Читать книгу "Хладные легионы"

Глава двадцать пятая

Когда он снова проснулся, увидел бледный пергаментный свет, пробивающийся сквозь палатку над головой, и ощутил слабый порыв ветра, всколыхнувший парусину.

Хьил исчез.

«Каждый, с кем ты трахаешься, исчезает утром».

Но мысль пришла и упорхнула, глубоких чувств на этот раз в ней не было. Окружающее пространство казалось холодным и материальным, совсем не похожим на Серые Края. Рингил отодвинул гору одеял в сторону, уловил на простынях едкий запах другого мужчины и исчезающий след тепла. Он поискал в тесном шатре свою одежду и заметил Друга Воронов – меч кто-то осторожно положил в сторонку, туда, где парусиновая стена смыкалась с землей.

Лезвие на ширину ладони выглядывало из ножен, будто кто-то хотел обнажить клинок, но передумал.

Снаружи раздались голоса. Кажется, бродяги сворачивали лагерь.

Рингил отыскал исподнее и штаны, извернулся и натянул их на себя. Откинул клапан палатки и выглянул наружу. Аристократы странствующего двора бродили туда-сюда, кто-то разжег огонь и подкидывал в него дрова. Запах жареного бекона и бобов прошелся по лицу густой волной. Он выпрямился и моргнул от яркого дневного света.

– Доброе утро, – бодрый, чуть высокомерный тон. Женщина, чье лицо было смутно знакомо с прошлой ночи, улыбнулась, проходя мимо него к костру. – Хочешь позавтракать?

Рингил последовал за ней, заправляя рубашку в штаны и не утруждая себя сапогами. У костра подняли глаза от тарелок и приветливо кивнули еще несколько знакомцев. Он помнил это по прошлой встрече с людьми Хьила, помнил свое потрясение: никаких шепотков, прикрывая рот рукой, никакого скандализированного тона или обвиняющих взглядов – никакого подлинного интереса, не считая общего любопытства к новичку в их рядах. Им было наплевать. Они жили слишком полной жизнью, чтобы выносить суждения о других. Эта инаковость была магией, в каком-то смысле столь же поразительной, как и икинри’ска.

Рингил сел возле костра, и ему вручили полную тарелку. Он погрузил хлеб в бобовую кашу, откусил, прожевал и лишь в этот момент осознал, насколько проголодался.

– Славно, что мы вышли, да?

Это был мужчина справа – Кортин, вспомнил Рингил, тот, кто вчера ушел последним вместе со своей женщиной.

– Прости?

– Вышли с Задворок. Славно, что мир опять сделался плотным, ага?

Рингил прожевал и проглотил, кивнул.

– Я так к этому и не привык. Все эти голоса, зовущие тебя прочь… – Кортин отложил тарелку и лег на спину, от сытости преисполнившись желанием пофилософствовать. – Конечно, в компании легче, я бы сам не сунулся. В одиночку, как говорится, туда ходят только принцы и дураки. Не обижайся – я так понимаю, судя по мечу, ты из первых.

– Мне его подарили, – сказал Рингил, откусывая кусок от ломтя хлеба с беконом.

– А-а, – и поспешно: – Да, но все равно. Ты из благородных, я прав? Банда Черного Паруса не поднялась бы по фьорду ради кого попало.

Кто-то по другую сторону костра закашлялся. Женщина, которая передала Рингилу еду, бросила на Кортина взгляд, приказывающий заткнуться.

Рингил еще пару секунд спокойно жевал. Потом проглотил и аккуратно вытер уголки рта.

– Банда Черного Паруса, значит?

– Ага. Хьил сейчас с ними разговаривает…

Кортин замолчал, наконец заметив, как на него смотрят остальные. У костра воцарилась неловкая тишина.

Рингил улыбнулся, отставил тарелку и энергично почистил пальцы от жира такими движениями, словно затачивал нож.

– Ну, – сказал он, – лучше я пойду и встречусь с ними сам. Не хочется заставлять их ждать.

