Читать книгу "Гробница тирана"

29

Слыхали про

Оглушительную тишину?

Она существует

И тут же упал на четвереньки, придавленный силой другого бога.

Тишина окутала меня как жидкий титан. Приторный запах роз был невыносим.

Я и забыл, как общался Гарпократ: вспышками мысленных образов, гнетущих, лишенных звука. Когда я был богом, меня это раздражало. Теперь, став человеком, я понял, что от этого мой мозг может превратиться в кашу. И сейчас он посылал мне одно повторяющееся сообщение: «ТЫ?! НЕНАВИЖУ!»

Позади меня, с беззвучным криком зажимая уши, стояла на коленях Рейна. Мэг скорчилась, лежа на боку и дергая ногами, словно пыталась сбросить ужасно тяжелое одеяло.

Секунду назад я рвал металл как бумагу. Теперь же я едва мог поднять голову, чтобы встретиться с Гарпократом глазами.

Он парил, скрестив ноги, в дальнем конце помещения.

Он все так же был ростом с десятилетнего ребенка и по-прежнему в той же дурацкой тоге, а на голове у него была фараонская двойная корона, похожая на кеглю для боулинга – все как у множества Птолемеевских богов, которые никак не могли решить, египетские они или греко-римские. Голова его была обрита, и лишь с одного боку оставлены волосы, заплетенные в косу, спускающуюся ему на плечо. И естественно, он все так же держал возле рта палец, словно самый раздраженный, сгоревший на работе библиотекарь: «ТССС!»

Он не мог иначе. Я вспомнил, что Гарпократу требовалось огромное усилие воли, чтобы опустить палец. Но стоило ему немного расслабиться – и его рука возвращалась в прежнее положение. Раньше это казалось мне уморительным. А теперь не очень.

Века его не пощадили: кожа покрылась морщинами и обвисла, лицо, когда-то покрытое бронзовым загаром, окрасилось в нездоровый цвет фарфора, а в запавших глазах тлел огонь гнева и жалости к себе.

Кандалы из имперского золота на руках и ногах связывали его с паутиной цепей, проводов и кабелей: некоторые были подключены к сложным панелям управления, другие, проведенные сквозь отверстия стенах контейнера, подсоединялись к башне. Судя по всему, это устройство должно было выкачивать из Гарпократа силу и, увеличивая ее, транслировать магическое безмолвие по всему миру. Вот кто источник наших проблем со связью – грустный, разозленный, забытый божок.

Я не сразу сообразил, почему он не вырвался на свободу. Даже лишенное силы, малое божество способно разбить цепи. К тому же Гарпократ был здесь один, его никто не охранял.

И тут я их увидел. С обеих сторон от бога, запутанные в цепях так, что их трудно было разглядеть в общем хаосе механизмов и проводов, парили два предмета, которых я не видел тысячи лет: одинаковые церемониальные топоры, каждый высотой около четырех футов, с серповидными лезвиями и толстым пучком деревянных прутьев, закрепленных вокруг древка.

Фасции. Главный символ римской мощи.

При виде них мои ребра изогнулись как луки. В старину могущественные представители римской власти никогда не покидали дом без процессии охранников-ликторов, каждый из которых нес подобный топор в пучке прутьев, давая простым людям понять, что едет важное лицо. Чем больше фасций – тем важнее его положение.

В двадцатом веке Бенито Муссолини, став диктатором в Италии, вернул этот символ к жизни. Именно от этих топоров получила название его идеология – фашизм.

Но здешние топоры были необычными. Их лезвия были сделаны из имперского золота, а вокруг пучков обернуты блестящие знамена с вышитыми на них именами владельцев. Видимых букв было достаточно, чтобы понять, чьи они. Слева – LUCIUS AURELIUS AELIUS COMMODUS. Справа – GAIUS JULIUS CAESAR AUGUSTUS GERMANICUS, также известный как Калигула.

