Текст книги "Небо в алмазах"

Глава 19

– Давай вперед, – толкнула она его сапогом в жопу по лестнице.

– Что с нами будет, что с нами будет! – опять запричитал Ивановский.

– Передай слово другому сказала Серебряная Нога.

Я должна пересчитать всех по голосам.

– Она слепая, что ли? – спросила Щепка Бурова.

– Скорее всего, нет, но для полной идентификации её механизму нужен не только портрет, а и его озвучка, – сказал капитан.

– У тебя сильная логика, ты точно Врангель, – сказала Щепка.

– Да не!

– А ты подумай, подумай хорошенько, да согласись.

– Кто это сказал?

– Я и сказала, – улыбкой отдельной от лица, – прояснила ситуацию Р.

И.

И вбросив лестницу, осталась на берегу, а самолет – как им осталось только быть уверенными – сразу начал набирать высоту.

Медиум:

– Куда проситесь?

– Где полегче, сэр.

– Значит, в башибузуки, там делать ничего не надо.

– Это по мне.

– Меня же ж, милостивый государь, запишите в янычары.

– Почему?

– И знаете почему, что не хочу, чтобы меня, как тупую скотину гнали на врага железными прутьями.

– Думаете в янычарах, у вас хватит ума, подавать личный пример?

– Да, мин херц, даже оркестрантам.

– Надеюсь, они будут играть не Отбой!

– Они будут барабанить: Абет!

– Вот из ит?

– Вы никогда не слышали название маркитантской повозки?

– У нас нет этого, милейшая, пойдете пулеметчицей на тачанку?

– Спасибо, сэр, вот так-то бы и мне научиться:

– Вам с картофельным пюре котлетку, аль рыбкой управитесь?

– Уверен, через вашу сеть белые не прорвутся, получите пулемет, лошадь, телегу, и пять человек скотов.

– Один лишний, тижало будет.

– Потом используете его в качестве подсадной утки.

– Хорошо, я подумаю.

– Прежде чем думать при мне, всегда сначала раздевайтесь.

– Совсем?

– Пулеметные ленты можете не снимать, так мне будет понятней, чтобы вы кончали Сорбонну.

– Я не понимаю, откуда здесь Мирон? – прошептал капитан на ухо Кали, и почти сразу решил: – Мирон-то убежал сначала, а потом появился как из небытия, так бывает?

И уже хотел озвучить эту информацию всему, что можно назвать салоном в виде двух диванов по бортам и двух тоже мягких кресел: в хвосте и у кабины пилота, куда удалились Серебряная Нога, и:

– Не навсегда ли, к счастию?

Его мысли перебил Ивановский, прошептав после того, как заглянул через отсутствующую дверь в кабину пилотов:

– Там кресла от этого же спального гарнитура.

– Так бывает? – удивилась Щепка.

– Я не понимаю, что здесь удивительного? Жили на даче в Ялте, переехали в свой дом, купленный Че за продажу всей своей жизни оптом, он был уже меблирован, а эту подарил Кетчу для самолета, тоже, чай, самодельного, ибо:

– На мерседесовский мотор Че денег пожалел – решил дальше жить, как человек несвободный.

– Как?

– Как раб. Своих удовольствий с женским полом в виде его модельных копий Щепки и Кали.

– Я думаю, – сказал Буров, – он почти женился на этой Серебряной Ноге.

– Зачем? – удивился Ивановский.

– Их двое, а у РСН двенадцать метаморфоз, авось может представиться даже Кетрин Хепберн.

– Вы, чё там разбушевались, кролики? – пришел отзвук эха из пилотской кабины, щас приду, становитесь раком.

Наконец, капитан понял, что Кали ответила ему:

– Это не Мирон, – и заорал, как будто только что понял, как не понял Гаусс:

– Параллельные прямые могут пересечься, но всегда ли, – вот в чем вопрос?

Как догадаться, что: пересекутся раз – значит будет и второй?

Все замолчали, ожидая, кто первый скажет, что лучше:

– Живая Кали, или Мирон – не Мирон, а кто-то успел приспичить из банды Майера или Худа, или кто у них есть еще там:

– Странно, действительно, но все забыли, к кому у них там была такая большая очередь?

Но все единодушно решили:

– Только не к этой Серебряной Ноге.

Хотя никто еще не знал, что всех, кто ей не дал – она убивала. Делала ли так Медуза Горгона – неизвестно точно.