В словах было куда меньше пустой бравады, чем он изначально опасался. Этим утром Рингил не только проснулся в мире, который словно умылся холодной водой – он и сам, как выяснилось, преисполнился обновленной силы, желания сделать следующий шаг без понукания. Надев сапоги и плащ, вновь пристегнув к спине Друга Воронов, он позволил ритму сердцебиения и весу смертоносной стали нести себя вперед. Та самая женщина, что подала завтрак, жестом указала дорогу. Он спустился с разрушенной площади через россыпь рухнувших стен и колонн, туда, где круто уходящая вниз тропинка вилась вдоль мыса, которого накануне ночью не было. Подул свежий океанский ветер, взъерошил высокую траву, засвистел меж скал и скользнул по серебристо-серой поверхности фьорда внизу. От яркого блеска Рингил прищурился. Рассмотрел там причал, а в пятидесяти ярдах от берега – каравеллу под черными парусами.

«Что ж, ладно».

Он спускался все ниже и ниже, ощущая странное спокойствие. Пейзаж выглядел довольно похожим на те части полуострова Джерджис, которые Рингил знал, и хотя он никоим образом не обманывал себя мыслями о том, что оказался почти дома, знакомое окружение подбадривало, как знание стиля боя противника перед дуэлью. Приблизившись к причалу, он увидел стоящих там людей и пришвартованную рыбачью плоскодонку. Машинально подсчитал, поддавшись боевому чутью: шестеро, с Хьилом – семеро. Они, кажется, его заметили и теперь наблюдали, как он спускается.

Даже на таком расстоянии ощущалось что-то странное в их одежде и в том, как прямо и твердо они держались.

Хьил поспешил наверх и встретил его на тропинке в нескольких ярдах от побелевших со временем досок причала. Невеселая улыбка, протянутая рука.

– Ты проснулся.

– Очень даже, – он посмотрел за спину молодому колдуну, не взяв предложенной руки. – Твои друзья?

Это оказались мертвецы – крупные мужчины, с головы до ног завернутые в саваны так, что не было видно ни дюйма плоти. Короткие свободные концы свивальников весело развевались на ветру. Будто где-то перекопали маленькое кладбище и украсили его восставших обитателей пестрыми серыми и кремовыми вымпелами.

Хьил откашлялся.

– Они… агенты. Я имел с ними дела в прошлом. Им можно доверять.

– Ну, если ты так говоришь.

Князь-в-изгнании схватил его за руку.

– Они отвезут, куда тебе нужно, Гил. Поверь мне, я с ними уже один раз плавал. Бояться нечего.

– Пытаешься от меня избавиться? – Рингил изобразил слабую улыбку. – Неужели прошлой ночью все было так плохо?

Хватка Хьила стала крепче.

– Я бы оставил тебя с нами, если бы мог. Ты должен это понимать. Но обнажились силы, над которыми у меня нет власти.

– Обнажились, да. Прямо как мой меч сегодня утром – я имею в виду тот, который из стали. Тебе понравилось то, что ты увидел?

Хьил отпустил его руку. Шагнул назад.

– Я тебе не враг.

– Но ведешь себя не очень по-дружески.

– Гил, ты не понял. Что-то привело тебя сюда. Я это вижу, оно дышит через тебя. Хладные легионы окружают тебя. В клинке, который ты носишь, таится мощь – она выгравирована на его поверхности, он закален в ней. Я не могу прочесть то, что там написано, но…

– Я гость желанный в доме воронов и иных пожирателей падали, вослед за воинами грядущих, – процитировал Рингил глухим голосом. – Я друг черных воронов и волков. Моя суть: неси меня, убивай мной и умри со мной там, где кончается путь. Нет во мне медовых слов о грядущей долгой жизни. Есть во мне железное обещание: никогда не быть рабом.

Если верить Арчет, перевод был грубый и неуклюжий, и теперь он прозвучал еще более неуклюже, ведь Рингил говорил на архаичном болотном наомском, чтобы Хьил все понял. Но все равно, произнеся эти слова, он почувствовал легкий озноб.

Судя по лицу Хьила, князь-колдун ощутил то же самое.

– Это посвящение кому-то?

– Это его имя, – скучным голосом ответил Рингил.

Хьил сглотнул.

– Ты должен идти. Я не могу помочь тебе сейчас. Я помогу, это еще случится – я так вижу, и достаточно четко. Но не здесь. Не в этот раз. Это чересчур. Если Черный Парус пришел вот так, значит, надвигается шторм – и это все, что мы можем сделать, чтобы его переждать. Я не могу поступить иначе, как чайка не может лететь навстречу урагану.