Это были личные фасции двух императоров, с помощью которых они выкачивали силу из Гарпократа и подчиняли его.

Бог прожигал меня взглядом. Он наполнял мое сознание ужасными образами: я окунаю его голову в унитаз на горе Олимп; радостно улюлюкая, связываю его по рукам и ногам и запираю в конюшне со своими огнедышащими конями. И десятки других видений, в каждом из которых я был таким же великолепным, блестящим, прекрасным и могучим, как любой из императоров Триумвирата – и таким же жестоким.

Мой череп сотрясался от напора Гарпократовой силы. Сосуды лопались в разбитом носу, на лбу, в ушах. Рейна и Мэг корчились в муках. Рейна встретилась со мной глазами, у нее из ноздрей текла кровь. Ее вид говорил: «Ну, гений. Что теперь?»

Я подполз ближе к Гапократоу и попробовал отправить ему несколько мысленных образов, складывающихся в вопрос «Как ты сюда попал?».

Я представлял себе, как Калигула и Коммод одолели его, сковали и заставили исполнять их приказы. Я представлял, как Гарпократ, совсем один, месяцами, годами парит в темном ящике и не может вырваться из плена фасций, становясь все слабее и слабее по мере того, как императоры все дольше используют его молчание, чтобы держать полубогов в неведении, отрезать их друг от друга, пока Триумвират разделяет и властвует.

Гарпократ ведь их пленник, а не союзник.

Правда?

Гарпократ ответил слабой вспышкой возмущения.

Я решил, что это значит и «да», и «ты отстой, Аполлон».

Он вызывал в моем сознании новые картины. Я увидел Коммода и Калигулу – они стояли на моем месте и издевались над ним, жестоко улыбаясь.

«Ты должен быть на нашей стороне, – телепатически сказал ему Калигула. – И помогать нам по собственному желанию!»

Гарпократ отказался. Возможно, он не мог победить своих обидчиков, но намеревался сражаться с ними, пока его дух не иссякнет. Вот почему он выглядит таким изможденным.

Я отправил ему импульс, говорящий о моем сочувствии и раскаянии. Гарпократ с презрением уничтожил его.

То, что мы оба ненавидим Триумвират, еще не делает нас друзьями. Гарпократ ни на миг не забывал, как я его мучил. Если бы не фасции, он бы уже расщепил меня и моих подруг на мельчайшие атомы.

Он показал мне это в самых ярких красках. Эти мысли явно доставляли ему удовольствие.

Мэг попыталась вступить в наш мысленный спор. Сначала ее сообщение было бессвязным: сплошные боль и смятение. Но потом она сумела сосредоточиться. Я увидел, как ее отец с улыбкой протягивает ей розу. Для Мэг роза была символом любви, а не тайн. Затем я увидел, как ее отец, убитый Нероном, лежит на ступенях Центрального вокзала. Она рассказала Гарпократу историю своей жизни, запечатленную в нескольких горьких кадрах. Она многое знала о монстрах. Ее воспитывал Зверь. Не важно, как сильно Гарпократ меня ненавидит – и Мэг согласна, что порой я бываю непроходимым тупицей, – но нам нужно объединиться, чтобы остановить Триумвират.

Гарпократ в ярости разорвал ее мысли на мелкие кусочки. Как она посмела предположить, что сможет понять его страдания?!

Рейна попробовала подступиться к нему иначе. Она поделилась воспоминаниями о последнем нападении Тарквиния на Лагерь Юпитера: множество раненых и убитых, тела которых утаскивают гули, чтобы превратить их во вриколакасов. Она показала Гарпократу то, чего больше всего боится: что после всех сражений, после того, как они веками поддерживали лучшие традиции Рима, Двенадцатый легион сегодня ночью может погибнуть.

Гарпократа это не тронуло. Он обратил свою волю ко мне, направив на меня потоки ненависти.

«Хорошо! – взмолился я. – Убей меня, если нужно. Но я сожалею! И я изменился!»

