бандитизм и корпоративная солидарность правоохранительных органов. В судах побеждали те, кто имел больший по размерам кошелек, а доступ к высшему образованию и качественному лечению без денег стал вообще проблематичным, малодоступным делом. Наверное, не только я, но и многие стали задумываться: а так ли плохо нам жилось до демократии?

«Кубанский курьер», являясь трубадуром нового строя, стал постепенно терять своих читателей. Если в начале своего существования дневной тираж продавался почти мгновенно, то к 1995 году число покупателей уменьшилось. Газету стали вытеснять другие издания да и число подписчиков заметно сократилось. Популярность газеты нисколько не поднялась даже после того, как газету посетил В. Жириновский и все члены редколлегии единодушно вступили в ЛДПР. Даже взрыв бомбы в туалете газеты неизвестными лицами, при котором погибла молодая женщина-корректор, не вызвал у кубанцев любви к газете. Я своими заметками стал вызывать раздражение у главного редактора. Конфликт назревал, и вскоре он произошел – после того как я написал заметку об уничтожении в лесах Кубани ценных пород деревьев и вывозе их за границу. Особенно отличилась в этом австрийская фирма «Пизец». Два железнодорожных товарных состава бревен дуба были отправлены в Австрию лесничеством Кубани, несмотря на существующий в крае запрет на вывоз. Я написал заметку под названием «Пришел „Пизец“ лесам Кубани». Заметка не была опубликована. И подозреваю, что совсем не по этическим причинам. Из газеты я ушел.

Мечты, мечты – где ваша сладость?
Пенсия, как ампутация

Меня уже знали в крае как журналиста, поднимающего острые проблемы, и долго искать работу не пришлось. Газеты «Кубанские новости» и «Аргументы и факты – Кубань» стали публиковать все, что я приносил в их редакции. Но больше всего я проводил время в краевой газете инвалидов «Рассвет», куда меня пригласил редактор Н. Н. Замковой для работы с письмами, поступающими от инвалидов Краснодарского края. Письма представляли собой не только жалобы или просьбы, а иногда это были образцы народного творчества: стихи, проза и даже музыка. Я старался в силу своих ни Бог весть каких способностей отвечать на них, дорабатывать и готовить к публикации. Никто в обиде не оставался. Надо сказать, что я не прекращал сотрудничать и с другими газетами.

Большой резонанс в городе произвела моя заметка «Мусор строить и жить помогает» в газете «АиФ—Кубань», где поднимался вопрос о целесообразности покупки у швейцарской фирмы «Марсель Бошунг АГ» сверхдорогой коммунальной техники. Чиновники краевого департамента по строительству, архитектуре и ЖКХ десятки миллионов средств краевого бюджета потратили не на приоритетные цели: водоснабжение, канализацию, очистные сооружения, дороги, а на «умненькие» машины для уборки мусора, которые оказались не приспособленными к работе на наших городских улицах, особенно в зимних условиях. Скорее всего здесь имело место лоббирование интересов швейцарской фирмы чиновниками Минстроя России совместно с нашими краевыми за определенную мзду, так называемые «откаты». Бюджетные деньги потратили, а улицы убирать оказалось нечем. Зато лечение некоторых чиновников в больницах Швейцарии фирма оплатила за свой счет.

Были у меня и другие заметки о работе этого департамента, отличившегося в приобретении земельных участков, после того как ВНИИМК (Всесоюзный научно-исследовательский институт масличных культур), имевший в своем владении несколько сотен гектаров опытных полей, выделил часть земель своим работникам, остро нуждающимся в жилье. Из 86 выделенных земельных участков 37 сразу получили посторонние лица – различного уровня руководители прокуратуры и других организаций города, в том числе и руководители департамента ЖКХ. Все они, в том числе и главный прокурор края, имея жилье в городе, стали вдруг остро нуждаться в жилье, о чем писали в своих заявлениях в Прикубанский округ города. Понятное дело, все просьбы были удовлетворены, и на 46 гектарах земель института выросли фешенебельные коттеджи. А народ прозвал это место Царским селом.

В 1996 году мне исполнилось 60 лет и с комбината, места основной моей работы, я ушел на пенсию. Профком подарил мне набор бокалов из дорогого стекла и пожелал крепкого здоровья на прощанье. А я, имея на руках десять привилегированных акций ХБК стоимостью 1000 рублей каждая, мечтал разбогатеть под старость и съездить в Испанию, в Барселону, чтобы увидеть дом, в котором жил Ф. Таррега и пройтись по тем же улицам, где когда-то ходил и он. Но мечта моя до сих пор так и не сбылась. На акциях я не разбогател. Несмотря на то, что они были куплены еще до деноминации 1998 года (превращения одного рубля в тысячу), их никто не деноминировал, увеличивая в 1000 раз, но после обратной деноминации наши тысячи, как ни странно, тоже превратились… в рубли. Таким образом, вместо 10 000 у меня оказалось акций всего 10 рублей. Но самое главное – не осталось и комбината, как, впрочем, и других крупных городских предприятий. Почти как у Г. Р. Державина: «Где стол был яств, там гроб стоит. Где пиршеств раздавались лики, надгробные там воют клики…».

Все крупные предприятия города умирали по известной схеме: сначала их объявляли банкротами, назначали временных управляющих, которые продавали все, что можно было продать якобы для уплаты долгов, но при этом разворовывалось все, что плохо лежало, и даже то, что лежало хорошо. Так новейшие ткацкие, прядильные и другие станки ХБК, купленные за валюту всего несколько лет назад, были проданы по цене металлолома и вывезены в неизвестном направлении. Но это было немного позже, а тогда комбинат боролся за выживание.

Новый директор, прибывший к нам в Краснодар откуда-то из Прибалтики, развил бурную деятельность. Начал обновлять станочный парк, брал сумасшедшие кредиты, получал от Министерства легкой промышленности дотации. ХБК акционировался и стал называться «Югтекс». Директор наш «рожден был хватом»: хватал все, что попадало под руку. Сначала он уговорил коллектив комбината дать ему 51 процент акций предприятия якобы для того, чтобы при заключении контрактов с зарубежными покупателями продукции «Югтекса» ему необходимо выступать в качестве собственника. Когда дела пошли хуже некуда, он опять призвал на помощь свое красноречие и на общем собрании коллектива доказал «целесообразность» продажи двух 9-этажных домов, которые комбинат начал строить еще задолго до его директорства. Дома находились в стадии завершения строительства и около двухсот семей ожидали расселения из общежитий в новые квартиры. Многие даже заранее приобрели мебель в предвкушении новоселья. Но директор сказал: «Выбирайте одно из двух: или дома, или крах комбината. Если сейчас выживем, то заложим строительство пяти новых домов». Народ поверил и согласился на продажу построенных домов, оставшись ютиться в тесноте и обиде. А квартиры в этих домах получили все, кто был при власти в городе.

«Увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым»… Первое время на пенсии я часто проговаривал эти строки Сергея Есенина и чувствовал себя, как после ампутации. Как будто что-то в тебе отрезали раз и навсегда. По вечерам не надо мне было теперь собираться на работу, а утром можно позволить себе поваляться в постели. В инвалидской газете «Рассвет» я стал совсем своим. Приходил утром и уходил вечером. Инвалиды писали иногда такие письма, что приходилось выезжать и разбирать ситуацию на местах. И почти всюду обиды, притеснения, несправедливость властей предержащих. Но еще чаще люди приходили сами в газету, приносили свои литературные труды. У большинства это были не очень выдающиеся произведения, но иногда появлялись действительно талантливые стихи и проза.