Текст книги "Не время умирать"

Глава 4
Динамит

Рейла тянулась на юг.

Рельсы пронзали развалины небольших станций, тянулись вдоль безымянных, разрушенных до щебенки полустанков, расходились во все стороны на заросших старым лесом сортировочных узлах, потом снова собирались в две проржавевшие нитки и уходили в дождливое серое марево, к мутному от постоянной мороси горизонту. Зима в этих широтах оказалась теплой, но противной.

С низкого неба постоянно сопливил мелкий дождь, пропитывавший все вокруг – от картона ящиков с лекарством и одежды до хвороста и прошлогодней травы под насыпями. Первые дни беглецы промокали насквозь, а упаковка ящиков с вакциной начала расползаться от всепроникающей сырости, но Книжник сообразил, как организовать навес из пластика, и дальше тележка катилась, хлопая на ветру «дверями» импровизированной кабины.

Дорога казалась бесконечной. Многие ветки Рейлы оказались разобраны – даже бетонные шпалы местные растащили на какие-то свои надобности лет пятьдесят назад, а деревянные давно сгорели в печах и кострах холодными зимами.

Кое-какие участки путей напрочь забросили, и заросли на междупутье давно превратились в густой лес, уничтоживший Рейлу навсегда. Находить все еще пригодные для проезда куски дороги становилось все более и более трудной задачей. Но Книжник и не думал бросать дрезину, хотя им уже несколько раз приходилось возвращаться на узловые станции и искать другую колею.

Передвигаться они старались ночью, и в этом здорово выручала фара, приделанная к дрезине умельцами в Вайсвилле. Не то чтобы местность, по которой они двигались, оказалась густонаселенной, но и безлюдной она не была. Любая встреча со здешними челами могла оказаться не просто неприятной – роковой. Беглецы казались лакомой добычей и, если честно, ею и были.

Маленькие городки и селения, в которых и до катастрофы едва насчитывалась тысяча жителей с детьми и приезжими, давно обветшали и обезлюдели совершенно. Люди из них ушли – их оказалось недостаточно, чтобы противостоять многочисленным мобильным бандам, которые в первые годы после Дня Смерти орудовали здесь без счету. Выжить в одиночку в новом мире не мог никто, и десятки тысяч мелких поселений опустели. Наступавшая со всех сторон дикая природа сжевала остатки строений, поглотила деревянные дома, скрыла под пышным зеленым ковром остатки дорог и улиц. Племена предпочли уйти в большие города, которые даже после прихода в упадок давали крышу над головой и защиту от непогоды. Закон обязывал выживших держаться вместе, и это был мудрый Закон.

Но все же челов можно было встретить и в этих местах, и Книжник старался избегать таких встреч. Группы охотников, вышедших на заготовку мяса, сборщики ягод и трав, рыбаки, добывавшие рыбу в многочисленных реках и озерах, оставляли свои следы на тропах, полянах и в разрушенных домах, выбранных для ночлега.

Тим то и дело натыкался то на холодное кострище, пахнущее аммиачными испарениями, то на следы топоров среди сухостоя, то на мусор, оставшийся после ночевки на старой платформе возле Рейлы. Иногда попадались стреляные гильзы, реже – обглоданные зверьем остатки человеческих тел, изгвазданные бурым тряпки и вымытые зимними дождями до сахарной белизны кости.

Но, если говорить честно, в ста милях к югу от Стейшена начались земли, свободные от челов. Атлас Книжника указывал на то, что до ближайшего большого города, а значит, и до мест обитания какого-нибудь племени, почти 400 миль, а 400 миль на ручной тяге, да еще и с постоянными поисками пригодной для передвижения ветки Рейлы – очень длинный путь.

С каждой милей гребная тележка уходила все дальше от Горячих Земель. Они остались на востоке, слева от выбранного Книжником направления. Иногда в ветреные дни небо над ними окрашивалось рыжей пылью, через которую красным шаром светило восходящее солнце. И тогда Тим вспоминал.

На востоке, за мертвой пустыней, за рухнувшим в каньон мостом Хай-Бридж, лежал Вайсвилль. По дну ущелья, омывая остатки разрушенного моста, катила свои ядовитые воды в Оушен бурная и широкая Гранд-Ривер, забрасывая радиоактивным илом город, навеки уснувший в ее устье.