Я показал ему самые страшные, постыдные провалы, которые пережил с тех пор, как стал смертным: вот я скорблю над телом грифоницы Элоизы на Станции, держу на руках умирающего пандоса Креста в Горящем Лабиринте и, конечно, бессильно наблюдаю, как Калигула убивает Джейсона Грейса.

На одно мгновение ярость Гарпократа ослабла.

По крайней мере мне удалось его удивить. Он не ожидал, что я могу испытывать раскаяние или стыд – я никогда этим не славился.

«Если ты позволишь нам уничтожить фасции, – подумал я, – то будешь свободен. И это навредит императором, так?»

Я отправил ему видение: Рейна и Мэг обрушивают на фасции удары мечей, и церемониальные топоры разлетаются на куски.

«Да», – подумал в ответ Гарпократ, добавив картинке ярко-красный оттенок.

Я предложил ему то, чего он желал.

В наш разговор вмешалась Рейна. Она представила Коммода и Калигулу, стоящих на коленях и стонущих от боли. Фасции были связаны с ними, и они сильно рисковали, оставив здесь свои топоры. Если фасции уничтожить, возможно, это ослабит императоров перед битвой и сделает их более уязвимыми.

«Да», – ответил Гарпократ.

Давление тишины ослабло. Я уже почти мог снова дышать, не испытывая мучений. Рейна, пошатываясь, встала на ноги и помогла подняться мне и Мэг.

К несчастью, опасность еще не миновала. Я представил, какие кошмарные вещи может сотворить со мной Гарпократ, если мы освободим его. А так как я говорил с ним мысленно, то не мог скрыть от него эти страхи.

Свирепый взгляд Гарпократа не внушал надежды.

Наверняка императоры предвидели это. Они были умны, циничны и мыслили до ужаса логично. Они знали, что если я выпущу Гарпократа, он первым делом убьет меня. Для императоров потенциальный риск лишиться своих фасций не перевешивал потенциальную выгоду от моей смерти… или радость от осознания, что я сам стал причиной своей гибели.

Рейна коснулась моего плеча, и я невольно вздрогнул. Они с Мэг обнажили оружие и ждали моего решения. Готов ли я на самом деле пойти на этот риск?

Я внимательно посмотрел на безмолвного бога.

«Делай со мной что хочешь, – мысленно сказал я ему. – Но пощади моих подруг. Прошу».

В его пылающих злобой глазах сверкнула искра радости. Похоже, он ждал, когда я наконец что-то пойму – словно, воспользовавшись тем, что я отвернулся, написал у меня на спине «ЖАХНИ МОЛНИЕЙ».

И тут я увидел, что он держит на коленях. Я не замечал ее, пока стоял на четвереньках, но теперь, когда я поднялся, было трудно не обратить на нее внимания: стеклянная банка, судя по всему пустая, с металлической крышкой.

Мне показалось, что Тарквиний только что бросил последний камень в корзину вокруг моей головы. И я представил, как весело улюлюкают императоры на палубе яхты Калигулы.

Слухи из прошлых столетий замелькали у меня в голове: «Тело Сивиллы рассыпалось…», «Она не могла умереть…», «Ее слуги хранили ее жизненную силу… голос… в стеклянном сосуде».

Гарпократ держал на коленях все, что осталось от Кумской Сивиллы, у которой тоже были все основания ненавидеть меня и которой, как понимали императоры и Тарквиний, я чувствовал себя обязанным помочь.

Они поставили меня перед самым сложным выбором: убежать, позволив Триумвирату победить, и наблюдать, как моих смертных друзей уничтожат, или освободить двух заклятых врагов и разделить судьбу Джейсона Грейса.

Это было простое решение.

Я повернулся к Рейне и Мэг и подумал так четко, как только смог: «Разбейте фасции. Освободите его».

30

Голос и «Тсс!»

Видал я и более странные пары

Стоп. Нет. Не видал

Оказалось, что это была плохая идея.

