Текст книги "Небо в алмазах"

– Это не мы, – решил пошутить Владимир.

– Ладно, ладно, я вас угощаю финским ликером с шампанским, – и мы помиримся, – сказал Фью.

– Это не так просто, монсеньор, ибо я, например, не люблю ничего смешивать, – сказала Кор, хоть, раньше ее здесь не было. Или из подсобки есть подземный ход?

– Я так и знал, Ми-леди, что вы Джеймс Бонд в юбке.

– Это оскорбление?

– Нет, предупреждение.

– О чем?

– Я пришел набирать кадры в межгалактическую экспедицию.

– Я, между прочим, так и думал, – сказал Бат, – что путь в Ялту лежит не через Северное Сияние, а через Орион.

– Ты не с Ориона, – только и тявкнула наперевес ему Корри, что Фью на некоторое время забыл, как он хотел лететь туды-твою.

– Ладно, ладно, – понял Валера по вкусу шампанского и по вкусу ликера, что первое брют, а второй, действительно, финский, что путешествие реально, – я согласен.

– Сколько пилотов еще нужно? – спросил Владимир.

– Так сам считай: ты да я, да мы с тобой, – ответил Фью, что некоторые даже засомневались:

– На самом ли деле он жулик, или по крайней мере, член преступной организации?

– Значит все, – почему-то тяжело вздохнул Бат, который появился, как даже Фью решил:

– Скорее всего спал на помойке.

– Да? – ответил Бат на незаданный вопрос. – Хорошо, соберите мне денег на кожанку, или я ограблю кого-нибудь.

– Я отдам тебе мой костюм, – сказал Фью.

– Прошлогодний?

– Нет, еще свадьбашный.

– Дак это сколько лет-то уже испарилось с тех незапамятных пор?

– Двести, наверно, – крякнула Корри, подавившись куском сахара, через который она пропускала уже четвертую, как считал за ней Валера, чашку кофе, как будто из дармовой кофеварки, если она около нее стоит, как рыба в воде.

– Прекратите балагурить, ребята, – сказал Фью.

– Почему?

– И знаете почему? Я только что, а именно в номере Говарда Ху перерезал пуповину, связывавшую меня с потусторонним миром.

– И вы не узнаете меня? – опять попросила посмотреть на нее Кор. – Ну, приглядитесь, я и есть, ну!

– Я не понял, что Ну!

– Ваша оставшаяся, как вы решили, половина, – толкнул его локтем Бат, всё еще немного пахнущий помойкой, ибо несмотря на свою реинкарнацию, никто пока что так и не дал ему приличной одежды.

– Прошу прощенья, но я не могу принять слов правды от человека, с запахом дохлой крысы, – сказал Фью.

– Ладно, ладно, – сказала Кор, – пойдем я полью его из туалетного бачка, а ты подаришь ему свою кожаную куртку.

– Что значит, пойдем? – прокрякал Фью, – я не буду его мыть.

– Я сам сейчас помоюсь, – сказал Бат, и скоро все услышали крик с кухни:

– Я его сварила вместо гуся!

– Он залез в бак с горячей водой, который был на плите, – рассказал всем причину крика Кетч.

– Но кричали женским голосом, – возразил Фью.

– Так она и сказала: уже готоф-ф!

Пошли на раздаточную, но не кругом, а все перепрыгнули через стойку, и обнаружив дверь бара незапертой, использовали для дальнейшего перемещения в пространстве.

– Где он?!

– Убежал скотина шкуро-дубленая, – ответила повариха.

– Я никак не пойму, почему он всё бегает? – спросила Кор, возвращаясь назад, – в меня, что ли, влюбился.

– Если только ты Сонька Зе-Ро.

– Ладно, ладно, чё-то ты слишком много всего знаешь, – и только чуть засомневавшись, дала подзатыльник Фью.

Но потом извинись:

– Я думала ты кто-то один из них, – и стрельнула глазами в Кетча и Пита. – А с другой стороны, я, честно, их не различаю.

Фью плюнул и тоже ушел.

