Читать книгу "Хладные легионы"

«Это лихорадка, – терпеливо сказал он себе. – Можно подумать, заболел в первый раз. Пару дней, немного морского воздуха, чтобы прочистить голову, и будешь опять сообразителен и сногсшибателен, как портовая шлюха на крине».

Кринзанц… Рука машинально потянулась к карману, где был припрятан наркотик.

«А это идея».

Впрочем, нет. Он завел с самим собой долгий и нудный спор о том, стоит ли использовать часть стремительно уменьшающегося запаса, чтобы побороть заразу, подхваченную от чихнувшего мальчишки-раба. В конечном итоге жесточайшая бережливость возобладала. У него остался последний кусочек крина размером с большой палец, и кто знает, когда удастся купить еще. Следуя вдоль берега при попутном ветре, «Милость Королевы болот» может добраться до Балдарана через пару дней, но Балдаран – городок странный, там полным-полно ухоженных храмов и благочестивых козлов-магистратов. Когда Рингил был там в последний раз, «вредоносные вещества» оказались запрещены во имя поддержания общественного порядка.

После Балдарана – Раджал, на расстоянии почти в два раза большем, и каждый ярд побережья там станет обжигающим напоминанием о битвах на песке, пропитанном кровью. Он бы вовсе не сходил на берег в Раджале, если получится этого избежать.

Ну, а потом…

Потом…

«Время принять решение, Гил».

Улица повернула направо, и над весело освещенными окнами показалась вывеска постоялого двора «Передышка героя»: подозрительно чистый рыцарь беззаботно возлежал на ковре из трупов ящеров. Название было написано у него над головой красными с позолотой буквами. Что ж, шкипер умел прокладывать курс – по крайней мере, на суше. «Как пройдешь семь перекрестков, сверни в кривой переулок налево и следуй за факелами до поворота, где справа будет храм. Постоялый двор – на углу с противоположной стороны. Одиннадцатая комната. Спроси госпожу Квилиен из Гриса».

До сей поры все тютелька в тютельку.

Рингил проверил, не отстал ли его крепкий эскорт – моряки едва тащились, чтобы не опередить человека, который их нанял, – и внезапно понял, как медленно шел, поднимаясь от гавани по пологим улицам. Он коротко кивнул спутникам и чуть постоял посреди улицы, чтобы перевести дух. Мир вокруг угрожающе раскачивался. Поле зрения по краям сделалось серым; он чувствовал себя больным и опустошенным.

Это ощущение пришлось скрыть, изображая, будто он изучает замысловатые статуи на фасаде храма: обычно свирепый Хойран с бивнями и клыками здесь выглядел чуть более утонченным и скалился не так сильно – наверное, сказывалась близость юга, предпочитающего религиозные фигуры с демонстративно человеческой внешностью. Не считая чересчур мускулистых плеч и тревожной зубастой улыбки, здешний Хойран выглядел почти как ихельтетский святой, воздевший руки в благословении. По обе стороны от него на барельефе были изображены другие члены Темного Двора, похожие на отряд крутых наемников, чьи услуги Темный Король предлагал нуждающимся. Их божественный облик тоже оказался смягчен, но большая часть оружия и символов власти соответствовала более северной традиции. Странное дело – с левой стороны от Хойрана в ряду фигур осталось пустое место. Рингил был слишком взбудоражен, чтобы присмотреться и понять, кого не хватает.

В тусклом свете уличных факелов фигура Даковаша слегка наклонила голову и подмигнула.

«Показалось».

Он выровнял дыхание, бросил взгляд через плечо и успел заметить, что моряки наблюдают за ним с любопытством. Они отвернулись, как только он оглянулся, притворились, что в ярко светящихся окнах «Передышки героя» есть что-то интересное. Изнутри постоялого двора донесся взрыв смеха. Это прозвучало достаточно безобидно. Рингил перевел взгляд с одного матроса на другого, откашлялся и повернулся спиной к погруженному во тьму храму.

– Что ж, надо с этим разобраться, – мрачно пробормотал он. – Приступим?