Рейна и Мэг двигались осторожно, как если бы подходили к загнанному в угол дикому животному или разъяренному бессмертному. Они встали по обе стороны от Гарпократа, занесли мечи над фасциями и одновременно безмолвно скомандовали: «Раз, два, три!»

Фасции словно сами желали разлететься на куски. Несмотря на уверения Рейны, что клинками из имперского золота рубить цепи из имперского золота придется целую вечность, их с Мэг мечи прошли сквозь провода и кабели, словно и сами были лишь иллюзией.

Их клинки ударили по фасциям и разбили их: связки прутьев разлетелись в щепки, древки сломались, золотые изогнутые лезвия упали на пол.

Девочки попятились, явно удивленные, что им все удалось.

Гарпократ одарил меня натянутой злорадной улыбкой.

Кандалы на его руках и ногах беззвучно потрескались и рассыпались как весенний лед. Остатки кабелей и цепей скукожились, почернели и, извиваясь, поползли к стенам. Гарпократ выпрямил свободную руку – не ту, что показывала жест «Тсс! Я тебя сейчас убью», – и к нему в ладонь поднялись оба золотых лезвия разбитых фасций. Его пальцы раскалились добела. Лезвия растаяли, золото, просочившись у него между пальцев, потекло вниз и расползлось лужицей на полу.

Тонкий испуганный голос у меня в голове пропищал: «Что ж, пока все идет отлично».

Бог взял с колен банку. Он держал ее кончиками пальцев, как хрустальный шар. На мгновение я испугался, что он поступит с ней так же, как и с золотыми топорами, и расплавит то, что осталось от Сивиллы, просто чтобы позлить меня.

Вместо этого он стал мучить мой разум новыми видениями.

Я увидел, как эврином прибежал в темницу Гарпократа со стеклянной банкой под мышкой. Изо рта у гуля текла слюна, а глаза светились пурпурным.

Гарпократ забился в цепях. Похоже, тогда он провел в этом ящике еще не так много времени. Он хотел раздавить эвринома безмолвием, но гулю было все нипочем: его телом управлял чужой разум из далекой гробницы тирана.

Даже телепатически было ясно, что говорил он голосом Тарквиния: тяжелым и грубым, как колеса колесницы, давящие чью-то плоть.

«Я принес тебе подругу, – сказал он. – Постарайся ее не разбить».

Он бросил банку Гарпократу, и тот от неожиданности ее поймал. Одержимый духом Тарквиния, гуль, злобно посмеиваясь, заковылял прочь и закрыл за собой дверь на цепи.

Оказавшись один в темноте, Гарпократ поначалу хотел разбить банку. Что бы ни прислал Тарквиний, наверняка это таило в себе ловушку, яд или что похуже. Но ему стало любопытно. Подруга? У Гарпократа никогда не было друзей. Он вообще не знал, каково это – дружить.

Он чувствовал, что в банке заключена живая сила: слабая, печальная, угасающая – но живая и возможно, более древняя, чем он сам. Он открыл крышку. Едва различимый голос заговорил с ним, прорезав тишину, словно ее не существовало.

После стольких тысячелетий Гарпократ, безмолвный бог, которого вообще не должно было существовать, почти забыл, что такое звук. Он заплакал от счастья. Бог и Сивилла стали общаться.

Оба знали, что они пешки, пленники, и они здесь лишь потому, что зачем-то нужны императорам и их новому союзнику Тарквинию. Как и Гарпократ, Сивилла отказалась исполнить требования захватчиков. Она ничего не скажет им о будущем. Да и зачем ей это? Боль и страдания ей не страшны. Ей в буквальном смысле нечего больше терять, и она желала лишь смерти.

Гарпократ понимал ее. Он устал тысячи лет медленно таять, ожидая, когда станет совсем безвестным, забытым всеми людьми, и прекратит существовать. Жизнь всегда была для него мучением, нескончаемой чередой разочарований, обид и насмешек. Теперь ему хотелось уснуть. Вечным сном исчезнувших богов.