– Ну, вы-то хоть со мной, гуси лапчатые? – спросила опять усевшихся, но не за стойку, а за стол рядом с ней Кетча и Пита.

Они молчали.

– Так, что, вы тоже, что ли, обиделись на меня, гуси, э-э, нет, точно: которых я люблю.

– Так не любят, – сказал Владимир.

– Нужны реальные доказательства вашего сотрудничества, – сказал Валерий.

– Ну-у, в принципе, я согласна, но сможете ли вы пересилить своё индивидуальное изображение?

И всё уже шло хорошо, хотя и страшило немного, но кто-то сел с другой стороны колонны, и они подумали практически, все трое, что:

– Один из них, чтобы не вернулся. – Оговорились, по Фрейду.

– Значит, кто-то сидит, – прошептала Кори.

– Майер, – сказал первое слов Пит.

– Прости, что ты только что сказал? – даже не улыбнулась она.

– Я имел в виду, – растерялся парень, но продолжать даже не стал, ибо лили-путик-лили-гном с той стороны залез на стойку и пробежал по ней, как для показа мод:

– Во всей своей красе: голова внизу – ноги вверху.

– В принципе, если рассуждать катастрофически, удивляться нечему, – сказала т Кор. – Но это точно Май.

– Не шутите, пожалуйста, так, дорогая, – сказал Владимир – Кетч.

– Мне тоже трудно согласиться с вашим аргументарием, – сказал Пит – Валерий.

Но объект не растерялся и сел на верхнюю часть стойки ножками сюда, а головой к любезной – если это, действительно Майер – шпионке-диверсантке.

Все растерялись, но не настолько, чтобы проявить это неудобство видимым образом. И споткнулись о поток сознания только тогда, когда объект прокрякал:

– Та-ак-с-с, начнем понемногу заседание нашего, э-э, худсовета.

Мама мия, мы же ж не художники, и поэтому не можем иметь состояние – как говорят некоторые посетители выставок – близкое, или даже буквально:

– К дегенеративному.

Тем не менее, объект поднял их с пола и посадил всех за стойку – даму в том числе – со стороны зала, а сам, как вздохнувший, наконец, полной грудью секретарь, что наконец опять стал Первый:

– Облокотясь о кофеварку со стороны бара, – и оглянулся для верности на холодильник: тут его друг и товарищ по продаже холодного Брют в жару, и даже пива по тройной цене.

Улыбка, и зал осветился, и который был пустым – стал полным танцующих пар с умильными, как живые, лицами.

– Гутэн морген, леди и джентльмены, – промямлил он сразу на трех языках – пояснение на русском.

Танцуйте, как в последний раз.

Народу опять набилось чуть ли не полный самолет. Говард даже просомневался:

– Ну, куда вы все лезете, я не понимаю?

– Летим за счастьем, – был первый ответ.

Второй:

– Хотим жить, как все в Другой Галактике.

– Их бин рэволушэн, – продрожал всеми членами еще один, которого все уже звали Батька Махнём из-за его не прекращающейся привычки пытаться обменять своё говно на приличные джинсы и легкий кожаный пиджак, ибо отказался даже от рогожи – как он ее назвал – Фью:

– Несмотря на то, что она кожаная, но ее пуля не пробьёт.

– Да, – так и похвалил сам себя Фью, – стреляли уже из маузера, действительно, не пробивает.

– Когда это было? – спросила добрал дама, пристроившись поближе к кабине пилота. Как она объяснила:

– Если отпадет хвост, я все равно останусь с летчиком, и более того, наедине.

– Правильно, что не поддержал тебе на последнем съезде, – сказал Бат – тем не менее присаживаясь рядом с ней.

Дама шарахнулась было вперед – убежать – но обросший на помойках Батька схватил ее за ногу и притащил назад, как сорвавшуюся с крючка рыбу:

– В чем мать родила, – и значит:

– Без платья.

Некоторые зажмурились, но никто не отвернулся.

Но были и такие, что даже не обернулись на эту дезорганизацию, ибо:

– Поход это или полет это, но! жизнь-то продолжается, не правда ли?