Наверное, Персей ее все-таки трахнул сначала, чтобы усыпить бдительность, а потом для аналогии и приличия придумали щит и меч.

– Вы думаете, от зеркала магия не отражается? – спросил Мирон, и все уставились на него, не понимая смысла, а только, желая убедиться:

– Ху из ит?

– Может это вообще говорящая мумия? – сказала неопределенно Щепка.

– Уколи его булавкой, проверим, не тряпочный ли, действительно? – сказал Ивановский.

– Ты ближе меня сидишь, сам уколи.

Наконец, Ивановский – после изображения для зрительного зала гримасы ужаса – опять загнул в кабину пилота.

– Трясет че-то, – сказал капитан, – трахаются?

– Думаю, это мне показалось, с неоднократными переменами цвета лица, – ответил вирусолог.

– Не думаю, что стоит сомневаться, – сказала Щепка с заднего сиденья, – для некоторых полет – это и есть секс.

– Почему?

– И знаете почему? Резиной пахнет.

– Да, я тоже думаю, что дым идет, – сказал капитан.

– Тоже захотелось? – Щепка толкнула его лапой в плечо. – Хочешь пройти в хвост?

– Ты думаешь, дорогая, он еще не отвалился? – тоже пошутил Буров.

Но Ивановский не дал им как следует договориться, и полностью рассеял дым сомнения:

– Там никого нет.

– Вот ду ю сей?

– Я только спросил: из нас хоть кто-то умеет летать на самолете?

– Летим – значит вышло, научились, – ответила уже раскрасневшаяся слегка Щепка.

– Вы не поняли, друзья мои, я уже, похоже, никогда не смогу открыть тот Вирус, от которого произошла жизнь на Земле, и значит, больше никто не узнает, как ее продолжить.

– Короче, Ивановский, – сказал кто-то, но в его ушах это точно откликнулось, как последнее слово. – Да, я согласен, капитан, ты и веди самолет, ибо на лбу у тебя написано:

– Врангель.

– Да бросьте вы эти шутки, – махнул рукой Буров. И добавил: – Сам веди, ты сидишь ближе.

Но Щепка решила выправить положение, встала, и как матрос на корабле: качающейся походкой двинулась к просвету, где должна находиться по определению кабина пилотов, или хотя бы одного из них. И только одна мысль ее тревожила:

– Неужели там нет никого, кроме Серебряной Ноги? – Ибо:

– Кто ее учил летать, неизвестно.

Она уже почти заглянула в их путеводительные документы, как Буров сказал:

– Серебряной Ноги там не может быть.

– Почему? – удивился Ивановский.

– Она не садилась в самолет, – был самоопределяющийся ответ.

– Я ее видел, – сказал капитан.

– Где, здесь?

– Да.

– Ну, это, – Щепка махнула рукой, – была только ее иллюзия.

– Так бывает? – спросил Ивановский.

– Если произвела до этого большое впечатление – почти всегда.

– Что всегда?

– Бывает кажется, что продолжает находиться.

– Я не верю, – сказал капитан, и отодвинув замешкавшуюся перед неизвестностью Щепку, шагнул в кабину так, как будто ее там не было.

И действительно споткнулся о чье-то тело.

– Кто это? – опешившая Щепка пыталась заглянуть через плечо Врангеля, как по интуиции она сама и настаивала.

– Скорее всего, пилот, но чем-то одурманенный, – ответил Буров.

– Я не понимаю, зачем тогда СН нас пугала разными разоблачениями? – спросил, пристроившийся в очередь вирусолог, если сама прыгнула с парашютом.

– Для того и пугают, мил человек ученый, чтобы довести до онемения, – ответила Кали.

– Не обращай внимания, – сказал Ивановский, находившийся в данный момент ближе всех к ней, – скорее всего, это говорит кто-то другой вместо нее, а мы слышим только эманацию.

– Так бывает?

– Да.

– С кем, на мышах проверяли?

– Так бывает в принципе со всеми, кто обладает – если так можно выразиться – даром смерти.

– Вот ду ю сей?

– Он имеет в виду, если даже кошка или собака умирают, их присутствие еще некоторое время остается реальным.

– Надеюсь, это не Мирон резюмировал? – спросил капитан.

– Нет, – ответил, стоящим последним в очереди в кабину пилотов Ивановский.