Они рассказали друг другу свои истории. Ненависть ко мне сблизила их. Они понимали, что именно этого хочет Тарквиний. Он свел их вместе, надеясь, что они подружатся, чтобы потом, используя их привязанность друг к другу, заставить ему подчиниться. Но сопротивляться чувствам они не могли.

«Постой, – прервал я историю Гарпократа. – Вы что… пара?»

Мне не стоило об этом спрашивать. Я вовсе не хотел, чтобы моя мысль получилась такой скептической, полной недоумения: как это бог шиканья мог влюбиться в голос из банки?

Ярость Гарпократа обрушилась на меня с такой силой, что у меня подогнулись колени. Давление воздуха резко повысилось, словно я рухнул на тысячу футов вниз. Я едва не отключился, но, похоже, Гарпократ не желал этого. Ему нужно было, чтобы я оставался в сознании и страдал.

Он наполнил меня горечью и ненавистью. Это было похоже на тошноту, только наоборот. Вместо того чтобы изрыгать то, что меня мучило, я был вынужден принимать это в себя. Мои суставы начали расползаться, голосовые связки – растворяться. Может, Гарпократ и готов умереть, но это не значит, что сначала он не убьет меня. Это доставило бы ему большое удовольствие.

Я опустил голову и, стиснув зубы, приготовился принять неизбежное.

«Ладно, – подумал я. – Я это заслужил. Только пощади моих подруг. Прошу».

Давление ослабло.

Помутившимся от боли взглядом я посмотрел наверх.

Передо мной плечом к плечу, загораживая меня от бога, стояли Рейна и Мэг.

Они передавали ему собственные видения. Рейна показала, как я пою легиону «Падение Джейсона Грейса», со слезами на глазах совершая ритуал у погребального костра Джейсона, затем как я глупо, нелепо и бестолково предлагаю ей стать моей девушкой, давая повод, забыв обо всем, так искренне посмеяться, как ей не удавалось многие годы. (Спасибо, Рейна.)

Мэг показала, как я спас ее из логова мирмеков в Лагере полукровок, так откровенно спев о своих любовных провалах, что гигантские муравьи от печали впали в ступор. Она мысленно нарисовала, как я проявлял доброту к слонихе Ливии, Кресту, и особенно к ней, когда обнял ее в нашей комнате над кофейней и заверил, что никогда не сдамся.

В их воспоминаниях я был так похож на человека… в хорошем смысле. Не произнося ни слова, мои подруги спросили Гарпократа, был ли я по-прежнему тем, кого он так ненавидел.

Бог сердито посмотрел на девушек.

Но тут из закрытой банки зазвучал – на самом деле зазвучал – тихий голос:

– Довольно.

Голос был совсем слабый и приглушенный, и в обычных обстоятельствах я бы его ни за что не услышал. Его можно было различить только в абсолютной тишине грузового контейнера, хотя я не представлял, как ей удалось пробиться сквозь Гарпократово поле безмолвия. Это определенно была Сивилла. Я узнал ее дерзкий тон, точно такой же, как столетия назад, когда она поклялась, что не полюбит меня до тех пор, пока не иссякнет песок: «Возвращайся ко мне, когда это время истечет. И, если твое желание не изменится, я буду твоей».

И вот мы оказались здесь, на неверном краю вечности, потеряв свою прежнюю форму, и ни один из нас не уже не мог выбрать другого.

Гарпократ взглянул на банку, на его лице отразились печаль и горечь. Кажется, он спросил: «Ты уверена?»

– Именно это я предвидела, – прошептала Сивилла. – Мы наконец обретем покой.

В моем сознании возник новый образ: строки из Сивиллиных книг, четкие черные буквы на белой коже, такой яркой, что я прищурился. Слова дымились, будто только что вышли из-под иглы тату-машинки гарпии: «Последний вздох бога, что не говорит, когда дух его будет свободен, вместе с битым стеклом».