Позади него одна из фигур, завернутых в погребальные одежды, бесшумно двинулась вверх по тропинке и приблизилась. Хьил то ли заметил, куда смотрит Рингил, то ли почувствовал движение на каком-то ином уровне. Он бросил взгляд назад, потом снова повернулся к Рингилу, взял его руку в свои и поднес к губам.

– Ты вернешься. У нас еще будет время. Я научу тебя икинри’ска.

– Я знаю.

За спиной Хьила уже высился завернутый в саван труп. Ветер подхватил его обмотки, и тканевые язычки затрепетали. Рингилу показалось, что где-то глубоко в зазоре между бинтами на лице блестят как слюда глаза, но, наверное, ошибся. На месте предполагаемого рта была натянута единственная, тугая и широкая полоса марли, и за ней что-то мелькнуло, когда существо заговорило:

– Это надолго?

Невозможно объяснить, как звучит этот голос. Он рассекает ветер, словно мощный удар клинка, но богат на скрытые нотки, из которых верхняя – изумление, однако усталое терпение тоже можно расслышать. Впрочем, Рингил знает, что его воспоминания об этой выдающейся особенности растают, как тает прямо сейчас образ Твари-на-Перекрестке, уже потускневший, будто сон. Ему останется лишь неприятное ощущение отсутствия каких-то важных деталей.

– Мы закончили, – сказал он коротко, высвобождая руку из хватки Хьила. – Можем отправляться.

– Гил, я буду тебя ждать.

– Хорошо.

Он смотрит в сторону – туда, где ветер тревожит воды фьорда. Ему пришлось сдержать всплеск необоснованной зависти: то, что для него уже превратилось в мертвую память, Хьилу еще только предстоит пережить.

Существо в погребальных одеждах дипломатично кашляет.

– Нам нужно поймать прилив.

Рингил кивнул, все еще глядя на воду.

– Тогда веди меня к моей койке.

Он по-прежнему не знает, что такое «прилив», но понимает: это предвещает перемены.

Но пока перемен достаточно.

В лодке, наблюдая, как фигуры в саванах молча орудуют веслами, он почувствовал, как все начинается: подкрадываются Задворки, или Серые Края Ситлоу, как их ни назови, просачиваются, точно холодная болотная вода, смывают прочь все постоянное, все, что можно поведать, как историю, и приносят взамен бесконечную ширь нерассказанных вероятностей, которые бегают туда-сюда, как пауки, молят о внимании, о возможности хоть на миг воплотиться в жизнь на самом краю его поля зрения. Он повернулся и снова бросил взгляд на берег, где стоит Хьил – или нет, там пусто – на старом дощатом причале.

Он видит кое-кого другого.

Три фигуры: одна изящная, одна широкая и массивная, одна долговязая. Они серые и мерцающие, как и Хьил, но если князь-в-изгнании, тускнея, по-прежнему стоит неподвижно и прямо, эти мечутся туда-сюда, будто пытаясь сорваться с привязи.

«Хладные легионы окружают тебя…»

Небо над головой меняется, что-то в нем закипает – похоже на шторм, но зловеще бесшумный. Гребцы не обращают внимания, их капитан ни о чем не предупреждает – Рингил удержал еще на миг холодную и жесткую определенность мира, которую ощутил, проснувшись, а потом отпустил. И вот она исчезает, как рыба в воде. Он смотрит вверх и чувствует, что мир качается.

«Хладные легионы…»

На причале, будто по сигналу, три беспокойные фигуры, похожие на бесцветные огоньки свечей, внезапно срываются с места и бегут по воде, словно тени облаков, что проносятся над головой. Рингил в оцепенении наблюдает, как они догоняют лодку, приближаются к корме, скользят на борт и туго обворачиваются вокруг него – это похоже на погружение в ледяную воду.

И вот они исчезают.

Каравелла с черной оснасткой вырастает рядом с лодкой, на ее борту висит веревочная лестница. Весь корабль дрожит, будто и он раньше был во что-то плотно завернут, но обертка истерлась и теперь ее обрывки трепещут на крепчающем ветру.

Рингил встает и в последний раз оглядывается на пустой причал. Затем хватается за ступеньку и поднимается по провисающей, влажной веревочной лестнице, чтобы посмотреть, что ждет его наверху.