– Почему?

– И знаете почему? Я его выбросил за борт вниз головой. Не специально – так вышло.

Наконец, человек в кабине был опознан, и это был Кетч.

– Мы спасены, у нас есть пилот, надо только его откачать, – сказал радостно капитан, так как был убежден до глубины души:

– Рожденный побеждать на суше и на море – летать не пригоден абсолютно.

Будет только еще хуже: голова закружится, и вместо того, чтобы лететь против ветра – пойдет галсами, а то и вообще так испугается, что заорет, как перед кораблекрушением:

– Свистать всех наверх!

– Зачем, спрашивается?

– Дак, так дольше тонуть будем, – был естественный ответ.

– В принципе, играть придется серьезно, – сказала Щепка, – ибо нас трое на трое: покойников тоже трое:

– Мирон, Кали и вот Кетч еще.

– Нет, он кажется дышит, – сказала Щепка.

– Надо поцеловать его в губы, чтобы точно ожил, – сказал капитан.

– Ты на себе проверял?

– Если человек умер – его целуют в лоб, если наоборот, хочется поцеловать в губы – притворяется, – выдал вирусолог профессиональную тайну.

– Отвернитесь.

– Не знал, что ты такая, – сказал капитан.

– Какая?

– Стеснительная.

– Хорошо, я уже хотела его поцеловать, но ты меня оскорбил, капитан, поэтому не только никогда не будешь майором, но и вообще:

– Я целовать его не буду. Но так как, – продолжала она, – поцелуй уже заряжен, и, как говорится: не выплевывать же его!

Она прошла в салон и по ошибке, видимо, поцеловала Мирона, так как потом вцепилась в сидящую рядом с Мироном на диване, тоже как истукан, Кали.

Мирон к всеобщему удивлению испарился, как будто его здесь и не было, а был представлен своим соломенным чучелом, как резюмировал вирусолог Ивановский, обладавшим еще в древности способностями нечистой силы.

– Спасибо за разъяснение, – сказал капитан, а то мы уже подумали, что это чудо. И да, – добавил он, увидев, что Щепка вцепилась в Кали, как кролик во взрослую морковь: сожрать всю нет возможности, так хоть сосать буду вплоть до второго пришествия, – необходимо их разъединить, чтобы не превратились две в одного.

– Почему именно его? – не понял вирусолог.

– Я имел в виду: если два в одном, то это по определению уже монстр.

– Может быть, монстра?

– Не спорь по пустякам, прошу: проведи над ними какой-нибудь эксперимент.

– Ладно. Тут топор где-нибудь есть?

– Зачем?

– На случай, если опять сядем в тайге – пригодится. А сейчас применю его для разрубания их обоюдоострой туши на две полу-тушки. – И так и сделал.

– Одна у тебя вышла, как шарик, – сказал капитан.

– Кувырок, – резюмировал Ивановский. И добавил: – Вторая похожа на каланчу казанскую.

– Да, это более модельный образец.

– Не знаю только, – высказался напрямую ученый, – будут они помнить нас в виде своего прошлого или.

– Или?

– Или только меня одного, – закончил он.

– У тебя замашки капиталиста, – сказал капитан, – а мне кажется мы рулим на битву с революцией, и не знаю даже, не уверен, что удастся её победить.

К счастию, девушки веселились между собой, играя в ладоши друг другу.

– Авось, они нас не видят, – безнадежно спросил капитан.

– Да как же! – ответила одна, а другая подтвердила:

– Распределитесь равномерно по самолету, а то качает.

– Ладно, – сказал вирусолог, – я сяду в хвосте, и буду наблюдать за ними, а ты иди в кабину.

– Зачем?

– Зачем, я, или зачем ты?

– По очереди.

– Я хочу проверить: точно ли у них все дома, а ты присмотри за пилотом.

– Зачем, я не умею летать?

– Возможно, что он разучился еще больше, чем ты не умел.

– Давай лучше наоборот: я присмотрю за ними, а ты за самолетом.

– К сожалению, не могу, так как склонен к взаимодействию только с живой материей, а самолет, если и может поддастся управлению человеком, то только с помощью его разума, который я теряю при виде конструкторского хлама.

И самолет действительно завибрировал, как недовольный поросенок, которого не погладили любовно по спине.

– А скорее всего, – сказал капитан, – он хочет жрать, как не кормленная свинья.