Судя по тому, как исказилось лицо Гарпократа, он тоже увидел их. Я ждал, пока он осознает смысл этих слов, снова разозлится, решив, что если чей дух и следует освободить от тела, то это мой.

Когда я был богом, то редко задумывался о ходе времени. Пара столетий туда, пара сюда – какая разница? Но теперь до меня дошло, как давно Сивилла написала эти строки. Они существовали на страницах настоящих Сивиллиных книг, когда Рим еще был крошечным царством. Понимала ли Сивилла их смысл уже тогда? Знала ли она, что закончит свои дни, превратившись в голос из банки, заключенная в металлический ящик со своим парнем, который благоухает розами и выглядит как десятилетний мальчишка в тоге и короне-кегле? Если так – почему же она не жаждет убить меня, хотя должна желать этого даже больше, чем Гарпократ?

Бог всматривался в банку – вероятно, ведя личный телепатический разговор со своей возлюбленной Сивиллой.

Рейна и Мэг встали плотнее друг к другу, стараясь загородить меня от него. Возможно, они решили, что если он не будет меня видеть, то забудет о моем присутствии. Выглядывать из-за их ног было неловко, но я был так истощен и слаб, что вряд ли смог бы стоять.

Какие бы видения ни посылал мне Гарпократ и как бы сильно он ни устал от жизни, я сомневался, что он просто покорится и сдастся. «Ах, ты должен убить меня из-за пророчества? Конечно, давай! Бей вот сюда!»

Еще больше я сомневался, что он позволит нам взять банку с Сивиллой и разбить ее, чтобы исполнить призывающий ритуал. Они обрели любовь – с чего бы им желать смерти?

Наконец Гарпократ кивнул, словно они с Сивиллой пришли к согласию. Его лицо стало серьезным и напряженным, он отвел указательный палец ото рта, поднес банку к губам и нежно поцеловал. В обычной ситуации меня бы не тронуло, что кто-то милуется с банкой, но его жесты были полны такой грусти и искренности, что у меня к горлу подступил комок.

Он открутил крышку.

– Прощай, Аполлон. – Голос Сивиллы теперь был слышен лучше. – Я прощаю тебя. Не потому, что ты этого заслуживаешь. Я вообще делаю это не для тебя. Я делаю это потому, что не хочу уходить в небытие, унося с собой ненависть, когда могу унести любовь.

Даже если бы я мог говорить, я бы не знал, что сказать. Я был в шоке. Ее тон не требовал ни ответа, ни извинений. Ей ничего не было от меня нужно. Казалось, это я почти ушел в небытие.

Гарпократ встретился со мной глазами. В его взгляде все еще стояла обида, но я видел, что он старается забыть о ней. И сделать это ему было даже сложнее, чем не подносить руку ко рту.

Неожиданно для себя я спросил: «Почему ты это делаешь? Как ты можешь согласиться просто умереть?»

Конечно, его смерть была мне только на руку. Но она не имела смысла. Он нашел ради кого жить. К тому же слишком многие уже пожертвовали собой из-за моих квестов.

Теперь я лучше, чем когда-либо, понимал, почему порой смерть необходима. Я смертный и несколько минут назад сам был готов умереть, чтобы спасти друзей. Но чтобы бог согласился прекратить свое существование, особенно когда он был свободен и влюблен? Нет. Это для меня непостижимо.

Гарпократ холодно усмехнулся. Мое смятение, мое состояние, близкое к панике, видимо, помогли ему наконец перестать на меня злиться. Из нас двоих он оказался более мудрым богом. Он понял что-то, что было мне недоступно. И естественно, не собирался ничего мне объяснять.

Безмолвный бог послал мне последнее видение: я у алтаря приношу жертву небесам. Я прочитал это как приказ: «Сделай так, чтобы все было не зря. Не подведи».