Стефан как-то рассказывал Тиму, что Вайсвилль дважды отправлял разведчиков к развалинам атомной станции, и оба раза вести с места аварии оказывались неутешительными. Рыжий лес, диковинные звери и травы, которых больше нигде не встретишь, камни, испускающие странное бледное свечение, отравленные воды Греат-Лэке, на берегу которого стояла Нюклеа. Дыхание в тех местах оставалось таким же сильным, как и сто лет назад, и если Горячие Земли нынче можно было пересечь в легком защитном костюме, то зайти в таком же костюме на руины станции означало верную встречу с Беспощадным.

По дороге на юг Дыхание уже не ощущалось. К счастью, в день взрыва Нюклеа ветер дул в другую сторону. И поэтому Книжник решил двигаться именно на юг, хотя между ними и Ойлбэем лежали сотни миль нелегкого пути через Великие Пустоши и хребет Скайскрепер.

За неполные сто лет природа вернула себе прежнюю власть над землями, некогда захваченными людьми, и сделала это так легко, будто бы человечества никогда и не было. Здесь в изобилии водилась дичь, здесь среди высокой травы паслись табуны одичавших лошадей и бродили заросшие шерстью стада быков. Вольфодоги редко выбирались на открытые пространства, зато койотов Книжник видел почти каждый день.

Чем дальше на юг они продвигались, тем меньше Книжник опасался погони, но более опытный в делах охоты и преследования Бегун быстро объяснил ему, что расслабляться не стоит. Можно замести следы на время, можно пустить погоню по ложному пути – именно это они и сделали, покидая Стейшен, но если кто-то очень хочет тебя найти, то он обязательно придумает, как это сделать. Челы не летают, а на земле всегда остаются следы. Выследить их и догнать – дело времени и желания, не более.

Места для стоянок Бегун выбирал уединенные, приказал не оставлять после ночевок мусор, даже справлять большую нужду они старались не возле колеи или бивака, так как хороший следопыт ищет и такие отметки.

Радовало то, что дичь в этих местах водилась в изобилии, и они практически не тратили время на охоту. Не было ни хлеба, ни муки, но мясо готовили каждый день, отпаивали Сибиллу мясным бульоном и настоями трав, полученными от знахарки. Сибилла все еще была слаба, и лучше ей не делалось, как Бегун ни старался за ней присматривать. Казалось, малыш высасывает из нее все силы вместе с молоком.

Первые дни Книжник буквально валился с ног после целого дня на рычагах, и вождь, видя, что помощи от Тима не дождешься, взял все бытовые заботы на себя, а, как известно, если кто-то на себя что-то взял добровольно, то дальше ему это и тащить. Книжник, конечно, включался в работу, когда мог, но мог он далеко не всегда.

Когда бесконечные прерии сменились пустынным каменистым пейзажем предгорий и Рейла принялась плавно изгибаться среди скал, начались изнурительные затяжные подъемы. Сначала они были невидимы для глаз, просто качать рычаг становилось все тяжелее и тяжелее, но когда Рейла прижалась к скалам, Книжник понял, что до сих пор их путешествие было прогулкой. Дальше рельсы пролегали по склонам невысоких гор, но чем ближе они подходили к Скайскреперу, тем круче, извилистей и сложнее становился серпантин.

Сибилла или спала, скрывшись под пластиковым навесом, или сидела в своем «гнезде», не выпуская ребенка из рук. С Книжником она разговаривать не хотела, отворачивалась от него, делала вид, что не замечает его присутствия, зато к Бегуну благоволила, разговаривала с ним, улыбалась и даже иногда давала подержать ребенка.

Утром шестого дня пути Бегун проснулся вялым, его трясло, как от лихорадки, глаза слезились, и он постоянно сплевывал кровью. Книжник решил, не дожидаясь начала трансформации, сделать вождю очередную инъекцию – и сделал. К вечеру тот снова бегал живчиком, но практически весь день Тим качал рычаг в одиночестве и едва дотянул до привала.

От хорошего питания и постоянной физической нагрузки Книжник перестал выглядеть задохликом, раздался в плечах и больше не сутулился – атлет, да и только! Новоприобретенная физическая сила не избавляла Тима от усталости, просто теперь он начинал мечтать о самоубийстве не в середине дня, а ближе к привалу. Монотонная работа отупляла его, но переложить ее на кого-нибудь возможности не было, и Тим, словно машина, качал рычаг с утра и до вечера, с перерывом на дневной перекус.

