Читать книгу "Тени. Что чувствуешь, когда тебе ломают жизнь?"

Глава 17

– Ну, что, Хенси, до встречи? – спросил Макей, похлопывая себя по карманам и вновь тянясь к дочери, чтобы обнять.

– Наверное, – Хенси поправила дорожную сумку на плече.

– Удачной дороги, дорогая, – мужчина вновь обнял дочь.

– Уважаемые пассажиры, поезд Штутгарт-Лейпциг отправляется через десять минут, просим всех занять свои места! – объявил автоматический голос из динамика, заставляя пожилого спящего мужчину проснуться и обронить газету.

– Пора, – вздохнула Хенси, сжимая ремень сумки и из-под опущенных ресниц глядя на отчима. – Я буду скучать по тебе, Макей.

– Я тоже, Хенси, – мужчина вновь обнял дочь, прижимаясь губами к её виску. – Но это ведь не надолго?

– Знать бы точный срок…

– Полгода, – уверенно сказал Макей, Хенси вопросительно посмотрела на отчима.

– Полгода?

– Да, через полгода я заберу тебя, хорошо? – он протянул ей ладонь, но девушка медлила, не решаясь подать ладонь и подкрепить их соглашение. – По рукам, капитан? – Хенси покачала головой. Эта игра больше не казалась ей уместной и смешной, но она протянула тонкую, мелко дрожащую руку.

– По рукам, – тихо сказала она.

– Вот и отлично, – Макей широко улыбнулся и Хенси невольно отметила, что от постоянного курения его зубы заметно пожелтели. – Думаю, – он вновь обнял девушку, – полгода мне вполне хватит, чтобы разобраться со всем.

– Надеюсь…

– Вы будите заходить? – несколько раздражённо спросила полноватая проводница, высунувшись из поезда.

– Да, да, – кивнула Хенси, – сейчас.

– Прощайтесь скорее, поезд не может ждать только вас одних.

– Мы понимаем, мисс, – отозвался Макей. Женщина покачала головой, что говорило: «все вы всё понимаете, а поезд всё равно задерживаете». Макей отпустил дочь и посмотрел на неё глубоким, проницательным взглядом. – До встречи, дорогая.

– До встречи, Макей, – тихо ответила Хенси. Внутри что-то сжималось, но она понимала, что так будет лучше. – Мне пора, – Хенси поправила сумку и сделала маленький шаг в сторону состава, – мне пора…

– Удачи тебе, Хенси, – он помахал рукой, когда девушка встала на ступеньку.

– Спасибо, – сдержанно ответила девушка, оборачиваясь через плечо. Хотелось сказать ещё что-то, но вездесущая проводница вновь появилась в дверях, едва не сбивая девушку:

– Заходите-заходите, – затвердила она, нетерпеливым жестом показывая Хенси, чтобы та проходила, – где ваш билет? А, вот ваш билет, – она комментировала каждое своё действие, – место 12, вагон 7, проходите, – она показала рукой влево, указывая путь. – Проходите скорее, мы отправляемся. – кивнув, Хенси ещё раз обернулась и зашла в поезд. Дверь за девушкой закрылась, разделяя двух родных людей.

Пройдя вдоль состава, Макей нашёл седьмой вагон и встал под его окнами, желая ещё раз посмотреть на дочь. Хенси, медленно проходящая по вагонам, в пол уха слушала проводницу, которая почему-то шла за ней и что-то бесконечно говорила. Найдя своё место, Хенси поставила сумку на полку для багажа, после чего попыталась туда же засунуть чемодан, но ничего не вышло. Оставив его стоять на полу, девушка села, подпёрла рукой голову и уставилась в стену с деревянными панелями.

В это время под окнами стоял Макей, вглядываясь в черты дочери, в её нахмуренные брови, немного спутанные волосы, бледное лицо… Она не видела его, а он никак не мог обратить на себя её внимание да и не было в этом смысла. Когда поезд, загудев, медленно тронулся в путь, мужчина пошёл следом. Набирая ход, состав легко обогнал его и устремился вдаль, оставляя провожающих далеко позади.

