Текст книги "Не время умирать"

Глава 3
Имя

Здесь, на юге, неподалеку от Оушена, весна была в разгаре! Дни стояли жаркие, но ночью с хрустально-прозрачных небес на землю спускался настоящий холод. После заката температура начинала резко снижаться и к полуночи падала настолько, что можно было с тоской вспоминать дневную духоту.

Бэбик, оторванный от теплой материнской груди, среагировал на холодный воздух, открыл глаза, покрутил головой, вздохнул и заорал так, что над палубой суденышка задрожал воздух.

За все время их совместного путешествия поводов для того, чтобы пожаловаться на жизнь, у малыша было предостаточно, но Тим до этого момента и не подозревал, что у сына Сибиллы такой могучий голос.

Жрица оставалась спокойна. Сейчас в ней было больше от жрицы, чем от заботливой матери. Есть ритуал, его надо исполнить! Ребенку холодно? Ничего! Потерпит, не околеет! Зато Бегун мгновенно отреагировал на детский плач и рефлекторно протянул к бэбику руки. Сибилла и рта не раскрыла, только глянула в сторону вождя так, что тот, смутившись, убрал грязные ладони за спину.

– Он замерз, – робко сообщил Бегун, поглядывая на орущего малыша.

– Я знаю, – сказала жрица и сбросила одежду.

Она осталась в одних ботинках – маленькая, складная, мускулистая, не как герла, а как хантер или следопыт. Казалось, ее тело состоит не из плоти и крови, а вырезано из цельного куска ценного дерева, настолько велико было сходство со статуэткой, сделанной умелыми руками мастера.

Сибилла подняла руки, обнимая огромный шар луны, висящий в небе, и запела неожиданно низким сильным голосом.

В этой песне не было слов: всего лишь несколько мелодичных нот, следовавших друг за другом в определенном порядке, но звучали они удивительно приятно, и жрица повторяла напев, раз за разом чередуя ноты так, что они сложились в ритмичный напев.

Не переставая петь, Сибилла то поднимала, то опускала руки, и крылья, вытатуированные у нее на спине, двигались так, словно она собиралась птицей взлететь над грязным настилом. Ее голос, ее движения завораживали куда круче шаманской пляски в клубах дыма от горящего чарра. Тим никогда в жизни не слышал ничего подобного: ее пение заставляло сердце биться в определенном ритме, а голову – идти кругом.

Малыш все еще сучил крошечными ножками и орал, но его плач затихал по мере того, как голос матери становился все громче и громче.

Продолжая петь, Сибилла встала на колени перед сыном, Книжник и Бегун опустились на колени по обе стороны от нее, и жрица взяла их за руки.

Ее ладони обжигали, как огонь. Книжник почувствовал, как чужое тепло вливается в него, разгоняя кровь. Ладонь Бегуна, которую Книжник сжимал второй рукой, была все еще холодна, как лед, но внутреннего огня, переполнявшего хрупкое тело жрицы, хватало на всех. Через несколько ударов сердца бэбик оказался в кольце горячих рук, затих, перестал плакать. Глаза его распахнулись и взгляд приобрел пугающую осмысленность.

Напев Сибиллы стал еще громче, достиг самой высокой ноты и внезапно оборвался.

Тишина звенела. Тим слышал, как его сердце колотится о ребра, как пульсирует кровь в раскаленной руке жрицы, как бьется пульс в налитой жаром руке Бегуна.

Три сердца стучали, как одно единое целое. Казалось, все трое и дышат в унисон.

– Воин Сити! – прогудела Сибилла. – Как твое имя?

– Как твое имя? – отозвалось эхо. – Как твое имя?

Или это только показалось Тиму?

Он готов был поклясться, что ответ на отраженный эхом вопрос исходит от малыша, но вовремя сообразил, что вещает Сибилла, хотя голос был настолько низким и мужским, что не мог принадлежать ни младенцу, ни герле!

– У меня нет имени!

– Имени… Имени… – передразнило эхо.

Бэбик смотрел на мать как завороженный.