На десятый день пути они выехали на плоскогорье – равнину из красного камня и песка, обросшую мясистыми кактусами и какими-то колючими кустами. Кактусы Тим видел впервые в жизни, но много о них читал, поэтому удивился не так, как Бегун, который долго ходил от одного массивного стебля к другому и фыркал от восторга, трогая колючки.

Даже Сибилла проявила интерес к незнакомым растениям и необычному пейзажу, но ее больше поразил громадный Скайскрепер, занимающий весь горизонт – от края до края. Им предстояло преодолеть его: подняться на три тысячи футов вверх по склону, проехать через пробитый в скалах тоннель и выбраться наружу уже на другой стороне хребта, в 75 милях от Ойлбэя.

Если двигаться по берегу залива на восток еще сто пятьдесят миль, то можно в конце концов добраться до Рокэвея. А уже оттуда рукой подать до Рокбриджа, в котором, если верить слухам неизвестно какой давности, до сих пор стоит целая и невредимая огромная плотина, соединяющая берега Большого Каньона. Дальше путь лежал на север – 300 миль до Вайсвилля по восточному побережью.

Автомобильный атлас может быть очень полезен, если попадется на глаза тому, кто умеет его читать, но у карт, которым почти сто лет, есть один недостаток – они врут от старости.

Книжник надеялся, что основные ориентиры все еще можно найти и города никуда не делись, разве что обезлюдели. Вот только можно ли проехать по дорогам, обозначенным на пожелтевшем от времени картоне? Сохранились ли узловые станции, не скрылись ли подъездные пути под обломками рухнувших вокзалов? Не завалило ли тоннели, не превратились ли подземные галереи в полноводные реки, несущие темные воды в вечном мраке? Получить ответы на все вопросы можно было лишь одним способом: добраться и посмотреть своими глазами.

Книжник представил себе, как они забираются на три тысячи футов по горному серпантину и упираются в заваленный тоннель, и ему поплохело. Но другого пути попасть на побережье у них не было, и пришлось двигаться вперед на авось.

Вечером они нашли себе пристанище в чудом уцелевшем пакгаузе на небольшой станции. Вернее в той части пакгауза, которая пережила здешний климат – жаркое сухое лето и снежные ветреные зимы. Незадолго до привала Бегун застрелил здоровущего коричневого кролика, стоявшего столбом прямо у насыпи, – длинноухого сгубило любопытство. Но похлебка из любопытного рэббита получается не хуже, чем из осторожного, в чем Книжник убедился уже после заката солнца.

После ужина Сибилла кормила бэбика. Малыша пучило, он хныкал, точно котенок, но после нескольких капель знахарского отвара ребенок умолк и заснул, намертво присосавшись к материнскому соску. Бегун отнес жрице горячую воду для травяного чая и вернулся к костру, возле которого Книжник возился с атласом.

– Пройтись не хочешь? – спросил он. – Похоже, здесь со Дня Смерти никого не было… Я заглянул в контору, там парочка мертвяков до сих пор лежит. Может, и склады не грабили?

У Книжника ломило натруженную спину и ноги, шастать по пакгаузам хотелось, как умереть, но он встал и со вздохом взял автомат.

Бегун говорил дело. На складах можно было найти ништяки, даже если здесь когда-то и побывали мародеры. А ништяки всегда могут пригодиться. Ими рассчитываться удобнее, чем тубами с вакциной.

– Вот и отлично, – обрадовался Бегун вскакивая. – Погоди, я Сибиллу предупрежу, что мы уходим. Чтоб была настороже…

Книжник посмотрел, как вождь бодро ковыляет по платформе пакгауза. Он почти оправился от ушибов, но все еще слегка приволакивал левую ногу, и Книжник невольно вспомнил давно ушедшего на встречу с Беспощадным Ковылялу. Но, несмотря на боль от травмы, Бегун двигался гораздо быстрее покойника. Не всякий здоровый мог так шустро перемещаться.

Жрицу с ребенком они устроили под сохранившейся частью крыши, там, где можно было хоть как-то спастись от постоянно дующего западного ветра. Он так свистел в стропилах, что даже у Книжника разболелась голова, но при этом его порывы несли тепло, а не промозглую сырость, к которой они привыкли по дороге на юг.