Но вот как раз в этом случае люди засомневались:

– Да – жизнь пока что продолжается, но и в этот раз тоже?

Потому что это была вообще никому – даже в запамятном прошлом – неизвестная золотая рыбка под много говорящим именем:

– Ника Ович, – и как говорится, не каждый, не каждый взял бы себе эту роль.

– Если только в надежде, что самолет никогда не приземлится, – сказал Кетч, но тут же внимательно посмотрел на нее:

– Не обратила ли случайно на него внимания большего, что простое любопытство.

Действительно, все люди, не абсолютно лишенные человеческого образа и подобия, и всех трахать никто никого не будет, но в ранний утренний час, когда все еще ни за что не хотят проснуться, могут и затащить за борт самолета, чтобы, и так далее, будете думать только об одном:

– Чтобы ветром не сдуло.

Корреспондентка и тут пристроилась разносить:

– Чай, кофе, квас?

– Ноу, сеннью, если только холодного пива, – ответил Бат, ибо ближе всех сидел к кабине пилотов, откуда она и поперла свою корзину на колесах, чтобы доставить удовольствие всем, но почему-то обязательно:

– В обратном порядке.

Поэтому понятно, занимать очередь надо, да, но с какой стороны:

– Вот в чем вопрос?

И даже вирусолог Ивановский был здесь, ибо кто, если не он шел из хвоста и брал в пробирки пробы крови, каждый раз объясняя:

Глава 12

– Надо знать, что вы еще не превратились в пришельцев с Ориона или его Собаки.

– Что мне делать, если я чувствую: скоро точно узнаю, что я именно не оттуда? – спросил Фью, качавшийся на своем кресле в печальном одиночестве.

– Откуда ты, милок? – мягко упрекнул его Ивановский.

– С его островов нижнего архипелага.

– С Сириуса?

– Но это, это, в принципе, не большая разница.

– Да, если мы далеко, а если близко.

– Вы думаете, что мы – если так можно выразиться – уже прилетели?

– Быстрота – это самый долгий путь, между прочим, – выдал Фью, что даже Бат на переднем сиденье вместе со своей парочкой, расслышал:

– Только прилетели – сразу сели.

И к его смехотворному ужасу корабль действительно пошел на снижение – так его прижало к ней, завалившей-ся за его заднее сиденье.

– Можно подумать, – сказал Пит – Валерий, – здесь все вещи приспособлены под это дело.

Тем не менее, – добавил он, – если в кабине пилотов Май-ер, почему он меня не узнал, что я вел его пропеллер в первый Северный Полюс.

– Боюсь он решил, что забыл тебя, – высказал особое мнение контрразведчик Бутлеров.

– Почему вы именно так решили?

– С ним в кабине наш религиовед капитан Буров, он шлет мне записки, что этот пилот сам не понимает, что делает, и куда ведет самолет.

– Да? Зачем вы тогда его внедрили вместо меня в кабину пилотов? – спросил Пит.

– Буров знает.

– Невероятно! – воскликнул и Кетч, автоматически обняв какую-то куклу, в человеческом живом ее образе, а это была изумительная в своей обычной неузнаваемости Щепка. Как? Просто:

– Скрывалась в Вегасе среди незаметно танцующих пар.

– Я надеялся, что вы, милая леди, и есть та с-ума-с-брод-ная занавеска, что весь прошлый вечер маячила у меня перед глазами около кофеварки.

– Прости, но прошлый вечер там был головоногий Май-ер.

– Ну-у, были и другие дни.

– Все равно я вам не верю.

– Вы думаете, я пытаюсь внедриться в ваше доверие, как Мата Хари в реинкарнации Клары Цет?

– Лучше, наоборот, Розы Люкс.

– Чем это лучше, если Цет на двадцать лет старше?

– Старше лучше.

– Впервые слышу, что те, кто старше, знают намного больше.

– Ибо?

– Я думал, что их вообще уже ничему новому нельзя научить.

– Без нового вы не можете?

– А как, если без этого не удается забыть старое.

– У вас в жизни было много приключений?

– В прошлой.