Глава двадцать шестая

Как ни странно, единственным, что Эгар чувствовал сейчас, было ледяное спокойствие.

Будто все вокруг него – покрытый трещинами и рассыпающийся остов храма в ночи, безлюдная и пыльная пустота этого места – было лишь маской, и теперь ее осененный мраком владелец поднял руку, сорвал личину и свирепо ухмыльнулся посреди тьмы.

Этот двенда словно ждал, что все в конце концов случится именно так.

Существо медленно спускалось по лестнице над ними, за балюстрадой сверкало и двигалось синее пламя, в сердце которого угадывалась темная фигура. Казалось, оно поет.

За спиной Эгара сдавленно выругался Харат.

Сам Эгар не сводил глаз с синего сверкания. Он отпустил руку рабыни, избавился от нее одним резким движением. Прикинул направление атаки.

«Не ошибись, Драконья Погибель».

– Харат, эти твари очень проворные, – крикнул он по-маджакски. – Хватай копье со стены и приготовься. Быстро!

Потом резко повернулся и прыгнул к стене, где стояли два копья, которыми бывшие товарищи Харата не успели воспользоваться. Рядом мягко зашуршала ткань, когда Харат пришел в движение вместе с ним, и внезапно Эгар ощутил неимоверный прилив радости из-за того, что юноша такой стремительный. Он схватил одно из копий. Ощутил в ладони гладкое дерево, почувствовал вес оружия – и от этого чувства расплылся в улыбке. Крутанул копье – одной рукой, двумя, вокруг себя и…

Двенда стоял перед ним.

…блок!

Когда Эгар увидел взмывающий клинок из теней, по его телу словно пронеслась волна от пронзительного вопля. Существо, должно быть, перемахнуло через балюстраду, мягко и тихо приземлилось, выпрямилось всего в ярде от Драконьей Погибели. От удара мечом по древку копья Эгар содрогнулся, руки обожгло болью. Он охнул, подался назад и увел удар в сторону.

Справа с боевым кличем нагрянул Харат.

Двенда его заметил и развернулся, быстрый как гадюка. Темный клинок нарисовал в воздухе дугу из синего пламени. Атака ишлинака была отбита.

– Ах ты ублюдок!!!

В вопле Харата было изумление – он не ожидал такой силы. У Эгара почти не было времени, чтобы посочувствовать товарищу. Он заорал и ткнул копьем, словно пикой, низко – на уровне колен двенды. Синее пламя почти угасло, перед ними была фигура, сотканная из тьмы с проблесками молний, но очертаниями напоминающая человека.

А человека, ну – человека-то всегда можно прикончить.

Двенда завопил и отпрыгнул, уходя от удара, размашисто взмахнул мечом на высоте головы. Эгар отпрянул, успел почувствовать движение воздуха мимо щеки. Он закружился, уходя от Харата – «Надо попытаться взять ублюдка в клещи…» – и двенда с тихим скрипом пыли приземлился на пол, словно кот. Он был в таком же гладком, безликом шлеме, как те, что Эгар видел в Эннишмине, и вертел головой туда-сюда, словно тупой слизняк, обнаруживший угрозу. На нем был такой же цельный костюм, словно из блестящей кожи, но – Эгару пришлось заплатить кровью за это знание – отражающий холодное оружие, как кольчуга.

– В клещи ублюдка! – заорал Харат, будто только додумался сменить тактику. И рванул вперед.

Двенда крутанулся навстречу атаке. Меч из теней с громким лязгом встретился с клинком на конце копья-посоха – ишлинак, почувствовав удар, охнул. Тем не менее ответным маневром он заблокировал меч острием вверх. Эгар увидел свой шанс, сиганул вперед, словно прыгая с обрыва, и заорал во все горло. Он не пустил в ход клинки, а выставил древко перед собой на уровне груди. Двенда, должно быть, почувствовал надвигающуюся атаку, но Харат не дал ему отвлечься. Олдрейн в отчаянии попытался пнуть Эгара, но Драконья Погибель вложил в натиск все силы, и двенда не смог хорошенько прицелиться. Маджак получил скользящий удар в живот, от которого его чуть не стошнило, но не остановился. Он столкнулся с двендой, и оба повалились на пол. Тонкая рука в черном попыталась схватить Эгара за горло, но он удачным взмахом копья-посоха успел ее отбить. Двенда заверещал. Этот крик был Эгару знаком, он означал физическую боль, и сердце Драконьей Погибели от этого преисполнилось мрачной радостью. Он придавил противника всем своим весом. И получил эфесом меча по почкам – мир закружился, тьма запестрела маленькими пятнами света; он с трудом втянул воздух и заорал, обращаясь к безликому лицу под собой:

– Ах ты, сука!!!