Подошел к двери постоялого двора и распахнул ее. Встал на пороге. Ему навстречу хлынул сбивающий с толку поток болтовни и смеси ароматов жаркого и кофе. Теплый желтый свет, словно кошка, пробежал у него между ногами и пролился на булыжную мостовую позади. Рингил стоял и таращился внутрь, как пришелец из другого, более холодного, мира.

В свете ярких ламп и люстр, за столиками, накрытыми скатертями, сидели хорошо одетые мужчины и женщины, поедая ужин с неторопливой уверенностью людей, которые никогда в жизни не испытывали голода. Им прислуживали официанты в веселеньких алых ливреях, а одетые более строго наемные охранники с дубинками, небрежно висящими на поясе, стояли неподалеку от барной стойки. Пол был усыпан опилками, а не соломой, и – Хойран свидетель! – на отгороженном ширмой помосте в дальнем конце зала кто-то бренчал на струнных инструментах.

Когда Рингил вошел, сидевшие за столиками медленно взглянули на него, а потом без особой тревоги вновь обратили внимание на еду. Легкие улыбки, пожатия плечами, редкие равнодушные замечания. Если меч у него за спиной и заметили, это не вызвало и тени беспокойства, которое Рингил увидел в другой таверне, куда наведался Клитрен с приятелями. Вообще, сидящая за одним из столиков молодая женщина в атласном платье повернулась к Рингилу и уставилась на него с откровенным и довольно-таки хищным интересом, но в конце концов веселое удивление и стройные увещевания друзей вынудили ее вспомнить про ужин.

Рингил ответил слабой улыбкой и направился к барной стойке.

– Я ищу госпожу Квилиен из Гриса. Мне сказали, она поселилась здесь.

Бармен вытер тряпкой столешницу. Изучил Рингила и его спутников, бросил косой взгляд на ближайшего наемника. Втянул воздух сквозь зубы.

– Она вас ожидает?

– Нет. Но если она планирует завтра утром отправиться в путь на «Милости Королевы болот», ей необходимо со мной увидеться. – Рингил кивком указал на лестницу возле бара, ведущую на второй этаж. – Одиннадцатый номер, верно?

Бармен отложил тряпку.

– Ждите здесь.

Он вышел из-за стойки и, наклонившись, что-то пробормотал на ухо одному из мужчин в униформе. Тот взглянул на Рингила, явно не впечатлился увиденным, но пожал плечами и, покинув место за стойкой, поднялся по лестнице. Его шаги прогрохотали по галерее второго этажа, затем стихли. Рингил ждал, рассматривая людей за столиками. Дерзкая женщина в атласном платье послала ему еще пару лукавых взглядов и что-то прошептала друзьям. Он рассеянно поискал знаки мужского внимания в том же духе, но безрезультатно.

– Может, выпьете что-нибудь, пока ждете?

Рингил хотел сказать «нет», но вспомнил стопку, к которой не притронулся на борту «Милости Королевы болот», и сожаление, испытанное за время пути по крутым улочкам, колышущуюся серую пустоту, что не оставляла его в покое. Он по-прежнему ощущал себя так, словно был недостаточно крепко привязан к тому, что происходило за пределами его охваченной лихорадкой головы.

«Можно подумать, алкоголь поможет».

«Да пошло оно все. Перед битвой надо выпить чего-то укрепляющего, верно? – Он вспомнил Флараднама после битвы при Раджале. Вспомнил, как кириат поднял железную флягу, и на его мрачном черном лице, покрытом морщинами и шрамами, прорезалось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. – Исцелись или сдохни, Гил».

– Ром, – сказал он и указал на носильщиков. – Им тоже.

Бармен поднял бровь, но выставил стаканы и наполнил их без возражений. Рингил бросил на стойку несколько монет и, заслышав над головой топот, бросил взгляд на лестницу. Наемник спускался, его мясистая физиономия выглядела растерянной.

– Можете подняться. – Он явно не верил в такой поворот.