Неотрывно смотря на удаляющийся состав, Макей становился всю хмурее с каждой минутой. Он пообещал дочери, что заберёт её через полгода, но он не был уверен, что сможет исполнить данное слово. Слишком много всего навалилось: смерть любимой супруги, потеря работы, долги, которые росли с каждым днём и теперь за них обещали забрать дом. Нужно было как-то сводить концы с концами, нужно было как-то вставать на ноги и пытаться наладить свою жизнь. Макей знал это, у него даже был размытый план, но, как бы он не корил себя за слабость, он не был уверен, что справится.

Что-то изменилось. Изменилось не только в жизни, но и в самом Маке, который потерял ориентир. Он был уверен, что когда Хенси вернётся домой, всё наладиться, у него появится стимул и он возьмёт себя в руки, но он не смог.

Не смог. И потому, чтобы не заставлять девушку переживать дополнительные трудности и эмоциональные потрясения, он, наступив на горло своей гордости, позвонил её родному отцу и договорился о том, что Хенси временно переедет к нему и его новой семье. Как показалось Макею – Гордон не особо обрадовался этой новости, но и не огорчился, как-никак – она его кровь и плоть, не отвернётся же он от неё?

Скрипя сердцем, Макей договаривался с Гордоном, покупал билеты на поезд, помогал Хенси поковать чемоданы. Он отпускал её, самолично посадив на поезд, потому что считал, что так будет лучше. Так он выиграл эти самые полгода, чтобы наладить свою жизнь и встать на ноги. А ещё он втайне надеялся на то, что Хенси понравится жить с родным отцом и его новой семьёй, потому что Макей ужасно боялся, что однажды Хенси позвонит ему и попросит забрать, а он не сможет этого сделать.

Так много ужасного произошло в прошлом и так много страхов было связано с будущим, что просто верить в лучшее уже не получалось, и Макей прекрасно это понимал. Зажав в зубах сигарету, мужчина сунул руки в карманы и вглядывался в уже едва различимые очертания скорого поезда, что уносился вдаль, скрываясь за горизонтом. Тяжело вздохнув и выдохнув дым, Макей развернулся и медленно пошёл в сторону парковки, ища взглядом свой грязный автомобиль, который, после смерти жены, мыл только один лишь дождь.

В это время сидящая в поезде Хенси без особо интереса смотрела в окно, считая деревья, проносящиеся за ним, сбиваясь со счёта и бросая эту затею. Тяжело вздохнув, девушка вытянула ноги и прислонилась спиной к стене, смотря из-под опущенных ресниц на деревянные панели напротив неё.

Ей было скучно. Где-то в сумке лежала книга, но читать Хенси совсем не хотелось, хотелось лечь, уснуть, а проснуться уже на месте. Хенси больше не любила дороги – они слишком нагло склоняли ко всяким размышлениям, а девушке казалось, что, находясь в больнице, она израсходовала весь лимит мыслительной активности, отводящийся на одного человека.

Дверь отъехала в сторону, и в купе вошли парень и девушка, по-видимому – пара. Мило воркуя, молодые люди даже не обратили внимания на свою попутчицу, забрасывая свои сумки на полку для багажа и занимая свои места.

Посмотрев на парочку взглядом диковатого волчонка, Хенси забилась в угол, ставя ноги на сиденье, не заботясь о культуре или чистоте. Подтянув колени к груди и обняв их, девушка отвернулась к окну, прислоняясь лбом к холодному, слегка вибрирующему стеклу.

Парочка бесконечно ворковала, обсуждая что-то, милуясь и ласкаясь. Всеми силами стараясь отвлечься и абстрагироваться, Хенси всё же слышала их – отдельные слова и даже целые предложения то и дело проникали в её сознание незваными гостями.

– Я тебя люблю, – слышит Хенси и зажмуривает глаза. – Подслушивать нехорошо, – твердит себе девушка в мыслях.

Хенси удавалось заглушать голоса влюбленных голосом собственных мыслей ровно до того момента, когда она услышала отчётливы звук влажного соприкосновения двух губ. Резко распахнув глаза, девушка посмотрела на парочку, они самозабвенно целовались и, кажется, даже были готовы приступить к более откровенным действиям. Когда рука парня скрылась под кофтой девушки, Хенси вжалась в сиденье, зверем смотря на них, а затем резко ударила ладонью по столу.