– Надо проверить, есть ли в багажнике запасные канистры.

– Ты вот пока проверь, а я займусь рулевым управлением.

Буров вошел в кабину и ахнул:

– Что это за летчики, чуть что – за парашют!

– Видите ли, сэр, это не мой самолет, а в воровстве по сговору с вами я участвовать не намерен, – сказал летчик.

– Почему? – только и нашелся что спросить капитан.

– Не приучен с детства – не могу.

– А знаешь ли ты, мил человек, – намекнул ему капитан, – куда мы вообще летим?

– Куда? – спросил и сам же сразу ответил летчик: – В Америку, естественно!

– Для кого естественно, а для кого и наоборот: противоестественно. Кажется, я догадался, – добавил Буров, – ты думаешь, что ты Говард Хз.

– Кто же еще? Естественно.

– Нет, мил херц, ты Кетч, напарник Пита на перелете Ялта – Северный Полюс – Ванкувер.

– Нет.

– Почему?

– Я не чувствую себя русским.

– Если эта так, то зачем ты собрался прыгать вниз, где только медведь хозяин, ибо ничего, кроме тайги там нет? Ты-то, я надеюсь, капитально привык к цивилизации.

– Если человек любит прыгать с самолета – он не человек.

– Вот ду ю сей?

– Прошу прощенья, сэр, – сказал Кетч, – возможно я только хотел напомнить себе, что:

– Или не умею летать, так как не умел никогда, или эти способности кончились у самолета.

– Вы уже решили, что хотите выбрать?

– Вот теперь да, ибо всегда я сначала плохо думаю про себя, а только потом валю эти неспособности на его величество, самолет.

– Почему?

– Ибо только он самый красивый силуэт, который мне хочется и хочется трахнуть:

– Эх, раз, еще раз, еще много, много раз!

– Спасибо, что вы так думаете, – сказал капитан, – теперь, пожалуйста, напомните, что мы выбираем?

– Я посажу самолет на остатке его керосина, ибо в запасных бензобаках ничего нет.

– Почему?

– И знаете почему? Серебряная Нога и Мирон еще на земле сговорились победить нас в воздухе.

– Зачем?

– Хороший вопрос, но! Именно для того, чтобы не мучиться с нами на земле. Хотя с другой стороны, я тоже не думал, что мы начнем свой поход прямо здесь, в тайге.

– А ты где хотел?

– Думал начать с Америки.

– Ты, парень, сначала определись, кто ты? Кетч или Говард Хь.

– Теперь я точно знаю, что Говард Хю – прошу прощенья, оговорился – Говард Хь в Кремле, а я планирую атаковать Россию с Бэкхэнда.

– Из Америки?

– Или из Америки, или отсюда, из Тайги.

– Но через неожиданное направление?

– В этом вы правы, мы не пойдем тем путем, который нам приготовила Серебряная Нога и Мирон.

– Мы обогнем их через Северный Полюс, я правильно понял.

– Да, настолько верно, что, думаю, мы с вами, как говорится:

– Уже где-то встречались.

– Приятно узнать, что у тебя, мой друг, появились воспоминания, – сказал Буров, но чуть-чуть улыбнулся.

– Прошу прощенья, но, думаю, нам лучше познакомиться несколько раз.

– Ладно. Хотя я и не в курсе пока, как это лучше проинтегрировать.

Капитан вышел в полной неуверенности, что самолет пойдет на снижение, но едва не упал, и хорошо, что в обратную сторону, иначе хватило бы ума додуматься:

– Летчик пошел на Горку, за которой последует Мертвая Петля, для таких самолетов вряд ли вообще выполнимая.

– Простите, майор, – сказала Щепка, – вы проверили, куда он сажает нас?

– Нет.

– Так я и знала, что ошиблась: никогда ты не станешь майором.

– И знаете почему, ми-леди? Здесь командую я.

– Хорошо, я буду твоим комиссаром.

– Нет, нет, комиссаром буду я, – оторвалась от Ивановского на заднем сиденье Кали, – я комиссар от рождения.

– А я?

– Без А, пожалуйста.

– Хорошо, я буду твоим летописцем, милый.

– Я милый?

– А что?

– Без А, пожалуйста. Летописи уже пишет Че, загнанный в угол Фью-Черсом, оплатившим его долги наполовину.

– А на вторую, кто заплатит?