Рингил хмыкнул, будто другого и не ждал. Заглотил ром – на этот раз неплохой – и опустил пустой стакан на стойку донышком кверху.

– Оставайтесь здесь, – велел он матросам.

Дойдя до конца галереи второго этажа, Рингил свернул направо и оказался в узком коридоре с дверьми по обе стороны и небольшими люстрами через каждые десять футов или около того. В зыбком свете свечей тесный проход будто слегка раскачивался, создавая ощущение, что постоялый двор – на самом деле корабль, который вышел в море. Рингил с трудом устоял перед желанием на ходу упираться руками в стены.

Дверь в одиннадцатый номер была приоткрыта.

Он встал как вкопанный. Что-то черное и бесшумное просачивалось сквозь слои простуды и алкоголя, и Рингил размял пальцы правой руки, а левой потянулся расстегнуть рукав, под которым прятался драконий кинжал. Коридор был слишком узким, чтобы доставать Друга Воронов – любой бой в таких условиях будет ближним и отчаянным до вспотевших ладоней.

«Только этого сейчас и не хватало».

Рингил придвинулся ближе к дальней стене, чтобы рассмотреть происходящее за приоткрытой дверью. В коридоре воцарилась тишина и черной водой хлынула ему в уши. Он наблюдал с фаталистическим спокойствием, как расширяется зазор между дверью и косяком, а дверь медленно и бесшумно открывается, демонстрируя комнату.

На пороге стоял пес, навострив уши, и пристально смотрел на Рингила. В темноте светились янтарем глаза. Длинная серая морда, «воротник» на горле – густой и блестящий, словно зимний шарф его матери.

«Пес? Да это натуральный волк, Гил».

Рингил уставился в янтарные глаза. Если бы он не был так одурманен лихорадкой, мог бы воспользоваться икинри’ска – словами и жестами, которые позволили ему одержать верх над сворой у реки, мудростью болотников, полученной от…

…Хьила, промелькнуло в голове, молодого, крепко сложенного и одетого в лохмотья князя-бродягу со страстным взором – Хьила, который, невзирая на уклончивые речи, каким-то образом тебя знает, и вот он наливает тебе вина из меха, в его глазах мелькает чувство, которое ты читаешь без труда, он приглашает тебя остаться и признает, что да, слышал про Трел-а-Лахайн, его предки были там правителями, но это теперь мертвое легендарное прошлое, дружище, оно рухнуло под натиском неведомого зла с юга тысячу лет назад – а потом он ведет тебя к белым руинам на болотах, чтобы доказать свою правоту…

Серые Края были полны такой ерунды, превращающей знания о мире в груду обломков; полны людей и мест, которые не могли и не должны были существовать, и еще – болезненных отголосков того, что ты хотел найти, но не сумел. Однако со временем можно усвоить урок, свыкнуться с болью, позволить течению нести себя и воспользоваться тем, что оно способно предложить по пути; например, прилечь в шатре болотников, словно угодив в собственную детскую фантазию о побеге, или нет – возлечь там с каким-нибудь князем-бродягой со страстным взором, тем самым князем, от которого слабо пахнет влажной землей и древесным дымом, который владеет всевозможными полезными колдовскими трюками с растениями и животными.

А когда ты проснешься, спустя дни и ночи, которые никто не удосужился подсчитать, твоего спутника рядом не будет, а вместе с ним исчезнут шатер, повозка и прочие неряшливые странники, и Серые Края поблекнут, выгорят, уступив место густо залакированному реальному миру – той его части, куда тебя занесет во время блужданий во сне. Но даже тогда аромат вашей близости останется на твоей коже, и икинри’ска, в твоей реальности не более чем миф и болотное суеверие, никуда не денется из памяти, оказавшись подлинным, словно клинок…

Волк, или пес, которому это все, возможно, наскучило, дернул ухом и отвернул длинную серую башку. Зевнул, будто выставляя напоказ гладкие белые клыки, захлопнул пасть с глухим стуком и вернулся в комнату. Рингил, заподозрив, что ром все-таки был плохой идеей, двинулся за зверем, ступая осторожно и не спеша.