Днем становилось жарко, а ближе к ночи начинало холодать, и тогда ветер стихал, отправляясь на боковую. Небо становилось прозрачным, расцветало огромными яркими звездами, с невообразимой высоты спускался мороз, да такой сильный, что вывешенные на просушку с утра тряпки-пеленки ломались и хрустели.

Спасаться от мороза приходилось старым охотничьим способом: спальное место накрывали пластиковым навесом с гребной тележки, под ним зажигалась лучина, и через некоторое время в «палатке» становилось жарко, как летом, хоть раздевайся догола.

Судя по тому, что от дыхания Тима еще до заката начал клубиться парок, нынешняя ночь обещала быть морозной. Завтра, когда они поднимутся выше, станет еще холоднее. Только бы тоннель уцелел! Через горы можно было перебраться по шоссе, обозначенное на картах, но без лошадей и ган-каров перевезти груз было совершенно нереально.

– Пошли… – сказал Тим, дождавшись, пока вождь вернется.

Бегун потер ладони и поежился.

– В Парке вроде холоднее, но здесь пробирает просто до костей! – пожаловался он. – Давай-ка оттуда начнем!

Он показал рукой на противоположную сторону путей.

Книжник кивнул.

Все съедобное здесь давно съели местные животные. Прогрызенные мешки опустели, и от времени истлела даже джутовая ткань. Мыши и крысы, обитавшие на складах, явно посчитали картон съедобным, поэтому от него остались только мелкие ошметки, вросшие в пол. Кое-где и безжизненный бетон покрылся слоем земли и мха, порос травой. Местами сквозь камень проросли деревья, их кроны торчали над крышами приземистого здания на десятки футов.

Книжник светил фонариком, Бегун шел рядом, с автоматом наизготовку.

– Прикинь, Червь, похоже, мы тут первые… Никого. Прям со Дня Смерти!

Вождь пошевелил ногой кучу мусора на полу, отбросил в сторону смятую жестянку.

– Как сам думаешь?

– Не знаю, – отозвался Тим. – Похоже, что так. А может, и нет… Но тут точно давно никто не появлялся. Нет следов…

Он повел фонариком из стороны в сторону.

Клочья толстого пластика на остатках деревянных паллет. Вместо дерева гниль и труха. Когда-то вдоль стены стоял груз, скорее всего – съедобный. Но его съели не люди – местное зверье. Конечно, за столько лет разрухи следы могли не сохраниться, но если бы это место грабили, то Книжник бы заметил.

Они прошли дальше.

Та же картина – тлен и разложение. Ничего.

– Зря тратим время, Бегун, – сказал Тим. – Нихрена тут нет. А если и было, то сплыло. Пошли спать, у меня уже ноги не ходят.

Он направил фонарик в дальний угол пакгауза, и луч выхватил из темноты остатки металлической сетки, висящей клочьями на покосившихся столбах. Сам Книжник и днем видел плоховато, зато вождь на зрение не жаловался.

– Погоди-ка, – Бегун прищурился. – Дай поглядеть…

За остатками загородки стояли металлические ящики.

– Ты смотри! – удивился Бегун. – Целые!

Ящики, конечно, только выглядели целыми. Краска с них отшелушилась, ржавчина проела дыры везде, где смогла, но они все еще сохраняли форму. И в них что-то было…

– Ты осторожнее… – Тим не успел договорить, как Бегун подорвал крышку на верхнем ящике и застыл в недоумении, глядя на толстый слой коричневой бумаги, которая выглядела, как новая.

– Так, – сказал Книжник, роясь в памяти.

Он явно где-то видел что-то подобное. Не в жизни – на картинке. Читал. Он даже вспомнил, что такую бумагу называют вощеной. Она скользкая на ощупь.

– Подвинься.

Плотная бумага скользила между пальцами, словно жиром намазанная.

Книжник аккуратно отвернул ее края и раскрыл содержимое ящика.

Темно-коричневые бруски были аккуратно уложены рядами. Тим прикинул количество, попробовал ящик на вес.

– Неплохо, – сказал он вслух.

Он еще не придумал, зачем ему нужна находка, но, если исходить из опыта, любой ништяк рано или поздно может кому-то пригодиться. Этот пригодится точно.