Он не боялся, и ему уже было нехолодно. Глядя на его личико, можно было с легкостью вообразить, что он прекрасно осознает происходящее вокруг.

– Твоя мать даст тебе имя! – пропела Сибилла. – Твоя мать – луна, и два твоих отца!

Она разомкнула кольцо рук и взяла бэбика на руки.

Миг – и она показала его луне, протянула в звездную пустоту неба. Малыш окунулся в лунный свет, как в молоко, восторженно засмеялся, и от этого звенящего смеха Книжника вдруг бросило в дрожь.

Звук нежных колокольчиков разнесся над черной лаковой равниной, отражаясь от нефтяной грязи, словно тысячи льдинок столкнулись в холодном воздухе.

Бэбик смеялся и тянул руки к луне с такой же любовью, как за секунду до того тянулся к матери.

– Тот, из чьего семени он пророс, – сказала Сибилла своим обычным голосом, продолжая держать бэбика над головой, – давно мертв. Но вам двоим – он обязан жизнью. Вы должны дать имя последнему воину Сити. Теперь он и мой, и ваш сын!

Она повернулась к вождю.

– Как твое имя?

– Бегун…

– Разве мать назвала тебя так?

Бегун покачал головой.

– Меня никто не называл иначе с тех пор, как я стал кидом, – сказал он упрямо.

– Как назвала тебя мать? – переспросила жрица. – Назови твое истинное имя перед лицом Беспощадного!

– Она называла меня… – произнес тот негромко, через силу, и Тим вдруг понял, что Бегуну до ужаса тяжело выдавливать из себя слова.

Что-то мешало ему ответить прямо на вопрос Сибиллы, и это что-то было очень важным для него. Нужно назвать всего лишь имя, данное при рождении! Но вождю надо было на это решиться.

И Бегун глубоко вздохнул… и решился.

– Мать звала меня Мо, – сказал он смущенно. – Просто Мо.

Тим невольно улыбнулся.

Сложно было представить себе менее подходящее для Бегуна имя.

Мо.

Попробуй это имя на вкус, и сразу же на ум приходит толстый неуклюжий кид с доброй улыбкой, а не поджарый, как молодой вольфодог, жестокий вождь Паркового племени. Имя Мо не годится для того, кто окровавленными клыками выгрыз власть, расправившись с конкурентами.

Тин по имени Мо не имел ни единого шанса занять место вождя. Тин по имени Бегун мог в одиночку подчинить себе племя.

Чел по имени Мо мог бы, рискуя собственной жизнью, спасти чужого бэбика. Чел по имени Бегун в любой ситуации выбрал бы для жизни только себя.

Ничего удивительного, что в Парке никто и никогда не называл вождя его настоящим именем. В Парке он был только Бегуном, старшим в Совете четверых, – и никем другим. Сейчас он мог быть самим собой. Нужно было только захотеть.

– Перед лицом луны, перед лицом матери, перед лицом Беспощадного… – камлала Сибилла. – Поклянитесь, что всегда будете защищать этого ребенка и заботиться о нем!

Жрица повернулась и сперва протянула бэбика Бегуну.

Тот посмотрел на малыша с растерянностью, переглянулся с Книжником и несмело протянул руки. Глаза у него подозрительно повлажнели, и ладони подрагивали, выдавая волнение.

Он взял крошечного бэбика и, подражая Сибилле, поднял его навстречу лунному свету.

– Клянусь! Клянусь перед его матерью и луной защищать этого бэбика, как собственного сына! Да живет он вечно!

Вождь осторожно, словно ребенок был из стекла, передал малыша Книжнику, и Книжник принял драгоценный груз, подхватив бэбика под спину и крошечную хрупкую шейку.

Малыш подрос с того момента, как Тим извлек его – окровавленного и бездыханного – из чрева матери. Он лежал у Книжника на ладонях, и нефтяная грязь, которой были покрыты руки Тима, почти не пачкала его розовую нежную кожу. Ребенок смотрел на него глазами взрослого чела, смотрел пытливо, доброжелательно, но все равно Тиму было не по себе. Дети не должны так смотреть! И никогда не смотрят!