В задней части комнаты железная «гармошка» с плотными муслиновыми занавесками отгораживала угол для умывания и одевания. Пес подошел к переднему краю ширмы, заглянул за нее и будто запрыгнул на спрятанную там высокую платформу. Плохо различимая тень скользнула по ткани, и послышался томный женский голос:

– Вы хотели меня видеть?

Рингил откашлялся.

– Я прибыл с «Милости Королевы болот». Наш отъезд перенесли на более раннее время.

– Неужели? – В вежливом тоне скользнули резкие нотки. – А я-то думала, что отплытие состоится не раньше, чем на борту завтра утром объявится ваша покорная слуга. Ваш капитан становится ненадежным, если посулить ему полный кошель.

– Он не мой капитан.

– И все равно он ненадежен.

– Вероятно, моя госпожа. Мне сие неведомо. – Призрак придворных манер с трудом попытался самоутвердиться, стоило Рингилу открыть рот. Эту часть себя он время от времени вынимал из чулана, словно потертую реликвию молодости, и всякий раз удивлялся, как сильно по ней скучает. – Но хоть я сообщаю эту новость с прискорбием, должен заметить: если ваша светлость не явится на борт до рассвета, боюсь, корабль отплывет без вас. Я привел людей, чтобы облегчить транспортировку багажа.

Короткая пауза.

– Так-так. Ко мне прислали странствующего рыцаря. А я, полагаю, повела себя не слишком вежливо.

Опять какое-то движение за муслиновыми занавесками. Госпожа Квилиен из Гриса вышла из-за ширмы и направилась к Рингилу, одной рукой вытирая буйные темные кудри. Не считая красного фланелевого полотенца на голове, она была совершенно голая. Она протянула ему свободную руку и…

Голая?!

Она проделала это с таким апломбом, беспредельным отсутствием волнения или стыда, что несколько секунд, пока Рингил не увидел перед собой протянутую руку, он просто не осознавал наготу как факт. Наверное, мужчина с более традиционными предпочтениями заметил бы ее быстрее – эти молодые груди, живот и бедра, выставленные напоказ, – но все равно он сомневался, что такой мужчина был бы готов к полнейшему безразличию, которое это создание проявляло к собственной обнаженности. Рингил знавал многих успешных шлюх, включая аристократок, и кое-кто действительно мог провернуть такой трюк, приди к ним в комнату правильный посетитель. Но у тех женщин в основе представления всегда был игривый взгляд, наклон головы и прочие интимные сигналы, сообщающие о том, каковы ставки в этой игре. Они пускали в ход собственные тела и демонстрировали свою доступность, в точности как полководцы выдвигают на поле битвы войска, и церемоний с приказами в этом деле было не меньше.

А эта женщина не пользовалась своим телом – светлокожим и хорошо сложенным – как оружием.

Госпожа Квилиен из Гриса носила его, будто дешевое платье, которое одолжила у подруги и накинула буквально минуту назад.

– Вы хотели меня видеть, – просто сказала она. – Итак, я здесь.

– Я… э-э-э… – Рингил механически взял протянутую руку и прижал к губам, пытаясь собраться с мыслями. Госпожа Квилиен из Гриса, определенно, сошла с ума. – Благодарю, моя госпожа. Но осмелюсь предложить, чтобы вы не были так, э-э-э, открыты, когда мои носильщики придут забрать ваш багаж.

– О, они мне не понадобятся. – Квилиен отняла руку и поднесла к лицу. На мгновение показалось, что сейчас женщина ее понюхает или лизнет, но потом она опомнилась. – Видите ли, я путешествую налегке.