Вздрогнув, парень и девушка, оторвавшись друг от друга, вопросительно и несколько испуганно посмотрели на Хенси.

– Извините, – выдавливая из себя вежливые слова, обратилась к парочке девушка, – вы не могли бы перестать так вести себя?

– Как – так? – не поняла девушка из пары и посмотрела на своего партнёра.

– Перестаньте… – в Хенси начала закипать ярость. Эти приступы стали уже почти привычными. Закрыв глаза, она начала глубоко считать, считая до десяти.

– Ты в порядке? – девушка из пары начала всерьёз переживать, волнуясь за странную попутчицу и за то, как бы она не бросилась на них. – Ты в порядке? – повторила девушка. Хенси, уловив знакомые сочувственно-настороженные нотки в голосе девушки, сжала зубы, пытаясь говорить спокойно:

– Я не псих, – негромко сказала Хенси.

– Эм…

– Просто, не нужно ласкаться и целоваться здесь, прошу вас, – процедила Хенси, вновь закрывая глаза и пытаясь фокусироваться на собственном сердцебиении.

– Х… Хорошо, – неуверенно ответила девушка, ссаживаясь с колен парня и возвращаясь на своё место. – Извини.

– Ничего, – ответила Хенси, не открывая глаз, – спасибо.

Хенси не открывала глаз, тщетно пытаясь успокоиться. Её пугало то, как странно и страшно она отреагировала на поведение этой пары. И дело было не только в том, что её сознание затуманилось этой страшной яростью, когда она слышала их, смотрела на них – само её тело отозвалось на их действия болью внизу живота – там, где почти год назад всё было разорвано и разворочено.

– Наверное, – думала Хенси, отворачиваясь к окну и вновь обнимая свои колени, – я никогда не смогу спокойно воспринимать отношения мужчин и женщин. – внутри что-то вновь сжалось тягучей болью – словно крюк вогнали под брюшину и медленно натягивали кожу и мышцы. Закрыв глаза и судорожно вздохнув, девушка вновь прислонилась лбом к стеклу, пытаясь уснуть или хотя бы задремать.

Мольбы Хенси были услышаны и она заснула, проваливаясь в темноту под усыпляющую колыбельную, которую пел поезд и мелкие камешки, что ударялись об его корпус, отскакивая от колёс.

Глава 18

– Здравствуй, Хенси, – тонким, восторженным голоском голосом поприветствовала девушку женщина, открывшая дверь.

– Здравствуйте, – сдержанно ответила Хенси, кивая.

– Проходи, чего же ты на пороге стоишь? Устала с дороги? Как добралась? – слишком много вопросом, слишком высокий голос, от которого начинает болеть голова.

Пройдя в дом, Хенси поставила чемодан на пол и сильнее сжала ремень сумки, осматриваясь. Помещение было большим, светлым и казалось несколько перегруженным дорогими предметами интерьера, которые, из-за большого своего количества, теряли лоск и изысканность, выглядя несколько дешёво и безвкусно.

– Хенси, – высокий голос вновь вырвал девушку из раздумий, – я как ты добралась?

– Нормально, – ответила девушка. Она не сказала правды, но и не соврала – ей просто не хотелось обсуждать что-либо сейчас. – А вы… – девушка сделала паузу, рассматривая женщину. Она была чуть выше Хенси и чрезмерно худа. У неё были выбеленные волосы до плеч, искусственные губы и небольшие, бегающие глаза, обрамлённые густо напомаженными, а, может быть, и нарощеными или накладными ресницами. Всем своим видом женщина не вызывала ни капли уважения, нарываясь скорее на сочувствие. Она походила на недокормленную индюшку, так Хенси её и окрестила про себя. – Вы – Агата? – наконец спросила девушка.

– Да-да, дорогая, так и есть, – поспешно закивала женщина. – Только обращайся ко мне на «ты», к чему такая официальность? Мы же родственники, как-никак! – женщина рассмеялась и опустилась на корточки, бесцеремонно открывая чемодан Хенси.