Замахнулся кулаком, но ударить не успел: вступил Харат и воткнул твари копье в горло. Заорал, как берсеркер, и повернул клинок, навалившись на копье всем телом. Двенда опять заверещал, вздрогнул всем телом и задергался, словно рыба на остроге…

Затих.

Под шеей быстро собиралась лужа крови. Эгар, отпрянув от мертвого тела и поднимаясь, ощутил ее пряный чужеродный запах.

– Славно… – прохрипел он и чуть не упал снова. Харат протянул руку, чтобы поддержать его.

– Потихоньку, старик. – Он тяжело дышал. – Что это была за хрень?

Эгар встряхнулся, как мокрый пес.

– Потом расскажу. Идем, а то сейчас еще появятся. Надо убираться отсюда.

Он заметался в поисках девушки, которая прижалась к стене, заткнув рот тыльной стороной ладони, чтобы не кричать. Стоило отдать рабыне должное: она не издала ни звука. Наверное, решил Эгар, все логично. Рабы быстро учатся вести себя тихо и не говорить о своих чувствах. Они узнают, как мало значат эти чувства и как плохо это помогает избавиться от боли.

Он поднял копье одной рукой, другой схватил ее за запястье. Улыбнулся слегка безумно – кровь в жилах еще кипела. Она взглянула на него поверх ладони широко распахнутыми от страха глазами, и этот страх был слишком всеобъемлющим, чтобы не вызвать тревогу. На миг Эгар увидел себя со стороны: огромным, мрачным, со спутанной шевелюрой, увешанной талисманами, с оскаленными зубами и трупом, распростертым у ног.

– Эти ваши ангелы подыхают совсем как люди, – быстро сказал он ей, не в силах избавиться от улыбки. – В них нет ничего особенного. Идем.

И они пошли.

Но на втором повороте лестницы долгий и низкий волчий вой донесся из сердца здания. Услышав его, они застыли на полушаге.

Тотчас первому голосу ответил второй.

– Охота началась, – рявкнул Эгар. – Назад, к веревке. Харат, поторопись!

Но ишлинак смотрел вниз – не туда, откуда раздался звук.

– Эгар. Мужик, смотри! Смотри!!!

На полу у подножия лестницы зашевелились его павшие товарищи.

Не Элкрет. Алнарх и еще один.

Мертвецы. Они пробуждались.

Эгар воспринял это с мрачным отсутствием удивления.

– Беги, – посоветовал он.

Пока они мчались назад по галерее ускоренным маршем, он увидел, что глирштовые манекены внизу облиты мерцающим синим пламенем, словно торчащие в чудовищной пасти зубы, покрытые светящейся слюной. Эгару показалось, что он чувствует, как все здание сжимается вокруг них, и челюсти захлопываются, чтобы проглотить чужаков. История в гробнице повторялась, и внутри него опять разгорался ужас при мысли о смерти в замкнутом пространстве.

Оглянувшись на Харата, он увидел в глазах юноши отражение собственных чувств. Его страх ощущался столь явственно, словно был струной и издавал звуки, повинуясь чьей-то руке.

«Это не мое».

Мысль пришла ему в голову, когда они спускались по лестнице в другом конце галереи – мысль смутная, норовящая ускользнуть. Это был… не его страх. Его кровь кипела, он уже убивал двенд, причем в более сложной обстановке, и он все еще чувствовал отголоски боевого возбуждения. По-прежнему ухмылялся от уха до уха. Страх мог подступить позже, когда утихнет неистовая ярость, но…

Всплыло воспоминание – по меньшей мере двадцатилетней давности, когда Эгару едва исполнилось пятнадцать. То была холодная звездная ночь в степи, и Лента рассекала небеса, будто огромный полированный скимитар. Он вместе с другими юными пастухами смотрел, как шаман Олган бормочет, делает пассы в воздухе, бросает порошки и жидкости в пламя, призывая странные, лишь отчасти человеческие лица с разинутыми от воплей ртами.