– Без А, пожалуйста, впрочем, вы заслужили то, чего просите, как сказала секретарша своему адвокату:

И Щепка поняла его интуитивно, а может и знала всю письмо-водительную литературу наизусть:

– Встала, нагнулась ликом к иллюминатору, и получила семь горячих оладьев личной преданности, да так, что на двух последних закричала, как дикий волк, поняв, что в лесу есть заблудившиеся ягнята, и надо их только найти, что является:

– Лишь делом техники.

– Мы садимся? – спросила она.

– Нет, милая, пока еще летчик только ищет место для посадки, и если, действительно, найдет:

– Точно сядем.

– Спасибо, дорогой, – и опять встала лицом к событию, которое, по ее мнению, разворачивалось под крылом самолета.

Самолет сел прямо перед Добровольческим батальоном, спрятанным в лесу, и с воздуха его не было видно.

Вместо того, чтобы по выходе из самолета гаркнуть:

– Здорово, молодцы! – обнаружив тени их лошадей в лесном массиве, – Врангель пошел пулемету на пригорке, Кали за ним с присказкой:

– Я умею стрелять из пулемета.

– Нельзя.

– Почему?

– И знаешь, почему, Ивановский, как ненасытный Вирус ухайдакает и мою Щепку.

– Твою? Ибо я думала, что всегда иду вне очереди.

– Да, – сказал Ивановский, – ты вне очереди, но только к своей Щепке. – И вознамерился завладеть вторым пулеметом.

Но его остановил летчик – кем бы он ни был:

– Я пойду.

– Како пойду! – передразнил его Ивановский, – ибо мы летать, кроме тебя не умеем.

– Это на каком вы промямлили, сэр, – даже остановился Кетч. А может и Говард Хю – в правде пока еще никто не разобрался.

По логике за второй пулемет таки прорвалась Щепка, и более того, со словами:

– Ты со мной, что ль? – обращенными неизвестно к кому, ибо Врангель, которым, наконец – хотя, может быть, и на некоторое только время – осознал капитан Буров, несмотря на то, что ему сие уже не раз пророчили, – ибо:

– Пророчеству кто верит-то?

Три самолета вышли над лесом.

Пулеметы заработали по очереди, чего, видимо, не ожидали в небе, и один самолет задымил.

– Но к несчастью, только на время, – как высказал капитан, а потом решил сыграть в ящик, но вместе с одной пулеметчицей. – Беги!

– Нет, мой милый, если я побегу, он – не имея уже неповрежденного рулевого управления – пойдет на тебя.

– Беги, я тебе сказал! Я не дам ему дотянуть до земли.

– Ошибается, у этих самолетов нижняя часть кабины вместе с мотором защищена бронированной пластиной. А в рожу ему попасть с такого расстояния не удастся, более того:

– У тебя нет прибора для установки упреждения угла его наклона.

– Какого?

– Ты не знаешь, под каким углом точно он идет на тебя.

– Относительно чего?

– Хоть неба, хоть земли – теперь между ними уже нет разницы.

– Уйди, я тебе сказал, ты мне мешаешь волноваться.

– Что-с?

– Я грю пляшут эти самолеты передо мной, как ноты до, ре, ми, фа, соль.

– Не волнуйся так, их только трое, один я возьму на себя, точнее, он уже взял меня на себя, твои два.

– Я до двух считать умею, но они прыгают на мушке, как комары, не способные определиться в своем жужжании.

– Ты такой придирчивый, с тобой будет трудно.

Самолет продолжал свое бездымное снижение, что Врангель высказал предубеждение:

– Он притворяется!

– Ты думаешь, это возможно? Но зачем?!

– Они думают, что наш Говард сможет взлететь и нарочно отвлекает внимание.

– Как?

– Мы не сможем за короткое время проанализировать всю возможность случайностей.

– На всех патронов не хватит?

– Как обычно, ибо они тяжелые, а кому их носить, так только положили для приличия несколько ящиков. Более того, надо сказать Ивановскому и Кали, чтобы не мудрствовали лукаво во время боя, а приперли сюда боезапас самолета.

– Поздно, милый, даже если там были патроны – теперь они уже в воздухе.

И действительно, их самолет начал медленно набирать высоту, и более того, так медленно, что можно было сомневаться:

Глава 20

– Дотянет ли до верхушек дерев, когда они приблизятся вплотную.