– Я бы хотела сама разложить свои вещи, – сказала Хенси, стараясь сделать свой тон как можно более дружелюбным. – Вы можете показать мне мою комнату?

– Ты, – поправила девушку женщина, – мы же договорились!

– Ни о чём мы не договаривались, – подумала Хенси, но вслух сказала другое: – Да, Агата, извини, – выдавив из себя улыбку, которая казалась не менее фальшивой, чем губы мачехи, Хенси закрыла чемодан, ставя его.

– Наверное, ты устала с дороги?

– Немного.

– Пошли, – женщина махнула рукой и пошла в сторону блестящей от лака лестница. – Я покажу тебе твою комнату.

Пока они поднимались по лестнице, женщина не переставала что-то говорить, вызывая в уставшей девушке раздражение, пока Хенси, мысленно махнув рукой, вовсе не перестала её слушать. К счастью, Агата не требовала поддержания диалога, прекрасно отвечая за двоих на свои собственные вопросы.

– Конечно, – думала Хенси, – я рада, что у меня есть такой отчим, как Макей, но как отец мог променять маму на такую, как эта Агата? У неё же мозгов не больше, чем у улитки… – она покосилась на женщину. – Только улитка выглядит более привлекательно и молчит, что добавляет ей определенного шарма по сравнению с это женщиной…

– Пришли, – радостно заявила женщина, распахивая дверь и пропуская Хенси в комнату. – Твоя спальня, надеюсь, тебе будет здесь удобно.

– Не волнуйтесь, – сухо ответила девушка, – я не прихотливая.

– Это очень хорошо дорогая, в твоём возрасте многие имеют слишком высокие требования и амбиции, я рада, что ты не прыгаешь выше головы, – пропустив испепеляющий взгляд Хенси, Агата продолжила: – Знаешь, я думала, что после случившегося ты будешь играть на чувстве жалости к себе, просить какого-то особого отношения. – Хенси буквально вросла в пол, не понимая – эта женщина настолько тупа, что не понимает, что говорит или она просто издевается? – В конце концов, всё будет хорошо, Хенси, подумаешь, какая-то мелочь… – Хенси не заметила, что с её судорожно сжатых кулаков начала капать кровь из пробитых ногтями ранок. – Эй, Хенси, что с тобой?

– Я в порядке, – закрыв глаза и глубоко дыша, ответила Хенси. – Я устала, очень устала. Пожалуйста, можно мне остаться одной?

– Да, конечно, Хенси, – проворковала женщина, отходя к двери. – Через час будет готов ужин, спускайся к нам.

– Хорошо, – так же не открывая глаз, ответила девушка. – Я обязательно приду, а сейчас, пожалуйста, оставьте меня одну. – кивнув, женщина покинула комнату, прикрывая за собой дверь.

Наконец-то оставшись наедине с собой, Хенси разжала сведённые судорогой ярости кулаки и коротко шикнула от боли, которую только сейчас почувствовала. Смотря на кровавые полумесяцы на своих ладонях, девушка пыталась отвлечься от всего, не думать, но мысли, как это обычно бывает, никак не хотели оставлять ей в покое.

Заняв себя разбором чемодана, Хенси не заметила, как пролетел тот самый час, отведенный ей на покой. Когда в дверь постучали и за ней раздался высокий противный голос, Хенси закрыла глаза и попыталась сфокусироваться на своём дыхание. Ей хотелось запустить чем-нибудь в голову глупой женщины. И чтобы не реализовать своё желание Хенси начала петь про себя, когда Агата, так и не дождавшись разрешения, вошла в её комнату.

– Мы стали тенями – такая ирония и судьба – повторяла про себя Хенси слова знакомой песни, – как каждый цветок мы хотели цветения, но от нас не осталось даже следа.

– Ты готова?

– Да, – коротко ответила Хенси, захлопывая крышку уже пустого чемодана. – Куда я могу поставить чемодан?

– Оставь его здесь, – махнула рукой женщина. – Сунь его под кровать, я потом куда-нибудь уберу.