– В прошлой, – повторила она, как эхо и посмотрела в окно, скоро ли Земля, где есть притяжение хомов друг к дружке.

– Где Кали? – спросил он.

– Не знаю никакой Кали – Мали.

– Вы обиделись?

– Да.

– Но я не могу обнимать вас при большом скоплении народа.

– Почему? Это как на битком набитом катке, где никто не обращает друг на друга внимания, пока ему не перережут дорогу.

– Вы мне перерезали?

– Наоборот, я упала в снег, и жду.

– Когда вас вытащат?

– Нет, я жду, милый, когда ты его растопишь слезой своего умиления.

– Н-да, тут и пристегиваться не надо, ибо вы меня так плотно прижали, что боюсь.

– Чего?

– Как бы не захотелось выпрыгнуть в окно.

– Жаль Че остался в Лас Вегасе, – сказал Ивановский, забирая у обо-обе-их кровь в чуть большем количестве, чем надо для анализа.

– Зачем? – схватила его за руку Щепка.

– Для вас нужны два анализа, а не один, – брякнул Ива. – И знаете почему? Вы слишком долго добирались с СП, чтобы все продолжали восхищаться вами, как хомо нормалис.

– Докатились, люди уже должны доказывать своё право быть ими! – уже не крякнула, а так рявкнула Щепка, что ее подруга детства, Кали, очнулась в кабине пилотов, куда автоматически затащил ее Майер.

– Но, как иногда бывает, – подумала Щепка, – всё перепутал, ибо хотел, как и в первый полет взять меня, а она по ошибке завалилась к нему в карман.

Да и Питчер здесь. Вместо него в кабине Буров. Зачем? Скорее всего, захотел перемешать все карты заново. Так-то бы, чинно и благородно, по-старому я ему мешала руководить, Кетч или Питч вел самолет, а он можно сказать, был только:

– На посылках, – как Золотая Рыбка!

Ах, ты моя, Золотая Рыбка, я так поменяю тебе рекогносцировку, что больше не только сесть – лечь-встать не сможешь, – и поднялась, чтобы постучать так в кабину пилотов, когда не открыть было нельзя.

Бутлерову стало ясно, что Корреспондента – это не наш человек, но только замаскировавшийся под Мату Хари, а, действительно:

– Что-то не очень известное. – И так сам себе удивился, что переспросил:

– Вы пойдете туда, или только передумали?

И Корри очень удивилась, так как никогда не говорила никому, даже в кровати или под ней, о чем обычно думает.

– Этот мерзавец читает мои мысли, – сказала она, – я это запомню.

И вышло:

– Полковник слышал звон ее голоса, но ничего толком не понял, слова, чуть угаснув, уже теряли смысл, как будто уплывали в даль.

При нем она решила больше:

– Не думать. – И ясно трех метров хватало, чтобы ему было уже:

– Скучно.

Бутлеров понял, что, если еще не влюблен в нее по работе, чтобы быть намного ближе, чем нельзя ее понять, и надо:

– Всего эти три шага проползти на животе, – и она почувствует в нем родственную душу.

И он буквально так и сделал, а она даже не ужаснулась притворно, мол:

– Чё ты тут ползаешь, чудо морское, я же ж тебя и так люблю безнадежно. Почему безнадежно? Дак, я, как ты не думал:

– Гермес Трисмегист!

И поняла, что зря поставила восклицательный знак, ибо полковник, даже не начал, как именно, что:

– Продолжал извиваться на полу самолета между его кресел, как будто только этим и занимался всю оставшуюся жизнь.

– Не волнуйтесь, господа, – кивнула она Бату и его Ку-ку-шке, а также и похлопала по животу, проходящего мимо Говарда Хз, – это просто ток, а он – как известно уже многим:

– Долго не может быть постоянным.

Тем не менее, Бутлеров сказал:

– Я больше не выдержу, давай очутимся в багажном отделении?

– Я согласна, но вы лежишь-те, как неподвижная имитация пространственно-временного континуума.

– Да, нет, как только вы будете там, то – честно вам говорю – найдете меня за штабелем своих весчей.

– Я так быстро не бегаю.