– Это что за фигня? – спросил Бегун за его спиной.

– Взрывчатка. – Книжник вручил ему один брусок и объяснил: – Думаю, для строительства тоннелей. Взрывали скалы, когда не могли обойти. Везли, наверное, туда, наверх, но не довезли. Здесь сгрузили, и все…

– Ух, ты! Да ее тут до хрена!

– Чего радуешься? Для того чтобы ее взорвать, нужен отдельный взрыватель, как в гранате. А так… Ты ее можешь хоть жевать, ничего не случится.

Бегун огорчился.

– Жевать? Не… Жевать я ее не буду! Ты что-нибудь придумаешь.

– Надо посмотреть, тут должны быть детонаторы… – Книжник огляделся. – Да не в этом ящике, вождь! Отдельно!

И детонаторы нашлись.

Они лежали в той же развалившейся загородке в небольшой металлической коробке, которая когда-то была зеленой. Крышку Бегун едва сорвал, края за столько лет приросли и проржавели, но детонаторы, завернутые в такую же коричневую плотную бумагу, сохранились превосходно.

– Остается придумать, что со всем этим добром делать… – пробормотал Тим и посмотрел на вождя. – Я бы предпочел ящик с какими-нибудь консервами.

– Ну и дурак, – сразу же отозвался Бегун. – Консервами уже давно можно только травануться. А взрывчатка – штука нужная. Тот, у кого такой ништяк, всегда будет иметь, что пожрать и что выпить. Это как с пистолетом. Вот, положим, у тебя еда, а у меня пистолет. Как ты думаешь, кто из нас будет сыт?

Тим хмыкнул.

– И не хмыкай, – сказал вождь. – Я буду сыт, а ты, если не отдашь мне еду, будешь мертв. Умный ты чел, Книжный Червь, а такие вещи не сечешь.

– Слушай, философ, называй меня Книжник, – повторил Тим в который раз, но Бегун только хмыкнул в ответ, правда, на этот раз без особой злобы или иронии.

– А я не философ, – сказал вождь и почесал в затылке. Видно было, что он думает о своем. – Нихера не знаю, кто это такой, но я – это точно не он.

Бегун прищурился, наклонил голову – видно было, что он что-то прикидывает.

– На тележку все не влезет… – наконец выдал он. – Но пару ящиков – сможем рассовать по щелям! Точно знаешь, как эту херню взорвать?

Книжник кивнул и встал, отряхивая колени.

– Ты только учти, Бегун, что если в ящик попадет пуля, то к Беспощадному мы долетим кусочками, – сообщил он спокойно. – Я не уверен, что хочу ехать верхом на бомбе…

– Не хочешь, а придется! – вождь попытался поднять ящик и тут же опустил, покряхтывая и кривя одну сторону рта. – Тяжеленный, блядь… Ты же помнишь еще законы Парка? Про то, что ни один ништяк лишним не бывает? Так ото ж… Про пулю – это же ты пошутил?

Тим покачал головой.

– Нет. Я не пошутил. Конечно, это все чисто теоретически…

– Чего? – переспросил Бегун. – Теори… теоре… Это еще как?

Книжник вздохнул и пояснил:

– Теоретически, вождь, это значит, что я читал про такие ништяки, но никогда еще ими не пользовался. А практически: темный ты… как медвежья жопа.

– То есть ты всех премудростей набрался из своих книг?

– Точно, – съязвил Тим. – Из тех самых книг, что годны только на растопку или на подтирку. В них, Бегун, как теперь выясняется, есть масса полезных вещей. В том числе и о том, как взорвать взрывчатку…

– Ну, – согласился вождь, задумчиво потирая затылок, – у меня возможности читать не было, я охотиться учился. Тоже, надо сказать, полезная штука. Ты вот мясо жрал?

– Жрал. Только редко.

– А я это мясо приносил. И без меня ты бы его не жрал совсем – ни редко, ни часто. Но некоторые книги тоже несут пользу, я ж не спорю! Некоторые – несут, а некоторые – не несут.

– Так ты ж никаких не читал! И не пытался даже!

– Да! И заметь, до сих пор жив и здоров. Все, закончили трындеть! Берись за ящик с той стороны, умник, и понесли!

Книжник вздохнул и взялся за свой угол.