Спустившись вниз Хенси, вопреки ожиданиям, не застала там своего родного отца. Не то, чтобы девушка горела желанием его видеть – отношения их нельзя было назвать тёплыми, они ограничивались телефонными разговорами примерно раз в год и Гордон так ни разу и не навестил дочь, с тех пор, как бросил их Симоной. Особого желания видеть отца и тепла к нему у девушки не было, но, как-никак, он был её родным человеком, а сейчас ей было очень важно, чтобы кто-то близкий был рядом, пусть даже тот, кто однажды предал её.

– А где отец? – спросила Хенси, ковыряясь вилкой в подгоревшем блюде.

– Он уехал в командировку, – ответила Агата, – вернётся через два дня.

– Понятно… – разговор не клеился, да Хенси и не особо хотелось, чтобы он клеился. Девушка просто хотела как можно быстрее поесть и вернуться в свою комнату, которая была таковой только по определению, потому что там отвратительно и приторно пахло слишком сладкими духами Агаты, создавая ощущение её постоянного присутствия.

– Мама? – Хенси вздрогнула, услышав незнакомый детский голос. – Ой, здравствуйте…

– Это Хенси, солнышко моё, помнишь, я говорила тебе про неё?

Девушка повернула голову, рассматривая пухленькую девочку лет 10—11, которая переминалась с ноги на ногу, смешно дула и без того пухлые щёки и исподлобья поглядывала на мать и саму Хенси.

– Хенси, – коротко представилась девушка, – а как тебя зовут?

Это было очень странно, но Хенси даже не знала имени своей сестры. Пусть она была и не родной ей – девочка была дочерью Агаты, но не Гордона – но, всё же, они были какой-никакой семьёй. Смотря на всё более хмурящуюся девочку, Хенси думала, что всё это невероятно странно и грустно – она не знает имени своей сестры, сегодня она впервые увидела свою мачеху, с которой её отец живёт уже одиннадцать лет, да и самого отца она не видела ровно столько же. С того момента, как Гордон закрыл дверь в их с Симоной дом, он был для дочери лишь голосом из трубки и абстрактным понятием – «родной отец».

– Можно я поем наверху? – надувшись, спросила девочка у мамы.

– Почему, моя маленькая?

– Я не хочу есть здесь.

Как бы Хенси не пыталась убедить себя в том, что ей это кажется, но понимание становилось всё более сильным – дело не в кухне, дело в ней – в Хенси, именно она смущает, а может и пугает ребёнка.

– Конечно, – думала Хенси, – какой ребёнок захочет ужинать в компании душевно больной сестры… – незаметно стиснув зубы, Хенси отодвинула от себя тарелку и встала. – Я пойду, – сказала она.

– Ты уже наелась? – спросила женщина.

– Да, спасибо, было очень вкусно, – девушка бесстыдно врала и даже не стремилась к тому, чтобы это звучало убедительно. – Я пойду, – не дожидаясь ответа, Хенси направилась к лестнице. Уже поднявшись на второй этаж она случайно услышала отрывок разговора, от которого сердце сжалось от обиды, а глаза защипало от слёз:

– Теперь мы вдвоём, останешься?

– Да, – отвечал матери детский голос, – с тобой останусь. Мама, я её боюсь…

– Не бойся, родная, она просто больная… – окончания фразы Хенси не дослушала, срываясь с места, врываясь в свою новую спальню и падая на кровать, сразу же сворачиваясь калачиком и подтягивая колени к самой груди.

Внутри всё жгло, болело и крутило: болью, обидой, злостью на судьбу, на себя, на Макея, на эту женщину, даже на девочку, которая, по сути, ни в чём не была виновата.

– Конечно, – давясь слезами, почти не дыша, отчего лёгкие начали болеть, шептала Хенси, – я псих… Я же псих! Зачем ко мне относиться по-человечески? Зачем…

Она долго-долго шептала что-то, скулила сквозь зубы, вздрагивая от каждого шороха, нервно оборачиваясь на дверь. Хенси боялась, что эта вездесущая Агата зайдёт и увидит её в таком состоянии, увидит её боль и слабость, лишний раз убедившись в том, что её дочь права – она – псих.