Другой рукой она продолжала придерживать красное фланелевое полотенце на голове, будто пытаясь остановить поток крови из недавно полученной раны. Она улыбнулась Рингилу из-под тряпки и массы влажных волос, но в этом жесте было что-то отрешенное – словно Квилиен лишь недавно научилась улыбаться. Она наклонила голову, но движение было резким, неэлегантным, к тому же его сопроводил громкий щелчок. В зыбком свете Рингилу показалось, что красное полотенце действительно пропиталось кровью; тогда странное поведение дамы могло свидетельствовать о том, что какой-то жестокий удар по черепу повредил ей мозг. Она продолжала улыбаться, широко и бессмысленно. На зубах блестела слюна. Она будто глядела сквозь него на что-то еще.

Рингил ощутил краткий всплеск некоего чувства, принял его за жалость и вернулся к изначальному вердикту: это тронутая из провинциальной аристократической семьи, которая стыдится держать ее поблизости или отправить в какой-нибудь из новомодных дурдомов, что появились в Парашале после войны. Семьи, достаточно богатой, чтобы вместо этого оплачивать бесконечные паломничества по святыням и храмам, где исцеляют недуги – главное, подальше от Гриса.

Где бы этот самый Грис не находился.

– Вы совершенно уверены, что…

– Вы весьма добры, безымянный рыцарь. Но заверяю вас, что все вещи, необходимые мне в путешествии, будут в моей каюте, когда я в нее войду.

Возможно, у нее собственные носильщики. Пускай и воображаемые. Или…

Да какая разница? Все больше ощущая себя человеком, оказавшимся не в том месте, Рингил удовлетворился вежливым кивком.

– На рассвете, – напомнил он Квилиен.

– Да. На рассвете. – Это прозвучало почти рассеянно – ее интерес к нему, казалось, внезапно исчез. Она смотрела ему за спину и немного вниз. – А вам стоит уйти, потому что вас ждут. Было приятно познакомиться.

Она опять протянула руку, ладонью вверх, но как-то странно – словно думала, что рука принадлежит Рингилу, а не ей. Когда он взял ее руку и поднес к губам, Квилиен взглянула на него с равнодушным удивлением, будто понятия не имела, что ее конечность может так двигаться.

Рингил нацепил любезную улыбку, отпустил руку и поклонился. Поспешно вышел из комнаты в коридор. С удивлением обнаружил, что какое-то время не дышал.

Не то чтобы его особо тревожило безумие – Хойран свидетель, во время войны он повидал достаточно, чтобы привыкнуть.

А в Серых Краях оно было, по большому счету, ключом к выживанию.

Но где-то, в сраном провинциальном захолустье, достойном собственного владыки-аристократа, родственники Квилиен из Гриса ели, пили и спали под крышей имения, зная, что она блуждает по миру, пробираясь наощупь, насколько позволяет затуманенный рассудок, и каждый новый день ее жизни похож на ветхий гобелен. Они это знали, они это допустили, и жили с этим, как соучастники преступления, в богатстве и спокойствии. Возможно, они время от времени про нее говорили, напряженно и смущенно, и их бескрайнее самодовольство колыхалось, как океан под натиском шторма, обнажая рифы памяти и тревоги. Или, может, по приказу какого-нибудь патриарха, ее имя произносили только шепотом.

В любом случае они ее бросили, сочтя такую стратегию лучшей.

«По крайней мере, у нее есть пес».

Забавно: про пса он совсем забыл.

Глава шестнадцатая

Когда они вернулись, его императорское сиятельство Джирал Химран II как раз устроил казнь предателей в Палате разоблаченных секретов.

По приказу Арчет Анашарала все равно доставили во дворец. Она знала императора с той поры, как он был мальчишкой, следила за его восшествием на трон – по-видимому, с меньшим количеством иллюзий, чем у остальных придворных, потому что лишь ее не шокировали начавшиеся чистки, – и она знала, что он потребует встречи с Кормчим, как только услышит о нем.

Может, даже казнь отложит.

Поэтому она – пусть и без воодушевления – отправилась прямо в Палату по украшенным статуями мраморным коридорам Салакского крыла императорской резиденции. Она шла, углубляясь в недра дворца, навстречу крикам, а жажда кринзанца резала нервы словно ножами. Гладкие стены стремящегося вперед коридора изгибались, мерцая тусклой роскошью – большей частью в приглушенных нефритовых и янтарных тонах, но кое-где виднелись яркие медные или черные прожилки, и повсюду были натыканы военные трофеи: картины и скульптуры, привезенные со всех уголков Империи, расставленные по нишам или прибитые к стенам в местах, которые для этих целей не очень подходили.