Они приволокли взрывчатку к дрезине.

– Все, – Бегун вытер со лба пот. – Вали спать, я тут сам разберусь… И подежурю пока. Как станет невмоготу – разбужу.

– Спасибо, – пробормотал Книжник и побрел к пластиковому навесу, под которым крошечным огоньком тлел самодельный светильник. – А то я действительно никакой.

Жрица не спала – качала бэбика. Малыш хныкал и урчал животиком, да так громко, что Книжник услышал его еще до того, как поднял полог. Под навесом оказалось настолько тепло, что впору было снять ботинки, куртку и в таком виде лезть в мешок, но некоторые вещи Белка вбила в Тима навсегда: ты должен суметь бежать, как только откроешь глаза. Ты должен начать стрелять, еще не проснувшись. И главное – безопасных мест не бывает!

Войдя, он расстелил каремат рядом со входом, развернул спальный мешок и принялся готовить себе лежбище.

– Что-то нашли? – спросила жрица негромко.

Тим кивнул.

– Взрывчатку.

– Много?

– Принесли ящик. Все не увезем.

Тим расстегнул мешок, превращая его в одеяло, и улегся, положив под голову подушку из рюкзака и бронежилета.

– Я не сказала тебе «спасибо», олдер, – произнесла Сибилла, раскачиваясь, словно лодка на легкой волне.

– Так я прощен? – спросил Книжник улыбаясь. – А я уж думал, что ты никогда со мной не заговоришь… До самой смерти!

– Я отходчивая, – сказала жрица, скалясь в ответ. – Но на память не жалуюсь. Ты добрый трусоватый говнюк, Тим. И я это запомнила. Твоя доброта тебя погубит. Если я не убью тебя раньше.

– Так за что спасибо?

– Если бы не ты…

– Слушай, жрица, – Книжник подвигал лопатками, устраиваясь поудобнее на легком твердом каремате. – Я просто сделал, что должен был сделать. Не о чем тут говорить. Ты бы, наверное, сделала то же для меня…

В свете лучины Тим увидел, как она усмехается. Он не назвал бы эту улыбку веселой.

– Не знаю, – отозвалась она едва слышно после небольшой паузы. – Может быть, и сделала бы. А может, и нет. Но тебе я обязана жизнью, а я никому никогда не была ничем обязана.

– Я знал Айшу, – сказал Книжник. – Так что я немного в курсе, как у вас там все устроено.

– Было устроено, – поправила его Сибилла.

Малыш захныкал, зачмокал губами, и жрица снова дала ему грудь.

– Было, – подтвердил Тим. – Там теперь все в смысле «было»…

– Кроме нас, – сказала жрица серьезно. – Мы живы, а значит, и Сити все еще жив. Сейчас Сити – это мы. Поэтому у бэбика есть шанс, а иначе…

– Ты о чем?

– В Сити я не кормила бы этого бэбика грудью, – продолжила она. – Когда у любой из Верховных жриц рождается мальчик, его отдают кормилице, и позже, когда ребенок подрастет, его воспитанием занимаются лучшие воины. Он был бы уже не моей заботой, а заботой племени. Жрица должна обязательно родить герлу. Дальше – по желанию. Но мальчики в зачет не идут.

Она посмотрела на сына, и на краткий миг на ее татуированном лице появилось выражение такой нежности и любви, что Книжник не поверил своим глазам.

– А мне нравится этот мальчик…

– Он похож на тебя, – сказал Тим.

Она не ответила. Рассматривала сына у своей груди и мерно покачивала крошечное тельце, нежно и в том нужном ритме, что инстинктивно подбирает только любящая мать.

– Все странно… – Сибилла подняла взгляд на Книжника. – Я сейчас здесь, рядом со своим сыном и могу держать его на руках только потому, что моего племени больше нет. Меня спасли и хранят от Беспощадного два олдера из племени Парка, племени наших извечных врагов. Таун объединился со Стейшеном, потому что Стейшен развязал войну за власть… Наверное, Беспощадный решил пошутить над нами.

Она замолчала, и Книжник тоже молчал – что он мог ответить?

– Наш мир рухнул, – она погладила ребенка по щеке, и Тим обратил внимание, что у нее очень чистые руки, это прямо бросалось в глаза. Он невольно глянул на свои – заскорузлые от грязи, исцарапанные, с обломанными ногтями. – Он рухнул, как дома под грузом льда в ту ночь, когда я умирала в родах… Может, для того ты и пришел со своим лекарством, чтобы старого мира не стало?