– Тем не менее, считайте, что вас уже давно жду.

– Скидку можно?

– А именно?

– Ждите, да, но можно только недавно?

– Хорошо, в будущем я попробую исправиться, и выйду к вам прямо на крыло, как Дездемона к Отелло:

– Безо всего.

– Лучше в халате, как Джульетта.

– Почему?

– Я должен надеяться, что всё будет хорошо, без устрашения.

– Садо-Мазо? Я уже не практикую.

– Но только, чтобы вам всё равно было интересно.

– Я постараюсь настроиться, переоденусь, э-э, Майером.

– Не смешно.

– Хорошо, не будем, конечно, преувеличивать, но вы меня не узнаете.

– Согласен, – пискнул, как ему показалось самому немного неудовлетворительно полковник, – но только, чтобы без выхода за борт на крыло не нашей реальности.

Несмотря на то, что все были почти довольны жизнью, Пит разозлился на свои мысли, что они развалились на диване своей беспомощности, когда очень даже можно заставить этого Майера:

– Образумиться, – и понять, что сам он, да, взлететь смог, ибо самолет, как планер прошлого шел на автопилоте, но тоже:

– Самому, – невозможно.

Нельзя, несмотря на то, что многие так и продолжают настаивать:

– Все так!

Нет, мил человек, вот именно, что не все, ибо существуют еще и:

– Некоторые.

И открыв иллюминатор, попросил Щепку держать его за конец веревки:

– Как?!

– Намотай его на соседнее кресло.

И, как можно было сразу понять, оно оторвалось от постоянного места своего крепления, но – как тоже было заранее известно

– В окно не пролезло.

Тем не менее, самолет качнуло, и уже наклонившаяся к приготовившемуся к жертвоприношению полковнику Корреспондентка, вынуждена была отпустить Бутлерова в багажном отделении, как реципиента на её пирамиде:

– Ужасающих наслаждений.

И действительно, он, как и было сейчас подтверждено, смог прочитать ее мысли:

– Хотела трахнуть его в подвешенном вниз головой состоянии прилива крови большей частью к голове.

В принципе, да, но не много ли будет её там, чтобы ноги не отсохли?

Почувствовав ветер перемен, идущих из разбитого иллюминатора Ми-леди, сказала сама себе:

– Пусть подождет, – и только заклеила рот липкой лентой.

Зачем, вот так спрашивается, если руки не связаны за спиной?

Но как только она ушла стало понятно:

– Бутлеров видел себя, но, увы, только со стороны потолка, и не мог пошевелить ни руками, ни ногами.

А кажется, она ничего и не делала такого, смог он подумать. И продолжил:

– Неужели она хотела подвесить меня вниз головой без веревок? Пожалуй, пришлось бы согласиться, и знаете почему? Я этому не верю.

Майер заметил лезущего к нему бывшего сотрудника по имени Питч, и хотелось впустить его, так как сам он ни разу не сажал самолет, хотя и хотел рискнуть, но почему-то шло и шло, как поток сознания:

– Лучше в другой раз,

– Согласиться? – Но было и возражение:

– Можно лететь без пересадки. – Как?

Выкинуть этого Говарда Ху в этот раз с парашютом, и в благодарность за это ему ничего не будет стоить догнать мой самолет, и прямо в воздухе:

– Дозаправить. – Если даже так никто не делал до сих пор – ему же будет интересней, ибо любит, сукин сын:

– Быть первым.

Майер думал, а Питч ему подмигивал через окошко.

– Вот честно, не открою, пока не пойму: зачем подмигивать, если можно было сказать:

– Я умею понимать по губам. – И так и промямлил беззвучно.

Пит сползал назад и с протянутым ему Щепкой молотком, опять появился в окне Майера, который уже запустил в проект улыбку, где сообщалось:

– В самолете окна, скорее всего, не только не пробиваемые, но и не разбиваемые, тем более, – как в окне появилась трещина после первого же удара Пита, и он замахнулся опять.

И Майер решил:

– Теперь не открою нарочно.