Затем он набрал в грудь воздуха и начал выдыхать. На наших глазах он стал рассыпаться, его лицо потрескалось, корона разрушилась как башня песчаного замка. Его последний вздох, серебряная искра угасающей жизненной силы, проскользнул в банку, чтобы быть вместе с Сивиллой. Он успел поплотнее завинтить крышку, после чего его руки и грудь обратились в прах – и Гарпократа не стало.

Рейна подалась вперед и поймала банку, прежде чем та упала на пол.

– Успела! – выдохнула она, и я понял, что тишина рассеялась.

Все казалось слишком громким: мое собственное дыхание, шипение разорванных проводов, скрип стен контейнера на ветру.

Лицо Мэг по-прежнему было цвета фасоли. Она посмотрела на банку в руке Рейны так, словно та могла взорваться:

– А они…

– Думаю… – Слова застряли у меня в горле. Я коснулся лица – щеки у меня были мокрые. – Думаю, их больше нет. Совсем. Теперь в банке остался лишь последний вздох Гарпократа.

Рейна посмотрела сквозь стекло:

– Но Сивилла… – Она повернула голову ко мне – и чуть не выронила банку. – О боги, Аполлон! Ты ужасно выглядишь.

– Просто жуть. Да, я помню.

– Нет. Сейчас все еще хуже. Заражение. Это-то когда случилось?!

Мэг, прищурившись, вгляделась в мое лицо:

– Фу, гадость! Нужно тебя быстрее вылечить.

Хорошо, что у меня при себе не было зеркала или телефона с камерой и я не мог на себя посмотреть. Я мог лишь предполагать, что пурпурные полосы инфекции поднялись выше шеи и разукрасили мне щеки новыми прикольными узорами. Я не чувствовал, что приближаюсь к состоянию зомби. Рана на животе не стала болеть сильнее. Но возможно, это значило лишь то, что нервная система начала отказывать.

– Помогите мне, – попросил я.

Им пришлось взяться за меня вдвоем. Пока они поднимали меня, я уперся рукой в пол, усеянный обломками прутьев, и один из них воткнулся мне в ладонь. Ну еще бы.

Я качался на ватных ногах, опираясь на Рейну и Мэг, и пытался заново научиться стоять. Мне не хотелось смотреть на стеклянную банку, но я не выдержал. Я не смог разглядеть внутри серебристую жизненную силу Гарпократа. Оставалось лишь верить, что его последний вздох заключен там. Или так – или, когда мы попробуем призвать богов, окажется, что под конец он сыграл со мной очень злую шутку.

Присутствия Сивиллы я не чувствовал. Наверняка последняя песчинка ее жизни канула в небытие. Она решила покинуть Вселенную вместе с Гарпократом: последнее путешествие двух необыкновенных влюбленных.

На стенках банки остались клочки этикетки. Я различил едва заметные слова: «ВИНОГРАДНОЕ ЖЕЛЕ «СМАКЕРС». Тарквиний и императоры должны ответить за многое.

– Как они… – Рейна вздрогнула. – Бог вообще может такое сделать? Просто… прекратить существовать по собственной воле?

Я хотел ответить, что боги могут что угодно, но, если честно, я не знал. Был и более важный вопрос: зачем богу вообще пытаться так поступить?

Может, когда Гарпократ холодно улыбнулся мне напоследок, он намекал, что однажды я это пойму? Может, однажды даже олимпийские боги превратятся в забытые древности, жаждущие кануть в небытие?

Я подцепил ногтями обломок прута и вытащил его из руки. Хлынула кровь: обычная красная человеческая кровь. Она потекла по линии жизни, что было дурной приметой. Хорошо, что я в них не верю…

– Нам пора обратно, – сказала Рейна. – Идти можешь?

– Тсс! – перебила ее Мэг, поднеся палец к губам.

Я подумал было, что она совершенно бестактно пародирует Гарпократа. Но понял, что она не шутит. Мой обостренный слух уловил то, что слышала она: тихие, далекие крики разъяренных птиц. Вороны возвращались.