Тим поднял малыша над собой.

Луна заслоняла горизонт. На ее огромном белоснежном теле можно было рассмотреть складки гор, рытвины долин и ущелий, очертания морей и странные круги, напоминавшие то ли шрамы от фурункулов, то ли пулевые попадания. Книжник еще никогда не видел такой огромной луны. Здесь, рядом с Оушеном, она выглядела иначе, чем в Парке, и была воистину огромна.

– Клянусь, – повторил он сказанное Бегуном, – перед лицом луны и матери этого бэбика заботиться о нем, пока я жив, как о собственном сыне! Клянусь, что всегда дам ему помощь и защиту!

Подумал и добавил:

– Да живет он вечно!

Сибилла ободряюще кивнула и забрала ребенка у него из рук.

– Теперь дайте ему имя! Истинное имя!

Голос жрицы снова обрел напевность, загустел, стал завораживающим.

В этом явно было что-то от шаманских камланий – все та же попытка подчинить себе чужую волю и тело, но ни один шаман из тех, кого застал Книжник за время своей жизни в племени, не мог сравниться с Сибиллой ни голосом, ни мастерством управлять чужим сознанием.

Тим посмотрел на Бегуна, словно спрашивал у него разрешения. Тот улыбнулся и развел руками.

– Давай ты… Он родился благодаря тебе!

– А ты помог ему выжить, – возразил Книжник. – Давай вместе, Мо.

Вождь посмотрел на него жалобно.

– Понимаешь, – сказал он сдавленным голосом, – у меня в голове только прозвища, Беспощадный меня побери… Только эти проклятые сраные погремухи – Лысый, Пятка, Задрот, Синяк… Я же никогда не называл челов по имени. Я не знал, как их зовут, и мне незачем было это знать. Деревянный, Копыто, Говноед…

– Книжный Червь, – подсказал ему Книжник.

– Книжный Червь, – согласился Бегун.

– Мама звала меня Тим, – сказал Книжник. – А тебя, оказывается – Мо. Хорошее имя. Наверное, я тоже буду звать тебя так. А сына… Сына я бы назвал – Грегори. Грег. Жил давным-давно такой хороший чел, мы все ему немного обязаны. Я как-нибудь расскажу вам его историю.

– Грег, – вождь попробовал слово на вкус. – Грегори… А что? Мне нравится!

– Вот и хорошо.

Книжник посмотрел на Сибиллу и ребенка и сказал громко и внятно:

– Нарекаем тебя Грегори, малыш! Живи вечно, и пусть твои враги сдохнут первыми!

– Грегори! – выдохнула Сибилла вместе с белым морозным облаком.

– Грегори! – прошептал Мо, накрывая ладонью крошечную ручку, лежавшую на бронзовом плече жрицы.

– Грегори! – повторил Книжник. – Сын Сибиллы, Тима и Мо! Последний воин Сити!

И тут малыш засмеялся.

Серебряный колокольчик его смеха рассыпался над черной мертвой равниной, и словно в ответ на этот чудесный детский смех, с юга задул легкий, как дыхание, ветер.

Он не истекал нефтяной вонью. Нет! Он нес в себе незнакомый соленый запах, свежесть и живую влагу. Он пахнул жизнью, бескрайним простором, закатами и рассветами, перьями облаков, разбросанных по небу, глубокой водой, пеной и йодом.

– Это дышит Оушен!

Тим повернулся лицом к югу, стараясь не потерять ни одного глотка этого чудесного дыхания. Он пил океанский бриз и никак не мог напиться.

– Оушен совсем рядом, – прошептал Книжник. – До него рукой подать, и завтра мы увидим его.

Глава 4
Берег

– Все, – сказал Книжник. – Последняя остановка… Пошли. Посмотрим, что тут и как…

Его шатало от усталости, от ядовитых паров нефти, от недосыпа, от страшного нервного напряжения последних недель. Отвечать за чью-то жизнь было тяжелее, чем спасать свою. Во много раз тяжелее.