И Пит полез на лобовое стекло, чтобы внушить этому передержцу:

– И так, и так вы ничего не увидите.

И Майер, даже протер лицо хвостом, как показалось Питу, ибо обычное для него видение мира:

– Через препятствие, – обострилось до такой невозможности, что, как он выразился, опустив на произвол судьбы штурвал самолета:

– Всё равно ничего не вижу.

– Скорее всего, он чем-то намагничен, – прохрипела пьяным голосом Кали из-под стула.

– Кого его, кто он? – только и решил осведомиться Ма у своей Пер-чатки.

– Впрочем, если ты не хочешь, я могу и не говорить больше ничего нового.

– Так, что нового-то? – мяукнул Май.

– Щас подумаю.

– Пока она думает, можно я предположу? – спросил Буров, разглядывая штурманскую карту.

– Да, охотно, говорите.

– Впрочем, я и так знаю, – перебил Май сам себя, – вы предложите впустить его. Это я и сам знаю, но не могу. Почему? Вот именно потому, это и правда, что:

– Не понимаю.

– Я хочу предложить другой вариант, – сказал Буров.

– Да, да, да – нет? Хорошо, впускайте, если можете.

И капитан приложил свою штурманскую карту к стеклу, напротив которого с другой стороны завис, вот до такой степени любитель полетов, Питчер.

– Что, где он теперь?

– Свалился, сэр.

– Я тебе не сэр.

– Тем не более, сэр, он сейчас держится за выпущенное мной предварительно шасси.

– Вы хотите получить разрешение на впуск этого Пита внутрь?

– Да, если только вы не против.

– Хорошо, пусть войдет, ибо заслужил, заслужил, но в случае чего не давайте ему заменить меня у штурвала.

Пит так устал от напряжения и волнения, что не мог сделать последнее усилие, и подтянуться на руках, как на турнике:

– До пояса, – чтобы заползти внутрь самолета.

– Теперь я понял, что он нам очень нужен, – сказал Май. – И знаете почему? Я думал мы летим через это полушарие, я вот только теперь понял по приборам, что, нет, все-таки:

– Через Край.

– Так вы настаиваете, сэр, – опять взялась за своё под-кресельная Калка, – что мы всё-таки летим?

– Пожалуйста, не сбивай меня с пан-та-лыка.

– Ты прав, если не летим, то и Пит нам не нужен, а ты его впустил.

– Не пойму только одного: где он замешкался?

– К сожалению, он устал, – сказал капитан Буров.

– Почему?

– И знаете почему, давно не летал, и отвык от высоты.

– Не смог отжаться на руках ни одного раза, – сказала Кали.

– Он достал парашют и сорвался нарочно вниз, – сказал Буров.

– И вы считаете это правильно?

– Более того, он мог выпрыгнуть из-за любви ко мне.

– Брось, брось, ты любишь только меня.

– Да, но он об этом только догадывается, а знать – не знает точно.

– Я еще раз спрашиваю: у нас есть парашюты?

– Летчикам не положено, – ответил Буров.

– Значит, если я не умею сажать самолет, то нам и придется никогда не садиться на землю, а только летать и летать, как запущенные в космос зайцы.

– Только если вы действительно умеете летать так долго.

– Кто-то из вас должен перелезть в салон, находящийся пока что еще позади нас, и сбросить Говарда в преисподнюю его желаний:

– Пусть догонит нас на самолете-заправщике.

– Лучше спрыгнуть с парашютами, – сказал Буров.

– Хорошо, это возможно, но если их нет, кто-то должен проявить настойчивость, и упросить Говарада не быть рабом своих только желаний.

– Я не полезу.

– Почему?

– Вы видите в каком я состоянии, на кресло даже забраться не могу.

– Я прокладываю курс, – тоже не согласился капитан.

– Хорошо, вы у меня дождались, я сам полезу, но тогда смотрите, если встретится Северное Сияние – не бойтесь его, а идите прямо в центр его свечений.

– Не проще ли открыть дверь? – спросил Буров.

– Дверь?

– Да.

– Здесь есть дверь?

– Как везде.