– Старый мир никуда не делся, Сибилла. Но у нас появился шанс все изменить.

Натруженная спина продолжала гудеть, Тим ощущал каждую мышцу – от затылка до ягодиц. Ему казалось, что они живут своей жизнью, устраиваясь поудобнее на жестком каремате.

А Бегун продолжал возиться у тележки, пытаясь загрузить как можно больше взрывчатки. Через пластиковую занавесь не было видно, что именно он делает, – просматривался только силуэт в свете костра, но было слышно, как вождь кряхтит и ругается шепотом.

Жрица проследила за взглядом Книжника.

– Бегун – хороший чел, – сказала она примирительно.

Тим только хмыкнул.

– Он хороший чел, – повторила Сибилла настойчиво. – Он сильный, опытный и умный. Умный не так, как ты, Книжник, иначе, но умный. В чем-то он умнее и меня, и тебя. Ты живой, потому что тебе везет, а он – потому что умеет выживать.

– У нас с ним свои старые счеты. Если у Бегуна появится возможность, он вцепится мне в горло в тот же момент. Я с ним вместе вырос, я его знаю.

Он хотел сказать, что люди не меняются, но запнулся в самом начале фразы.

Люди меняются. Кому, как не ему, прожившему с последнего лета десять жизней, было это знать?

Белка изменилась. Он изменился. Мир изменился. Почему же не мог измениться Бегун? Только потому, что Книжник не мог в это поверить?

Жрица словно услышала его мысли.

– Все меняется, – сказала она. – Только мертвые не меняются никогда. Ты удивишься, но вы с ним похожи…

Тим действительно удивился и попытался отшутиться.

– Мы с ним? Типа два олдера?

Сибилла покачала головой.

– Нет. Вы оба не хотите жить по чужим законам, вы хотите, чтобы другие жили по вашим. Вы – разные и одинаковые одновременно, Книжник.

– Он виноват в смерти герлы, которая была для меня всем, – сказал Тим нехотя. – Он мой враг навсегда. Я бы убил его, но мне позарез нужно знать, что с ним не так.

– Навсегда – это очень долго… Если бы ты пришел в Сити и попал ко мне в руки, то закончил бы жизнь в Зале Жертв на крюках выпотрошенной тушкой. Все согласно Закону нашего племени. Но я же не враг тебе, Книжник?

Книжник замолчал.

У него в запасе были десятки историй про Бегуна.

И одна из них была весьма поучительной. Правдивый рассказ про то, как худой узколицый кид, задохлик, который только и умел, что быстро бегать, стал одним из вождей Паркового племени. Как он победил в смертельной схватке трех других претендентов, которые были сильнее и крупнее его, но ни один из них даже рядом с Бегуном не стоял по хитрости, коварству и жестокости.

Можно было вспомнить о том, как Бегун подчинил себе не самого глупого Облома, с какой легкостью управлял Ногой и Свином – где хитростью, где силой, где обманом. Как использовал свою безграничную власть, чтобы манипулировать племенем Парка – запуганным, покорным и безграмотным стадом.

Все, что он делал, чтобы удержать власть, было отвратительно, тут оценка Книжника оставалась прежней. Но новый Книжник, переживший смерть любимой, научившийся убивать и выживать, освоивший науку манипуляции, был мудрее чела, выросшего на морали из старых книг и журналов. Не умнее – мудрее. И этот мудрый Книжник научился задавать себе вопрос: а что бы в таких обстоятельствах сделал он сам?

И ответ зачастую приводил Тима в ужас.

Потому что нет ничего ужаснее выбора между меньшим и большим злом, но мир устроен так, что зло – это единственное оружие против зла.

Белка объясняла суть такого выбора одной короткой фразой: «Добрый – значит мертвый!» и одновременно была для него самой доброй герлой в этом сраном мире. Никого добрее и лучше ее Книжник не встречал. И очень сомневался, что встретит.

– Он хороший чел, – повторила Сибилла. – Ты поймешь.

– Беспощадный мне свидетель, – прошептал Книжник, проваливаясь в сон, – я хочу, чтобы ты оказалась права… Но ты не права.