В тот раз им овладел страх, как и всеми, возможно, включая самого старика Олгана – молодой Эгар видел, что шаман стискивает зубы, не прерывая ритуал. Но когда разноголосые вопли усилились и пламя взметнулось высоко, показалось, что существа в огне скоро потянутся к нему пылающими когтями, Олган оборвал заклинания и велел всем юношам отступить, отвернуться от костра и поискать взглядом Небесную Дорогу.

А затем поместить свои души на нее.

Это было самое трудное, что ему приходилось делать в юные годы – все равно что отвернуться от готовой к атаке змеи с трещоткой на хвосте, на которую наткнулся в степной траве, – но он справился. Повернулся спиной к завывающим тварям в пламени. Устремил взгляд на Ленту, отыскал ее изогнутый край и вообразил, что стоит на нем, глядя вниз, на широкий мир, овеянный ветрами.

Страх выплеснулся из него, как вода из опрокинутой фляги.

Он услышал голос Олгана позади: «То, что вы чувствуете, не ваше. Вам такое без надобности. Существа, подобные этим, взращивают в вас страх, как мы откармливаем буйволенка, и со схожей целью».

Из огня донесся визг – кажется, Эгар расслышал в неясных звуках возмущение.

«Выбирайте свои чувства, как выбрали бы оружие. Вот что значит быть маджаками».

Позже Олган научит их орать в ответ существам в огне, смеяться и забрасывать их непристойностями, пинать пламя и лупить его кулаками. А еще позже – утрачивать себя окончательно, становясь берсеркерами, для которых имеет значение одно: желание причинять вред.

«Вот что значит быть маджаками».

Они достигли конца лестницы и понеслись дальше. Вой эхом разносился по пустынным помещениям храма позади них. Сквозь падающие с потолка косые лучи Ленты, мимо высоких изваяний забытых богов. Статуя лишенного клыков Уранна будто на миг встретилась взглядом с Эгаром, когда они помчались в ее сторону. Глаза каменного бога были пусты – он не мог помочь. Девушка рядом с Драконьей Погибелью споткнулась и чуть не упала. Он крепче сжал ее запястье, сильным рывком заставил выпрямиться и бежать дальше, не останавливаясь. Вперед, сквозь тьму. Где-то позади две воющих твари, кажется, встретились. Он ощущал присутствие двенд затылком, как лапу с когтями, готовую схватить. Он знал – знал! – что они не могут быть так близко, но все равно пришлось сражаться с желанием посмотреть назад.

Это не его страх!

Он стряхнул с себя это чувство.

– Вот она! – Харат от радости едва не взвизгнул.

Веревка свисала с потолка, отчетливая в рассеянном свете Ленты, который струился из дыры в крыше. Облегчение захлестнуло Эгара. Нигде не видно охранников, ни людей, ни нелюдей. Они остановились, и Эгар, отпустив девушку, опять схватился за копье двумя руками.

– Взбираться сможешь? – спросил он у рабыни.

И прочитал ответ по лицу. «Нет, не сможет». Но она все равно попыталась, вцепилась и приподнялась, как смогла. Удалившись от земли едва ли на голову, начала соскальзывать. Нежные руки, слабые мышцы – старое гаремное проклятие. Она потупилась, сбивчивое дыхание ускорилось, а потом перешло в рыдания. Харат насмешливо фыркнул.

Во тьме опять раздался гулкий вой.

Эгар в нетерпении тряхнул веревку. Рабыня съехала на пол, продолжая цепляться и рыдать. Сквозь плач слышались почти неразборчивые слова: «Не бросайте, только не бросайте меня…»

– Тупая сука…

– Заткнись! Дай мне свое копье и хватай эту гребаную веревку! Мы затащим ее наверх.

– Слушай, у нас нет…

– Делай, что говорят, мать твою!

Харат сердито отшвырнул копье, и оно со стуком упало на пол. Он прыгнул на веревку и стал взбираться неистовыми рывками, стиснув зубы и что-то бормоча. Как только он выбрался, Эгар бросил собственное копье, завязал в нижней части веревки широкую петлю, потуже затянул узел и накинул на плечи девушки.