Рейла уходила под землю, дальше ехать было некуда. Рельсы ныряли в песок и исчезали. Путь длиною в несколько сотен миль подошел к концу. Оставив груз на тележке, они налегке поднялись на вершину дюны и уселись прямо на горячий песок, глядя на удивительную картину, открывшуюся перед ними.

Если нефтяные поля выглядели безжизненнее старого пожарища, то берег Оушена казался пристанищем всего живого. Звери, пресмыкающиеся, птицы, насекомые, что спаслись от смоляного апокалипсиса, переселились сюда – на береговую полосу шириною две мили или около того, отделенную от отравленной земли песчаными дюнами, поросшими жесткой сухой травой. Дюны, словно крепостные стены, отгородили мертвые земли от живого океана. Океан же в свою очередь отгородил прибрежную полосу от остального мира, превратив берег в настоящий Ноев ковчег. Но никто из троих беглецов никогда не слыхал ни о Ное, ни о ковчеге, потому такое сравнение им в голову не приходило. Они в изумлении рассматривали округу в монокуляр, все еще не веря, что путешествие закончено.

Шумели волны, набегая на берег. Их мерный рокот был отчетливо слышен даже на таком расстоянии. Тысячи птиц с криками бороздили небо. По кромке, у самого уреза воды, скакал табун одичалых лошадей. Тим заметил среди отмелей лежащих на солнце огромных ящериц, опознал в них аллигаторов, знакомых ему по картинкам в журналах, и тут же предупредил спутников, чтобы близко не подходили.

Бегун, не сходя с места, зарубил тесаком здорового снейка, неосторожно проползавшего мимо, они приготовили его на небольшом костре из плавника и тут же съели.

– Что-что, а от голода мы тут не умрем, – резюмировал Бегун, оттирая зернистым песком жирные грязные пальцы. – На берегу гнезда, в гнездах – яйца, птенцы… Конина вон бегает. Твоих аллиготов тоже жрать можно?

– Аллигаторов, Мо, – поправил его Тим. – Жрать их можно, если они первые нас не сожрут. С пропитанием мы вопрос решим. Но нам надо думать, куда двигаться дальше…

– Для начала надо помыться, – сказала Сибилла. – А потом будем думать…

– Согласен. Это соленая вода, – Книжник показал на океан. – Для помывки сгодится. А вот питьевой у нас почти не осталось, и это проблема. Я не уверен, что мы найдем тут незагаженную речку. Хотя… Посмотрим. Я не думал, что берег будет таким чистым.

– Спускаемся? – спросил Бегун.

– Погоди. Нам надо решить, что делать с ящиками с вакциной. На спине мы ее не унесем.

– Надо спрятать, – предложила жрица.

– Думаю, да, – согласился Книжник. – Но для этого нужно найти подходящее место.

– Тут все места подходящие. Если не объявятся хозяева, – заметил Бегун. – И нас не выгонят…

– Не может быть, чтобы тут никто не жил, – согласился Книжник. – Столько дичи и тепло.

– Если нет пресной воды, – возразил Бегун, оглядывая дюны через половинку Белкиного бинокля, – то жить тут нельзя. Охотиться можно.

– А что пьют лошади? – спросила Сибилла. – Они же здесь живут? Не могут животные обходиться без пресной воды. Надо только разыскать водопой.

– Точно, – обрадовался Бегун. – Есть тут водопой! Может, не прямо здесь, но на расстоянии дневного перехода. Рука или полная рука миль отсюда, но есть. Это ты правильно заметила, Сибилла. Ну-ка, глянь. Мне не кажется? Что это там слева?

Ему не казалось.

Книжник тоже рассмотрел через мутноватые линзы очертания каких-то развалин на западе. До них было рукой подать – миль пять, не больше.

Они разгрузили дрезину. Сентиментальный Книжник даже погладил тайком отполированный ладонями гребной рычаг. Тележка столько раз вывозила их, столько раз выручала в сложных ситуациях, что Тим испытывал к ней искренние дружеские чувства, наверняка большие, чем ко многим челам, рядом с которыми ему приходилось находиться в течение жизни.