– Ну, дуролом, ну, дуролом! – запричитала Щепка.

– Кто?

– Кали, заставила летчика взлететь, а у него, да, патроны, может быть, и есть, но нет того, к чему они приспичены, пулемета.

– Кидаться будут.

– Патронами?

– Связать их в пачку, поджечь фитиль, приравнять скорости с самолетом того, кто против нас воюет, скорее всего, Серебряная Нога, – и:

– Набросить петлю на крыло.

– На крыло?

– В том смысле, если не получится сразу на пропеллер.

Буров задумался. И резюмировал:

– Долгая история, нас к тому счастливому моменту уже прикончат.

Две очереди прошли параллельно, одна справа от капитана, другая между ними.

– В меня не попали, – сказала Щепка.

– Почему?

– Я думаю, нарочно, пугают.

– Зачем, чтобы мы убежали?

– Да, им важно, куда мы покатим свои колеса.

– Тебе такое место известно?

– Надо подумать, ибо в принципе бежать некуда, самолет улетел – точнее, пока еще летит – а больше у меня здесь знакомых нет.

Теперь две очереди прошли наоборот: слева от Щепки и посередине.

– Третий раз они попадут, или оба фонтана песчаных брызг пропляшут между нами.

– Лучше пусть убьют.

– Да? Почему? Ты думаешь, две очереди параллельно между нами будут символизировать уже совсем непреодолимую преграду?

– Она всегда существовала.

– Я не замечала.

– Забудь, что было в самолете.

– Не могу, ибо после такого – я могу не только кидать Шекспира на бумагу, но и сама шлепать нечто похожее, правда, без временных усложнений.

И знаешь, вот подпиши, на случай, если нас сегодня не убьют.

– Что это, брачное обязательство?

– Пока что я даю тебе испытательный срок, и буду поэтому твоим:

– Комиссаром.

– Ты что-то спутала, леди, здесь это не только не покупается, но и не продается.

– Хорошо, я не только не буду с вами спорить никогда, но не буду даже сейчас, перед смертью выражать сомнение в твоей неразборчивости.

– И?

– Я буду поручиком ваших личных поручений.

– Вы имеете в виду: чай, кофе, квас?

– Я достану вам даже пиво, Дом Периньон, и коньяк Камю.

– Этого нет?

– Кого его?

– Забыл, как назло, что лучше всего попросить перед смертью.

– Хлеба с салом?

– Ну вы скажете! Ибо помирать – так с музыкой!

– Скажите, что вы предпочитаете слушать в этом месяце – я спою.

– Да, мою любимую.

– Ария Смита из оперы Пертская Красавица!

– Наверное, вы подслушали во сне, когда я спал в самолете?

– Нет, милый, но у меня есть канал связи с тобой.

– И это?

– Помню тебя перед боем, в дыме разрывов гранат, платье твое голубое, голос, улыбочку взгляд.

– Много улыбок на свете, много чарующих глаз, только такие как эти в жизни встречаются раз.

Два самолета пошли на новый круг, а третий решил разыграть эту трагедию всерьез.

– Мы не успеем убежать?

– Это вопрос?

– Даже не знаю, скорее предложение, з-э, остаться.

– Ты права, мы не можем его сбить, из-за бронированной пластины, которую ты напророчила.

– Так ты думаешь, если бы не я, этот самолет развалится на части?

– Пока еще точно я ничего не решил.

– Вот, значит, такие между нами теперь будут взаимо-отношения? Ладно, и знаешь, что я скажу тебе на прощанье? Только:

– Спасибо, – и она встала во весь свой богатырский с точки зрения муравьев этого подземелья, вырытого до, и даже выше пояса пулеметчика, – рост, увиденный летчиком самолета уже без пулеметных лент, а только с мыслью:

– Или я – или она!

Хотя каким образом, дальше мысль не работала, но почему-то умирать вместе не хотелось, – ибо:

– Какие похороны без любви, – так только профанация дальнейшей жизни.

Лицо летчика становилось всё знакомее и знакомее.

– Кажется, я его знаю! – сказала Щепка.

– Всё равно уже бесполезно, – сказал Врангель, – у него заклинило рули, он не сможет даже при большом желании изменить цель.

– Может быть, как-то всё-таки можно?

– Как?

– Я придумаю, если ты придумаешь, как передать ему эту информацию.