– Садись… да успокойся ты! Я не оставлю тебя… садись вот сюда. Держись за обе стороны. – Он засунул петлю ей под зад, и она уселась, будто на качелях. – Когда он начнет тянуть вверх, просто держись. Поняла?

Она кивнула: глаза распахнуты, лицо в соплях и слезах.

– Готов! – заорал наверху Харат. Голос был напряженный от гнева, который ишлинак не растратил, пока взбирался. Эгар ухмыльнулся: малый далеко пойдет.

– Лады, детка, момент настал. Держись крепче. – Он запрокинул голову. – Тяни! Тяни, будто родился скаранаком, а не ишлинакской сучкой из города!

Веревка рванулась вверх на целый ярд. И еще раз. Девчонка взглянула на Эгара, поджав босые ноги. Глаза у нее были широко распахнуты.

Широко распахнуты и глядели пристально.

Он схватил свое копье с пола, резко повернулся и увидел, как они надвигаются из тьмы, крадучись, по-звериному. Лезвия их оружия окаймляло синее пламя, но в остальном они были сотворены из мрака. Те же гладкие шлемы, та же кожаная «кольчуга». Один нес изысканную секиру, другой – меч. И они тихонько переговаривались друг с другом на мелодичном языке, приближаясь.

– Вам помочь, сучки? – рявкнул он.

И пару раз крутанул копьем, изображая основные блокирующие приемы, так что лезвия на обоих концах негромко просвистели во тьме.

– Не хотите свалить на хер прямо сейчас, пока я обоих не прикончил?

Они по-прежнему приближались – теперь беззвучно, сосредоточенно. Он взвесил копье в руке.

– Вам же хуже!

Эгар тяжело ударил по двенде слева и ткнул лезвием копья вверх, целясь в лицо. Тварь отступила на шаг, подняла секиру в защитное положение. Эгар рубанул другого противника, и тот отпрыгнул. «Что бы ты ни делал, Драконья Погибель, не давай им зайти с разных сторон». Копье-посох давало ему обширное пространство для боя и в теории могло позволить победить в сражении с двумя врагами, но он видел двенд в действии в Эннишмине, знал, какими они могут быть проворными, и если эти двое понимали, что делают…

Мечник ринулся в атаку. Издал странный улюлюкающий вой, взмахнул мерцающим клинком. Эгар пригнулся, отбил атаку, затылком ощутил, как приближается секира. Ударил копьем снизу вверх и понял, не оборачиваясь, что отбил и это оружие. Почувствовал, как двенда отшатнулся, и услышал, как тот зашипел, словно разъяренный кот.

Боевая улыбка коснулась уголков рта. Ярость берсеркера зашевелилась на усыпанном соломой полу клетки его разума.

Они бродили вокруг, а он стоял и смотрел, тихонько поворачиваясь, чтобы видеть обоих. Копье держал чуть наклоненным, двумя руками, как дубинку. Будто обнял давно знакомую возлюбленную. Эгар превратился в ось в центре мира, который не переставал вращаться, – в веретено, все быстрее выпрядающее ярость.

Драконья Погибель оскалил зубы в напряженной ухмылке.

– Вперед. Ну же!

Краем глаза увидел, как атакует двенда с секирой. Красиво – лишь самую малость за пределами слепого пятна. Он ткнул вниз, надеясь попасть в стопу или, по крайней мере, заставить ублюдка споткнуться. Другой конец копья надо было держать высоко, потому что…

Второй двенда с пронзительным воплем прыгнул на него, взлетев выше человеческого роста.

Он и раньше видел, как они это делают. Тем не менее от крика и темной, будто летящей фигуры его сердце пронзила ледяная игла. Он ударил вверх, подняв лезвие копья почти вертикально. Клинок просвистел далеко в стороне. Но сразу вслед за ним нога в черном ботинке нанесла Эгару сильный удар в висок. Драконья Погибель зашатался. Увидел звезды. Почувствовал, что двенда с секирой опять ринулся в атаку, и ее надо отбить.

– Скаранак! Она внизу!

С губ Эгара сорвался лишь странный стон, когда он блокировал удар копьем, захватил секиру и оттолкнул двенду. Какой-то человек кричал где-то далеко – может, под самой крышей храма, – и особого смысла в этом крике не было.