За этими размышлениями и судорожными рыданиями Хенси не заметила, как заснула. Заглянув в комнату к девушке, Агата долго смотрела на неё, а потом покачала головой. Хенси лежала в кровати полностью одетая и даже в обуви, свернувшись каким-то невообразимым, маленьким клубком. На подушке можно было различить мокрые следы от слёз, а на её руке, повёрнутой ладонью вверх, ярко выделялась на белом фоне кожи запёкшаяся кровь.

Погасив свет, женщина аккуратно закрыла дверь, стараясь не разбудить Хенси. Её состояние вызывало в душе Агаты тревогу, она побаивалась, как бы девушка не сорвалась, не начала громить дом, кидаться на неё и дочь. Несмотря на то, что время было позднее, женщина вернулась в свою спальню и набрала номер мужа. После пяти длинных гудков сонный мужской голос на том конце связи ответил:

– Аллё?

– Гордон, это Агата, – зачем-то представилась женщина, прекрасно зная, что её номер есть у мужа и наверняка определился.

– Агата, у нас сейчас пять часов утра, – сонно ответил мужчина, – что случилось?

– Гордон, – сказала женщина, нервно поглядывая на дверь, – Хенси приехала и… И она странно себя ведёт.

– Что ты имеешь в виду, любимая?

– Она какая-то нелюдимая, всё время запирается в комнате, плачет, замирает и смотрит куда-то в одну точку…

– Она ведёт себя агрессивно?

– Пока нет, но… Но вдруг?

– На такой случай, Агата, ты знаешь, куда звонить. Ты не потеряла номер?

– Нет.

– Хорошо. Это всё?

– Да, Гордон… Когда ты вернёшься?

– Через три дня, дорогая, – в голосе мужчины послышалась улыбка. – Может быть, смогу раньше, но не факт.

– Хорошо, Гордон. Я жду.

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, очень.

Глава 19

Прошли три дня, Гордон вернулся домой, но счастливого воссоединения отца и дочери не получилось – мужчина не очень понимал, как вести себя с дочкой, а Хенси, в свою очередь, тоже не бросалась к нему с криками о любви. Единственным проявлением ласки со стороны девушки были объятия, с которыми она потянулась к отцу, которого не видела долгие одиннадцать лет, но, не увидев ответных эмоций в глазах родителя, Хенси быстро остыла и более не навязывала ему своё общество.

Несмотря на некоторую холодность и натянутость в отношениях, они мирно сосуществовали под одной крышей: Гордон почти всё время пропадал на работе, уходя до пробуждения домашних и возвращаясь поздно вечером, Габриэла – так звали дочь Агаты – продолжала поглядывать на Хенси с некоторым недоверием, избегая контактов с девушкой – Хенси не расстраивалась. И только сама Агата проявляла к девушке повышенный интерес, который граничил с наглым попиранием личных границ и права на личное пространства. Женщина то и дело врывалась к Хенси, начиная очередной бессмысленный разговор, в котором непременно упоминала про произошедшее с девушкой, чем медленно добивала её. Хенси не могла понять – Агата не понимает, что ей тяжело вспоминать о произошедшем или она намерено не даёт ей об этом забыть, преследую некие цели?

Порой, Хенси казалось, что от неё хотят избавиться. Каждый раз, когда она ловила туповато-сочувствущий взгляд Агаты, сталкивалась глазами с усталым и отстранённым отцом или видела плохо скрываемый страх в глазах сводной сестры, с которой так не обмолвилась и единым словом, внутри девушки что-то сжималось. Она так отчаянно боролась за то, чтобы быть нормальной, чтобы её считали таковой и за то, чтобы самой думать о себе так, что это плохо скрываемое снисхождение и напряжение в глазах родственников доводило её до истерики.

До тихой истерики. Прекрасно понимая, что слишком яркое проявление эмоций может дать отцу и Агате повод сплавить её в больницу, Хенси молчала, каждый раз выдерживая паузу и уходя в свою комнату, где, впиваясь зубами в подушку, тихо выла.