– Не будет слушать.

– Почему?

– Потому что он получает информацию с другой стороны, от Фью-Черса.

– Неужели никак нельзя ее изменить, или хотя обмануть этого ирода?

– Надо знать его имя, чтобы обмануть хомо сапиенса хотя бы на время, – сказал Врангель.

– Это Пит.

– Теперь я понял, он продался Фью в обмен на обещание пустить когда-нибудь на Северный Полюс.

– Зачем все так туда рвутся?

– Там есть Тоннель для того, чтобы уйти от катастрофы, которая скоро произойдет на Земле, – сказал Врангель.

– Ты можешь пообещать ему эту возможность?

– Прямо сейчас?

– Думаю, сейчас самое время.

– Хорошо, более того, кажется, сбывается.

И они увидели, что самолет Кетча, про которого они забыли на некоторое время, уже давно поднялся над лесом и сейчас шел в хвосте пикирующего на них бомбардировщика.

– Я уже готова бросить связку гранат, сделанных из пулеметных патронов, – сказала Кали Кетчу.

– Давай, пожалуй.

– Пожалуй? Что значит, пожалуй?

– Теперь уже, пожалуйста!

Первая связка ударилась в хвост и не взорвалась. Вторая тоже упала вниз.

– Что они делают? – спросила Щепка Врангеля.

– Что-то задумали, но пока не пойму, что, – ответил командарм.

Наконец третья граната попала внутрь пикирующего бомбардировщика. Пит как раз пошел, а точнее – карабкался к хвосту, чтобы найти там коробку сигар, недавно выскользнувшую из его хотя и не дрожащих сами по себе, но с учетом вибрации самолета:

– Да, – руки дергались, переполненные до краев электрическим магнетизмом.

Он даже подумал, что где-то замкнуло контакты, но это плясала уже влетевшая внутрь хвоста самодельна граната, изготовленная Кали по рекомендациям Кетча из остатков патронов и по необходимости отсутствия пулемета в их самолете.

Пит даже забыл, успел ли цапнуть золотую с красными буквами коробку Гаваны, когда хвост, как пластилиновый покинул место своего постоянного жительства, и очевидно:

– Навсегда.

Очень печально. И Пит, конечно, стал бы думать, как быть, прежде чем покинуть самолет, когда у него нет даже хвоста, но только не в этом случае, ибо сразу сорвался вниз, как альпинист со скалы, но на несколько секунд задержался, как будто куст, росший на краю этой пропасти протянул ему лапу.

– Только бы не с целью, – решил Пит, – возьми, друг, и меня с собой.

Как будто не дне пропасти есть что делать? Не знаю.

К сожалению, так и не удалось узнать, кто подал ему эту спасительную лапу, но самолет Кетча уже оказался как раз под ним, и Кали открыла калитку – верхнее небьющееся стекло, изогнутое, как Купол Собора Парижского Богоматери именно для того, чтобы положительная энергия на нем задерживалась, а отрицательная – нет, не могла быть приспичена даже горгульями, укрывающимися под карнизом и в щелях. Несмотря на то, что засомневавшийся Ван Гог убрал их видимые части с полотна жизни. – Но:

– Жизнь – это всё ли, что бывает?

Поэтому, да, Пит упал почти на колени Кали, но одна нога его ими – горгульями – была удержана снаружи на случай:

– Авось еще удастся его вытянуть – и пусть даже на небо – только бы не оставался на земле.

– Ты чё испугался? – отряхнув с себя обломки его самолета, спросила Кали, – мы не такие, сразу дичь не едим, а сперва её ощипываем на земле.

– Я не хочу возвращаться на землю в чужом самолете. Пустите.

– Что вы хотите?

– Выпрыгните, пожалуйста, с парашютами, а я приведу этот самолет к своим, как трофей.

– Вас научили такой наглости, сэр, или от природы любите зазнайство? – спросил Кетч, как будто это был не Пит, а его зомбированная эманация.

– Напрасно вы меня не послушали, – сказал Пит, – я все равно сбегу.

– Это не он, – сказал Кетч.

– Нет, мой милый, – ответила Кали, – это как раз он, но уже находящийся под куполом вездесущих Горгулий, прибывших сюда вместе с Некоторыми – в частности, с Фью в данном случае – с Ориона.

– Майер тоже оттуда, – оказался разговорчивым в этом отношении Пит.