Но надо было двигаться дальше, и дрезина так и осталась у подножия дюны, а груз перекочевал на пластиковую волокушу, сооруженную Бегуном и Книжником из толстой пленки, закрывавшей платформу во время путешествия. Им предстояло тащить за собой почти четыреста пятьдесят фунтов, и это, несмотря на то, что дальше их путь пролегал в основном по спрессованному, чуть влажному песку, было весьма непростой задачей.

Они спустились вниз, распугав стаю пеликанов, облюбовавших себе место под дюной, – птицы разлетелись с возмущенными криками – и подошли к самой воде. Волны мирно шуршали, катясь по мелководью, вода казалась мутной от песчаной взвеси, но на деле оказалась чистой и теплой. Песок под ногами был мелким и мягким, ноги утопали в нем по щиколотку. Сибилла выпростала малыша из повязки, которой тот был прихвачен к материнской груди, и окунула в воду прежде, чем ребенок успел испугаться. Бэбик от купания пришел в восторг, начал звенеть своим переливчатым смехом, разевал рот, показывая розовые беззубые десны, дрыгал ножками и смешно фыркал, пуская пузыри, когда волна накрывала его с головой. От его смеха, от солнца, ветра, от запаха Оушена и обманчивого ощущения, что все уже закончилось, все они почувствовали себя беззаботными счастливыми тинами, пришедшими к реке в жаркий летний день. Неподалеку от них резвились в воде странные существа – гладкие, черные, с плоскими передними и задними лапами. Книжник сказал, что это тюлени, их бояться не стоит, а присматривать надо за аллигаторами: мало ли что у них на уме.

Все трое с наслаждением смыли с себя грязь последних дней пути, выстирали одежду. Это было так приятно – быть беспечными и свободными, что Книжник даже на некоторое время забыл об опасности и опомнился, лишь когда мимо них по берегу промчалась пара ягуаров, гнавших перед собой хромающую антилопу. Тим понимал, что при таком изобилии привычной дичи вокруг на них вряд ли позарится кто-то из хищников, но там, где есть дичь, помимо четвероногих хищников могут оказаться хищники двуногие.

Потерять бдительность всегда означало потерять жизнь. Таков был закон этого мира, где бы ты ни находился: в Парке или у далекого Оушена.

Бегун, стеснявшийся своего израненного, покрытого шрамами от ожогов тела, с радостью вызвался посторожить, выбрался на берег и уселся на один из ящиков с вакциной, скрестив ноги и положив на колено автомат. Книжник невольно усмехнулся. Голый часовой выглядел, мягко говоря, комично. Вождь крутил облезлой головой, делая вид, что вовсе и не смотрит на обнаженную Сибиллу, но это только делало его интерес очевиднее.

А она действительно была очень хороша – веселая, смеющаяся, играющая со своим бэбиком среди бесконечной череды волн, накатывающих на берег. Жрица не была совершенством, да Книжник и не смог бы объяснить, что такое совершенство. Она мало походила на Белку, одна мысль о которой до сих пор вызывала у Тима тупую боль в груди. Но он знал, что до конца своих дней – сколько бы они ни длились – будет помнить этот день, океан, волны, запах водорослей, свист ветра в дюнах и эту герлу, купающую в пене ласкового прибоя мальчика по имени Грег. Будет вспоминать, как она поднимает малыша к солнцу, как он восторженно, громче, чем чайки, визжит, и как странно, словно настоящие, шевелятся татуированные вороновы крылья на ее смуглой исцарапанной спине…

Солнце уже почти добралось до зенита, когда они двинулись на запад, к развалинам. Сначала волокуша шла легко. После полудня тащить груз по сухому стало тяжелее, они вынужденно сместились к самой кромке воды, туда, где песок был плотнее и пропитан влагой. Преодолев мили две, они сделали привал, забравшись в скупую тень под неожиданно большой дюной. Траву на месте стоянки пришлось тщательно прочесать на наличие всяких гадов, которые вокруг кишмя кишели. Укус болотной гадюки, в изобилии водившейся в окрестностях Парка, отправил к Беспощадному не один десяток беспечных челов – собирателей ягод, а здесь змеи встречались на каждом шагу. Проверять на себе, кто из тварей ядовит, а кто нет, желания не было, решили остерегаться всех.