От полированного камня эхом отражались вопли и мольбы о пощаде, обгоняя друг друга посреди коридоров, кидаясь на Арчет из засады за углом, словно призраки побежденных мертвецов, каким-то образом застрявшие в мраморном сердце уничтожившей их империи.

Салакские каменщики и архитекторы, построившие Палату разоблаченных секретов – так гласила история, – совершили тихое самоубийство, выяснив, для какой цели используют их творение. Арчет тогда была ребенком и не знала наверняка. Когда она выросла, заподозрила куда более прагматичную подоплеку этой байки: его императорское сиятельство Сабал Химран I приказал убить мастеров, чтобы никто никогда не разузнал, какие архитектурные уловки и тайны они с такой любовью вложили в то, что построили.

«Он точно был на такое способен, этот злобный старый ублюдок».

Сабал Завоеватель – первый из Химранов, кто действительно заслужил называться императором. Он умер, когда Арчет была подростком, во время подавления какого-то бунта на восточных окраинах пустыни. Но она помнила, как он поднимал ее, малышку, и какое было выражение на его ястребином лице: словно девочка в его руках – невероятно ценная ваза, которую можно разбить об пол одним быстрым и жестоким движением, пока все отвлеклись.

Много лет спустя она спросила об этом отца, когда скорбь, вызванная смертью матери, выволокла воспоминание из глубин памяти. Но Флараднам и сам был сильно опечален, поэтому обсуждать Сабала – да и любые другие темы – не хотел, отделываясь горькими односложными ответами. «Он бы не посмел, – вот и все, что Арчет удалось вытянуть из него. – Мы были ему нужны – мы всегда и всем были нужны, как и сейчас. Вся эта долбаная династия опирается на нас, как на костыль. И Сабал знал, что я вырвал бы его сраное смертное сердце, если бы он тронул хоть волосок на твоей голове».

Флараднам пережил свое горе и в конце концов задвинул его в дальний угол – или, по крайней мере, научился игнорировать в течение длительного времени, но они так по-настоящему и не обсудили Сабала. Жестокости, случавшиеся на заре Империи, были неразрывно связаны в его сознании со смертью Нантары, и стоило этой теме всплыть в разговоре, как он тотчас переводил беседу в другое русло. И потом, была еще эта «долбаная династия», о которой стоило побеспокоиться – Арчет подросла достаточно, чтобы ее допустили в Совет Капитанов и дали собственную роль в незаметном управлении ихельтетскими делами, которое служило кириатам миссией, средством для достижения иных целей или просто увлечением. Отец снова и снова повторял, что у них есть важные дела.

Так что забудем Сабала Завоевателя, ибо на трон взошел его сын – Джирал I, неуверенный в себе вежливый мальчик, с которым маленькая Арчет играла в пятнашки в садах и коридорах Ан-Монала и во дворце в Ихельтете. Его авторитет владыки был далек от гарантированного. Флараднам и Грашгал потратили десятилетия на подавление узурпаторов, укрепление границ и законов, выковывая из новенькой Империи инструмент, хотя бы отчасти годный для постоянного руководства политикой в регионе, и закаляя его.

А после Джирала I был Сабал II – определенно, реинкарнация деда, жестокого и проницательного, блестящего полководца. В Ан-Монале все вздохнули с облегчением и отступили, дав ему возможность вдосталь помахать мечом.

Потом пришел Акал Великий – наверное, лучший из всех.

И вот настал черед Джирала II. За грехи Арчет он достался ей одной. Иногда она спрашивала себя – как сейчас, – отчего бы не плюнуть на все?

Но старые привычки умирают с трудом.