Однажды она чуть было не попалась – слишком тихо подкравшаяся Агата резко распахнула дверь её спальни, будто желая подловить за чем-то, но Хенси успела взять себя в руки и скрыть своё состояние. Или ей только показалось, что смогла? Во всяком случае, женщина ничего не сказала, позвав её ужинать, и покинула комнату.

Отправляясь к отцу, Хенси искренне верила, что они смогут стать одной семьёй, которой они были когда-то, но, чем дольше девушка жила с ними под одной крышей, тем призрачнее становилась надежда. Вместо умиротворения, покоя и тёплых семейных отношений Хенси достались немые упрёки, раздражающее непонимание в глазах сестры и всё больше нарастающее напряжение. Каждый день, каждый час, каждую минуту Хенси была натянута, будто струна, боясь сделать лишний шаг, сказать лишнее слово. Она и сама уже начала думать, что её опасения превращаются в паранойю, но поделать ничего не могла – пусть Гордон и был её родным отцом, но он был ей чужим, и отрицать это становилось труднее с каждым днём. Об Агате и Габриэле и говорить было нечего – зачем им чужая, ненормальная дочь?

Эти мысли съедали Хенси, доводили до нервного предела, грозили ей срывом, которого она так боялась. Каждый день, выходя к семье, она натягивала на лицо улыбку, пыталась разговаривать с ними, а сама считала время до того дня, когда Макей должен был забрать её домой.

Каждый раз, тянясь к телефону, Хенси била себя по руке, убеждая, что не нужно звонить отчиму и донимать его разговорами, а ей так хотелось поговорить…

– Нет, – в который раз повторила девушка, сжимая ладонь в кулак, – он сказал – через полгода, значит, через полгода. Макей никогда меня е обманывал и сейчас не обманет. Имей терпение, Хенси, имей терпение…

А потом произошло то, что перепугало всех домашних, но больше всего напугало саму Хенси. С того дня, когда произошла эта трагедия на пустыре, не проходило ни одной ночи, чтобы девушка не видела кошмара – за исключением тех случаев, когда её накаливали какими-то препаратами в больнице, лишая мозг возможности генерировать сновидения. Они были разными, но все одинаково страшные: кровь, страдания, боль, смерть – всё это было в каждом её сновидении, сменяя друг друга, смешиваясь в новых пропорциях и видах, но не покидая девушку.

И вот, в этой мартовской ночи, в которой буйствовала гроза и ураганный ветер, к Хенси пришёл самый ужасный, слишком живой, до ужаса реалистичный кошмар. Под закрытыми веками девушка видела лица своих мучителей, вновь переживая в подробностях каждую минуту того страшного дня. Только, в отличие от реальности, сон пошёл ещё дальше. Вместо того, чтобы оставить её и уйти, как они сделали на самом деле, в своём сновидении Хенси видела и, главное, чувствовала, как они убивают её. Добивают, продолжая терзать её поруганное тело до тех пор, пока все её внутренности не превратились в кровавое месиво и не начали отвратительными сгустками вытекать из неё. Они терзали ей, избивали, пока на ней не осталось ни одного живого места, пока её кожа не порвалась, обнажая алую, пропитанную кровью плоть, пока у неё не осталось сил кричать.

Девушка не заметила и не почувствовала того, как проснулась, продолжая судорожно орать, продолжая чувствовать ту адскую боль и видеть лица этих ублюдков. Она кричала, орала, царапая своё лицо, извиваясь, отбиваясь ногами от призраков прошлого. Она видела их, видела кровь на своём теле и постели и чувствовала, как умирает, задыхаясь в ужасе этой агонии.

На крик прибежали все члены семьи. Пока Агата пыталась успокоить плачущую и напуганную происходящим дочь, Гордон пытался скрутить орущую, брыкающуюся дочь. Слишком яркими оказались эти ожившие воспоминания, Хенси не могла себя контролировать, не отдавала себе отчёта в своих действиях, не реагировала на реальность. Отчаявшись докричаться до обезумевшей Хенси, Гордон просто связал её, чтобы она не навредила себе или другим, и побежал в спальню за телефоном.

На фоне из душераздирающих криков девушки, дежурный врач из приёмного отделения смог разобрать адрес и запрос звонящего:

– Нервный срыв, приезжайте скорее.