– Нет, вот в том-то и дело, мои любезные, что этот самолет был переделан из учебного самолета Говарда Хью, где летчики запускались только через нижний люк.

– Зачем?

– Чтобы перепуганные их виражами приборо-экспериментаторы не рвались в кабину для искусственного, нет, конечно, не оплодотворения, а потому что:

– Очень боятся высоты.

Щепка поняла сердцем:

– Если это не любовь, то что же это, если сердце стучит.

И более того:

– Стучит, стучит и стучит, – так что, ничего другого нельзя придумать, что Пита уже нет на самолете, а парашют, если и есть только один.

Но и он спрятан в багажном отделении, на случай отрыва его хвоста. Почему-то Говард в последнюю ночь перед отлетом очень уж беспокоился именно о своем хвосте. А теперь самого хоть днем с огнем ищи. И действительно, Говард ночью ходил в кабину пилотов. Через маленькую потайную дверь для собаки, чтобы обычно она охраняла багажное отделение с парашютом и остальными запасными частями для непредусмотренного приземления, а иногда проверяла, если не самого Говарда в кабине пилотов, то тех, кто там, на предмет:

– Жив ли вообще экипаж?

И зайдя ночью, через эту собачью потайную дверь, заразился от Кали синдромом чистоты, и до такой степени, что не стал никого звать с собой в далекий путь до земли, мелькающей в его воображении зеленой и снежной тайгой.

Ему казалось, что Кали потому и перешла в подкресельное состояние, что сама того не понимая до конца:

– Служила Майеру змеей.

Одно ее печалило:

– Что и Пита нет на самолете уже по тому же критерию:

– Русские князья должны быть, – но теперь уж абсолютно ясно:

– Кончились еще восемнадцатом веке.

Не может быть, но вот Ветер Перемен дует именно с этим сообщением.

Щепкой овладело чувство безысходности, которое можно преодолеть только одним способом:

– И я такая же: из Не-отсюда.

Но должен быть, тем не менее, и простой реальный смысл, зачем бежать, если бежать незачем? Ответ есть:

– Кто-то ее держит. – Майер? Разоблачен. Кали – тем более спилась.

Этот, как его капитан Буров, уже надоел со своими открытиями:

– Нового Пути, – в этом деле:

– Продолжения и продолжения полета, что можно выйти на Северный Полюс по Листу Мёбиуса.

Фью-Черс находится в маниакальном состоянии синдрома безучастности покачивания в кресле, как будто нашел то, что даже не искал:

– Туда-сюда, – а остальное приложится.

Корреспондентка? Неизвестная модификация человеко-образного существа, пока не поддающего никакому опровержению. Можно, конечно, предположить, что это существо, совмещающее в себе на некоторое время Аву Гарднер и Кэтрим Хопберн, переставших соображать – тоже, вероятно, не навсегда – что им делать, если не сниматься в кино вместе с Говардом Хю. И это не самый плохой вариант. Хуже, гораздо хуже, что это какая-нибудь ожившая дверь, и хорошо, если в Голливуд, а то и просто в барак-сарай в Сибирском Крае.

Но ясно, что она родственница Майера, ставшего за последнее время перевернутым чайником.

– Самовар з ногами, – как кто-то пошутил, и кажется это был или Фью, или Бат. – Но так как они его конкуренты в борьбе за власть на Земле, то:

– Наврать-то можно всё, – но не сбудется же ж всё равно.

Бутлеров уже оплетен Корреспонденткой, как муха в меду, что можно испытать его на прочность даже зимой, в сибирские морозы, когда хочется, а чего непонятно.

Как раз его и можно раз-стеклить.

Ивановский? Не только не держит, но побуждает, если и бежать, то только:

– В разные стороны.

Корреспондентка попросила собаку по имени Тайга сделать для нее:

– Что-нибудь хорошее.

– А именно, мэм?

– Притащи мне сюда Майера.

– Во-первых, зачем, во-вторых, он не пролезет в мои ворота.

– И знаешь, что я тебе скажу?

– Да, мэм, что?

– Разбери его на части.

– Он не дастся. Настолько прилип к штурвалу самолета, что боится.