Она одолела последний поворот коридора с его стенами из молочного, испещренного прожилками камня – в лицо ударили по-настоящему громкие пронзительные вопли, ей едва удалось не вздрогнуть, – и, пройдя под тяжелым мраморным изгибом входной арки, вышла на Выступ Чести.

Участники казни заметили ее прибытие не сразу – все внимание было сосредоточено на деле, и с учетом того, какие звуки издавали осужденные, она могла въехать на боевом коне в полном доспехе и все равно остаться незамеченной. Она насчитала около двадцати человек в общей сложности: палачи и подмастерья в мрачных серо-фиолетовых нарядах своей гильдии, пара судей в мантиях, следящих за исполнением приговора, и несколько аристократов с крепким желудком, которым захотелось выслужиться перед императором.

Палата разоблаченных секретов.

В других обстоятельствах это помещение можно было бы признать блистательным и красиво обустроенным. Выступ Чести был одним из трех тупых мраморных «языков» – Честь, Жертвенность, Мужество, старая триада ценностей ихельтетских конных племен, – которые выдавались из стен закрытого круглого бассейна пятидесяти ярдов в поперечнике через равные промежутки. Солнечный свет падал сквозь искусные отверстия в высоком куполе потолка – мрамор сверкал и блистал там, где его касались лучи. В других местах на стенах мерцали отблески воды, прохладные волнистые узоры из света и тени. Обычно в центре водоема стоял на якоре плот с шатром из редких пород древесины и шелка – личное пристанище императора, куда можно было добраться лишь на лодочке, управляемой шестом, потому что ни один пловец не выжил бы в этих водах.

Но сейчас плот был прочно пришвартован к Выступу Жертвенности, подальше от казни. «Ну да, кому охота испачкать в крови шелковые навесы. Стирай их хоть целую вечность, все равно пятна останутся». А четверо из приговоренных предателей – трое мужчин и женщина – достаточно удалились от Выступа Чести на плотиках для казни и дрейфовали дальше.

Арчет пыталась не смотреть на происходящее. Она сосредоточилась на спине Джирала, чей роскошный императорский плащ, охряно-черный, выделялся на матовом фоне палаческих одежд. Она сдержала дрожь и поклялась себе, что больше никогда не попытается так резко порвать с крином.

– Мой повелитель.

Безнадежно – ее слова потонули в воплях пятого приговоренного, который рвался и метался, пока его пытались приковать к последнему плоту. Арчет вдруг похолодела: этот человек был ей знаком. Хотя под следами плети и раскаленного железа, под маской ужаса, исказившей лицо, было трудно разглядеть…

Она откашлялась – в горле будто застрял комок – и попыталась еще раз, повысив голос:

– Мой повелитель!

Джирал повернулся. Тяжелый шелковый плащ скользнул по мраморному полу. Красивые черты императора слегка затуманились, лоб был нахмурен, как у человека, вынужденного разбираться в бухгалтерских книгах, хоть и не испытывающего особой любви к этому делу. Но в голосе не было напряжения. Он привык к подобным зрелищам.

– Арчет, вот и ты. Мне сказали, что ты скоро прибудешь. Но – как видишь – я сейчас немного занят.

– Да, сир. Я вижу.

Последний плот для казни был старым, серым и покореженным из-за многократных погружений; пластины, которыми к нему крепились кандалы, покрывала оранжевая, будто лишайник, ржавчина. Плот выглядел – не в первый раз подумала Арчет – щедрым клиновидным куском сыра с плесенью: широкий в верхней части, чтобы голова жертвы торчала в паре футов над водой, а в нижней суженный, чтобы скованные и кровоточащие ноги оставались погруженными в воду.

Обитатели бассейна были умны – Махмаль Шанта клялся, что однажды видел, как они использовали тактику заманивания, охотясь на тюленят у пляжей Ханлиагской Россыпи, – и они знали, что звук подводных гонгов свидетельствует о начале казни. Уже утром должны были проникнуть сюда через узкие отверстия в основании Палаты и с той поры ждали где-то под поверхностью воды.

Они должны были изголодаться к тому моменту, как первая доска упала в воду.