Перекусили скудно, по-быстрому, оставив охоту и горячую еду на вечер, разделили оставшуюся воду на три равные части, рассчитав необходимый минимум на три дня, и двинулись дальше.

Сумерки в этих местах наступали позже, чем на севере, и выглядели совершенно иначе, непривычно – короткие, яркие, цветные. День не умирал, он сгорал в буйном пламени заката. Ночь валилась с неба неожиданно, словно прыгала на спину сумеркам из засады и пожирала их за считаные минуты.

Невероятный по красоте закат еще догорал полосой на горизонте, а небо в зените уже превращалось в колодец бархатного мрака, по стенкам которого Беспощадный рассыпал крупные орехи звезд. Мрак стремительно заливал все небо – от горизонта до горизонта, и над Оушеном вставала полная луна – огромная, яркая, заливающая прибрежную полосу нереально белым светом.

К этому моменту они уже окончательно выбились из сил, но все еще не останавливались на ночлег. С наступлением ночи на берегу появились хищники. Трудно было не услышать вой здешних вольфодогов, рычание пум или ягуаров, не увидеть сверкающие то тут, то там звериные глаза.

Сибилла крутилась волчком, направляя ствол автомата в разные стороны, но не стреляла. Звери пока не приближались на опасное расстояние, но все трое понимали, что стоит расположиться на ночь на открытом пространстве, и неприятности с местными животными им обеспечены.

Они прошли еще три четверти мили и наконец-то достигли развалин, которые Бегун заметил еще утром. Остатки бетонных зданий были занесены океанским песком и повреждены ураганами и волнами настолько, что первые несколько сотен футов Тим вообще не понимал, что они уже бредут по улицам.

– Мы в городе, – сообщил он, присев на корточки. – Вот стена. Вот еще одна. Скорее всего между ними дорога.

– Ты прямо следопыт, – попытался пошутить вождь, но обычный ехидный тон у него не получился. – Как Грызун, да упокоит его Беспощадный… Под землю на фут видишь…

Бегун был измотан до крайности. Он отпустил свой край волокуши и без сил опустился на песок.

– Тут не фут, – Книжник похлопал ладонью по небольшому участку бетонной плиты, торчавшей из поросшей редкой травой дюны. – Если это, – чуть дальше из песка торчали остатки странной металлической конструкции, дырявой, как решето, и Книжник указал на нее рукой, – фонарный столб, то под нами на глубине 25–30 футов находится улица. Двухэтажные дома занесло по крышу. Все, что выше, должно торчать сверху.

– Вон там… – сказала Сибилла, не выпускавшая из рук автомата. – Видите? Там тени. Это дома.

Книжник присмотрелся, но ничего, кроме теней, не рассмотрел.

– Не нравится мне все это, – фыркнул вождь недовольно. – Тут вокруг нас чисто, все видно, как на голой заднице. А там… так и жди, что кто-то сиганет на затылок с ближайшей стены!

– Нам нужно убежище, – Сибилла поправила повязку с бэбиком на груди и оглянулась вокруг. – Тут ты не как на голой заднице, Мо. Тут ты как на блюде: равномерно прожаренный и с веточкой перец-травы в зубах.

Словно в ответ на ее слова, с уреза воды раздался истошный крик какого-то зверя, рычание, визг, который оборвался через несколько мгновений. Из темноты послышался топот, звуки борьбы, хрип…

Книжник с трудом сглотнул внезапно загустевшую слюну. У него было хорошее воображение и образ зажаренного Бегуна на блюде при соответствующем звуковом сопровождении мгновенно наполнил его жилы неизвестно откуда взявшейся энергией.

Остаток пути они с Бегуном перли загруженную волокушу не хуже лошадей и пыхтя, как брошенный в начале полей паровоз.