– А? – Драконья Погибель осознал, что скалит зубы на тварь, с которой сражается. – А?

Время застыло. Древки секиры и копья скользили туда-сюда друг по другу. Эгар считал себя на сорок футов тяжелее двенды, но противник все равно вынуждал его отступать. А второй мог наброситься в любой момент…

Он резко отпрянул вниз, рванул копье за собой и свирепо врезал им по одной из рук, что держали секиру. Двенда пронзительно заорал и уступил дюйм на поле боя. Эгар вскрикнул и, не упуская шанса, повернулся – толкнул врага, вложив в маневр весь свой вес. Двенда отшатнулся, едва не упал. По другую сторону от Эгара шевельнулась тень. Стон на губах Драконьей Погибели превращался в нечто иное – в то, что он призывал. Он чувствовал собственный пульс, слышал грохот в ушах и под ключицами, похожий на сотрясание земли в Ан-Монале. Он повернулся лицом к новой угрозе, дернул нижним концом копья назад, чтобы подрезать поджилки споткнувшемуся противнику. Почувствовал, как что-то рассек, услышал вопль от нанесенной раны и завыл в ответ, вскинув голову к потолку.

– Эгар! Уходим отсюда!

Некогда, мать твою, некогда! Острие меча мелькнуло перед глазами – как Драконья Погибель потом будет клясться, ближе бритвы во время последнего визита к цирюльнику, – и он дернул шеей, уходя из-под удара. Второй двенда, мечник, походил на мерцающего демона из лихорадочного бреда. Эгар замахнулся, почувствовал, как падает в берсеркерскую пропасть, и завопил, завыл в полный голос. Смутно ощутил, что меч двенды задел бедро – его обожгло внезапным жаром, но лишь на миг. Это не имело значения; Харат, девушка, какой-то обрывок мысли по поводу веревки – ничего теперь не имело значения, он мог просто умереть здесь, если на то пошло, но сперва нужно выпустить кишки этой парочке…

Он опять ударил. Клинки столкнулись, высекая синие искры. Аууу!

Двенда с секирой вернулся в бой; он хромал, но двигался по-прежнему быстро. Не важно. Эгар завертел копьем-посохом перед собой, шагнул вперед, получил удар или даже два в плечо, снова завыл, потом еще и еще раз, повернулся с улюлюканьем, ударил…

Двенды атаковали с двух сторон, пытаясь взять его в клещи.

– Эгар!!! – Что за бабский голос у этого ишлинака, вот бы прекратил скулить…

Не важно, мать твою, не важно!

Ударила секира. Меч попытался его лизнуть. Драконья Погибель упивался этим, он был как рыба в воде. Вертелся и бил. Где-то у него текла кровь, но ведь в этом весь гребаный смысл…

Что-то изменилось.

Как падение в ледяную воду или дыхание призрака. Что-то тяжело рухнуло с потолка. Он успел заметить лишь мельком – огромный кусок камня причудливой формы, одна из кистей изваяния Уранна. Она раскололась и разбилась на части от удара о пыльный пол.

Двенды отпрянули.

Оба выглядели как ошпаренные коты. Камень упал довольно далеко от них. Но воздух, воздух превратился в лед, и…

– Веревка, Эгар! Да хватай же ты сраную веревку!!!

И вновь пробудилась жизнь, будто в конце коридора захлопнулась дверь в освещенную комнату. Он увидел, как тихим маятником колышется конец веревки в шести ярдах от левого плеча. Швырнул копье-посох в ближайшего двенду и со всех ног припустил туда.

– Давай же, ради Уранна!

Эгар ухватился за конец веревки, подтянулся. От внезапно нахлынувших последствий битвы ощутил внутреннюю слабость, его будто затошнило. Бедро онемело. «Лезь, ублюдок тупой, лезь!» Он поднимался с давным-давно отработанной скоростью, рука за рукой, вертелся и качался от инерции собственного движения. Мельком замечал ошеломляющие картины того, что происходило внизу: двенды там и остались, задрав в его сторону головы в безликих шлемах; от упавшего куска статуи во тьму поднималось облако белой пыли; свежие осколки так и лежали, где рухнули; из более густой тьмы в дальней части зала приближались еще фигуры; раздавался резкий нечеловеческий смех…