И Арчет поняла, что больше не может бороться с порочным желанием, не может отводить взгляд. Она посмотрела на воду – туда, где уже плавали четыре доски с их жутким, вопящим, красным и скользким, извивающимся грузом.

В дикой среде черный ханлиагский осьминог обернул бы щупальца вокруг такой большой добычи и затащил ее поглубже, чтобы утопить и разобраться без спешки. Но с плавучими досками и кандалами твари ничего не могли поделать, поэтому оплетали плотики, рвали прикованных людей щупальцами с неистовой силой, неуклюже кусая клювами. Кожа сходила пластами, а с нею – большие и малые куски плоти, под которыми в конце концов обнажались кости. Рвались кровеносные сосуды – у некоторых везунчиков крупные, что приводило к смерти. Еще порой случалось, что жертва задыхалась, если щупальце или тело осьминога оказывались на лице. Но большинство ждала долгая и медленная смерть посредством хаотичного сдирания кожи и истязания плоти. Твари были размером с дворцовых гончих – иначе они не протиснулись бы через вентиляционные отверстия Палаты. И даже их совместных усилий, как правило, не хватало для милосердного конца.

Джирал наблюдал за ней.

Полукровка вынудила себя не отводить взгляд: брызги крови, взмахи щупальцев, похожих на толстые черные кнуты, мягкие пурпурно-черные тела, гроздьями присосавшиеся к доскам и плоти или ползающие по ним. Вот человеческий глаз, распахнутый немыслимо широко, вот разинутый рот – толстое щупальце его заслоняет, но лишь на миг, и когда преграда уползает, жертва вопит, вопит, во…

Она повернулась, чтобы встретиться взглядом с Джиралом. Нацепила маску небрежного самообладания и сосредоточилась на ней. «Потихоньку, Арчиди, потихоньку». Посмотрела ему в глаза и ощутила остроту момента, словно тот был ножом, приготовленным для броска. Военный трюк: сдвинь посторонние шумы прочь, на край восприятия, как боль от незначительных ран, если битва требует собранности.

Джирал нетерпеливо взмахнул рукой.

– Ну?

– Мы нашли нового Кормчего, мой повелитель. Он сообщает об угрозах городу и Империи.

– Новый Кормчий? – Брови Джирала взмыли вверх. – Новый?!

– Именно так, мой повелитель.

Джирал снова посмотрел на последнего осужденного, который еще бился в руках тюремщиков, пока те заковывали его в кандалы. Кажется, император о чем-то размышлял. Затем он снова перевел взгляд на нее.

– Арчет… ты же не пытаешься спасти от казни своего старого приятеля Санага, верно?

«Вот оно что».

Окровавленное вопящее лицо сменилось в ее памяти другим, будто кто-то жестко вправил вывих. Бентан Санаг. Ну, конечно, в темнице его обрили, и от страданий он выглядел измученным. Впрочем, он не был ей «приятелем» – они знали друг друга лишь косвенно, через Махмаля Шанту и Гильдию кораблестроителей. Громкоголосый идеалист, блестящий мастер своего дела, что, скорее всего, и сохранило ему жизнь во времена правления Акала, но, в отличие от Шанты, ему всегда не хватало инстинкта самосохранения. Он нравился Арчет, пару раз им удалось хорошо поболтать и развлечь друг друга на приемах. Но она давно знала, что его дни сочтены, и держалась на расстоянии.

– Ибо Пророк свидетель, – продолжил Джирал с мученическим вздохом, – его славная женушка написала каждому придворному, с кем ему случилось поделиться взяткой, пытаясь смягчить приговор. Мы тут по уши увязли в пергаментах со следами слез. Ты, наверное, тоже есть в списке.

Он ошибался. Наверное, отстраненность Арчет не прошла незамеченной. «Нет смысла привязываться к людям, – с горечью сказал ей пьяный отец однажды ночью, через пару месяцев после смерти матери. – В один распрекрасный момент они берут и умирают!» Или, может, дело в ее черной коже, глазах и вулканической родословной.