– Неужели вы на самом деле думаете, что взяли нас в плен?

– Не совсем, – признался Пит, – но как только эта территория будет нашей, считайте, что можете обратиться ко мне за помощью по знакомству.

– Мы еще не успели вам представиться.

– Да мы уже привыкли, что люди мало разговаривают с нами, поэтому всё просто:

– Их знали прямо в лицо!

– Только в лицо? – удивился даже Кали.

– Да, свои у нас фотографируются в красной зоне.

– Остальные в белой?

– Нет, они являются во всей своей красе, одетые во все цвета радуги.

– Значит, – понял Кетч, – в красной зоне – люди только черно-белые?

– Вы очень умны, сэр.

– Мы его сбили! – воскликнула радостно Щепка.

– Это вопрос? – Врангель все еще приглядывался в смотровую щель.

Щепка неожиданно опустила пулеметную ленту, которую растянула шире плеч, как радостное напоминание о победе.

– Что?

– Он летит на нас, не сворачивая!

– Да, как живой: летчика уже в нем лет, но самолет считает, что он сам:

– Истребитель.

– Только не дает пулеметные очереди.

Но в этом время два пулемета под крыльями засветились бесцветными, как молния, зигзагами.

– Беги! – закричал Врангель.

– Я не успею, сэр.

– Я тоже.

Но пулеметные очереди самолета с отрубленным хвостом зарылись в бруствер перед пулеметами. Кетч, не видя другого выхода, уже шел на таран этого, покинутого всеми, и Питом в том числе, самолета. Хотя вряд ли кто там был, кроме него. Но оказалось, что был, ибо:

– Раз, два, три, четыре! – радостно насчитала Щепка с земли парашютистов после того, как оба самолета после столкновения дымящими обломками повалились на землю.

– К сожалению, один лишний, – сказал Врангель.

– Вы ранены, сэр?

– Нет.

– Разрешите, я перевяжу, у вас не хватает части руки, или, по крайней мере, из нее всё равно течет кровь.

– Надеюсь не ручьем?

– Вы совершенно не заботитесь о себе.

– У меня много крови.

– Хорошо будет вашей жене.

– Почему, не совсем понял?

– Ну, например, если она вампир, кровь ей покупать не придется.

– Логично. Но, надеюсь, бог меня милует, и Леди Батори не придет ко мне свататься.

– Обычно бывает наоборот: вы сватаетесь к девушке, а после свадьбы из нее вырастает вампир.

– Неужели можно притвориться до такой степени, что сразу нельзя разглядеть кровопийцу? – генерал улыбнулся.

– Все мы люди, а человеку это свойственно, – сказала поэтесса.

– Что, именно, леди?

– Глядеть на недостатки сквозь пальцы.

– Но.

– Что?

– Я еще ни в кого не влюбился.

– Простите, сэр, но мне кажется, это оскорбление.

– Хорошо, хорошо, но я еще не решил.

– Это после того, как я за вами таскалась по гарнизонам? И вы до сих пор не поняли, что я люблю вас?

– Этому я, пожалуй, верю.

– Вы не верите себе? Понятно. Вам доверили всю Добровольческую Армию, может быть, это миллионы, или хотя бы десятки тысяч отборных головорезов с погонами бывшей царской армии. Сотни тысяч, и всё:

– Офицеры, офицеры, офицеры!

Я могла бы выбрать себе любого, пяток, десяток, сотню, другую, две-три сотни сынов собачьих, да больше! И намного. Тем не менее, я обречена любить только тебя, черного, как Черный Принц, влюбленного в себя Абармота.

Она горько заплакала и до такой степени, что оба они увидели летящий прямо на них большой горящий обломок самолета только тогда, когда бежать было слишком поздно.

– Ты можешь доказать свою любовь? – спросил Врангель.

– По крайней мере, я готова, – ответила благородная Щепка.

– Тогда, если я скажу: прыгай! – Обязательно поинтересуйся:

– На сколько высоко?

– Теперь вот как раз время уже совсем не задавать вопросы, а только:

– Прыгай!

И они оба прыгнули, но именно обоюдоостро:

– В окоп, где до этого развлекались стрельбой по самолетам.

И хорошо, что в ее – его был дальше справа, и они не могли успеть допрыгнуть до него, но здесь повезло:

– Обломок был настроен выше. Чуть, но выше самой земли.