– Чего?

– Начинать хоть какую-нибудь новую трудовую деятельность.

– Объясни ему просто, – и хотела сразу продиктовать дальнейшее развитие своих мыслей.

– Подождите, я запишу.

– У тебя, если ты не забыл, лапы, а это значит: рожденный лаять – летать никогда не сможет. Я сказала, летать? Нет, зачеркни и перепиши:

– Плавать.

– Тоже что-то не то.

– Щас, щас, рожденный ползать – писать не может. Это тебе понятно.

– Да, мэм. Но я имею в виду, что записать в уме.

– Ты умеешь писать в уме?

– А ты?

– Ты меня потом научишь, хорошо? Я сейчас иди разбери Майера на запчасти, и тащи сюда.

– Что потом?

– Тебе нужен план на неделю?

– Сколько мы будем лететь до Земли?

– Ну-у, не больше одного дня.

– Так долго?

– Хорошо, если ты будешь понимать лучше, что я тебе внушаю, то полетишь с нами третьим, как воздушная подушка, на случай неточного попадания на мягкую елку.

– Если вы бросите самолет – он разобьется, – сказала Тайга.

– В принципе мне тоже жаль, придется набирать другую команду, одна печаль – их опять придется запоминать, поэтому.

– Да?

– Поэтому надо прямо сейчас узнать точно, есть ли на борту еще люди умеющие сажать самолет в принципе, окей?

– Так-то бы, да, но они все думают, что это несложно, ибо на примерах своих жизней давно учуяли:

– Встать могут все, а вот сесть – неоднозначно.

– Наоборот, в смысле?

– Да, конечно, сели – встали?

– Нет, нет, что значит, сели-встали, я хочу, чтобы они разбились, но незаметно, при посадке.

– Простите, но вы ставите такие задачи, что выполнить их может только тот, кто будет сам находится на борту.

– Хорошо, останешься на борту.

– А жить так хочется, ребята, но сил подняться больше нет, – проинтонировала Тайга, в надежде разжалобить Корри, задумавшую начать жизнь с новой красной строки, но почему без этого состава – не ясно.

– Пожалуйста, не скули, я сейчас тебя успокою, – и ударила рукой благородное создание. Хорошо, что не ногой.

Между прочим, решила Корр, собаки не борту не было, и это точно какая-то тварь оставила себе пути отхода.

Когда Тайга очнулась, то без дальнейших рассуждений прошла в кабину пилотов и разобрала спящего Майера.

Она вернулась в багажное отделение, нашла единственный, оставшийся на борту парашют и пристегнула к нему обо-обеих, так как Корри никуда не исчезла, а лежала здесь же, в багажном отделении, как кукла-манекен для рекламы журнальных мод.

И Тайга уже открыла люк, чтобы прыгнуть вниз вместе с этим хламом, когда ее попросили придержать лошадей.

– Боюсь, мой Боливар не выдержит, э-э, такую длинную очередь, – пропела Тайга. Но рядом стоял только один Фью, и он оглянулся, чтобы разъяснить остальным инструментам своей жизнедеятельности:

– Не надо сегодня портить мне и так неудавшееся настроение. – И.

И Тайга воспользовалась этим настроением. Фью решил не спорить больше ни с теми, ни с остальными, и шагнул в пустоту, как человек уверенный в своем успехе, но не настолько, чтобы не испугаться, ибо:

– Парашюта внизу не было.

Он потрогал свой нос – к счастью был на месте, значит ничего не кажется, а эта Корреспондентка оказалась не глупее, чем он думал. Но в таком состоянии решать загадки Энигмы ему не нравилось. И он попытался зацепиться за мешок, валявшийся неподалеку. Получилось, но это был не еще один парашют, несмотря на то, что они полетели дальше вместе.

Это был Бутлеров, вошедший в состояние синдрома летаргической любви к Корреспондентке. И дело не в том, что у него не все шарики проверили при вступлении в контрразведчики, а просто:

– Или не видеть ее лучше, или наоборот не просто любить, но и, как написал Нарцисс:

– Наслаждаться.