Книжник не ошибся – под ними некогда располагалась улица. Вскоре из песка по обе стороны от них начали подниматься стены зданий. Невысокие чередовались с высокими, рельеф постоянно менялся, песчаные языки беспорядочно наползали друг на друга. Появились густые тени, в которых ничего нельзя было рассмотреть и где могло скрываться все что угодно, и Тим в очередной раз молил о том, чтобы Беспощадный не вспомнил о них этой ночью и не призвал к себе.

С каждым шагом он буквально ощущал, как десятки новых глаз находят их в темноте, как десятки новых взглядов оценивают, насколько они вкусны, насколько опасны, насколько беззащитны. Как десятки новых носов ощущают их запах и запоминают, чем пахнут странные двуногие. Как десятки новых ушей прислушиваются к их дыханию, к речи, к ударам сердца, к шагам, к шершавому току крови, несущейся по жилам…

Возможно, это все он себе навыдумывал. Наверняка им были хорошо знакомы челы, но, судя по всему, челы не были постоянными обитателями этих мест или частыми гостями. Зверье явно вело бы себя по-другому. Любое племя очень быстро заставляет всю живность в округе бояться и мгновенно прятаться или бежать при появлении двуногих.

Он задумался.

Впрочем, если эти места находятся хотя бы в тридцати милях от постоянного обиталища племени, то необходимые навыки у животных вырабатываются не сразу. В любом случае расслабляться не стоило. Если, конечно, не желаешь сдохнуть первым!

Справа от них возникло высокое здание, первый по-настоящему высокий дом, до которого они добрались. Конечно же он был основательно потрепан, но в сравнении с тем, что они видели раньше, его можно было назвать практически целым. Над песчаными наносами поднимались (Книжник дважды пересчитал) девять этажей. Сейчас они находились с обратной стороны строения, его фасад был обращен к океану. Левая сторона постройки выглядела так, словно от нее великан откусил кусок, зато правая сохранилась неплохо, хотя и там в некоторых местах луна просвечивала этажи насквозь.

Книжнику понадобилось всего несколько мгновений, чтобы принять решение.

– Ночуем здесь, – сказал он. – Мо, нам надо подняться повыше. Посмотришь?

– Фонарик дай.

– Держи!

Бегун перевел дух, выравнивая дыхание. Даже сейчас, израненный и вымотанный тяжелой дорогой, он за считаные минуты перешел в режим разведчика. Набросил бронежилет, проверил автомат и тенью канул в ближайший стенной проем.

Сибилла и Тим уселись под стеной рядом с волокушей, не выпуская из рук оружия.

– Ты как? – спросил Книжник.

– Жива.

– Уже неплохо, – усмехнулся он. – Это я вижу. А как Грег?

Она негромко рассмеялась, словно ветер прошелестел.

– Он – лучше всех. Поспал, поел, снова поспал… Если бы еще и не ходил под себя и на меня, я бы любила его еще больше.

– А можно любить еще больше?

– Не знаю, – ответила она серьезно. – Не уверена. Но очень хочу помыться и помыть его. Клянусь Беспощадным.

Малыш спал, положив головку на материнскую грудь. Сибилла нежно, самыми кончиками пальцев, коснулась его виска, и бэбик тихонько заурчал, не просыпаясь.

– Я схожу за водой? – предложил Тим.

– К Оушену, что ли? – она фыркнула. – Не дури. Съедят.

– Не съедят. Тут футов 400 пройти, не больше.

– Вот утром вместе и сходим. Обойдусь. Давай ты не будешь делать глупости!

Наверху что-то зашуршало, Сибилла схватилась за ствол, но тревога оказалась ложной. Из окна наверху в панике выпорхнули несколько то ли птиц, то ли летучих мышей – мелькнули на фоне звездного неба темные силуэты. Захлопали крылья, полетела вниз каменная крошка, и еле слышно выругался невидимый Бегун.

Через мгновение его голова высунулась из окна четырьмя этажами выше.

– Порядок, – прошипел он, стараясь выполнить две взаимоисключающие задачи одновременно: говорить как можно тише и так, чтобы его услышали. – Чисто. Тут никого не было много зим. Нет никаких следов. Сейчас спущусь за вами.

Они втащили ящики с вакциной внутрь здания через пролом в стене, но основательно прятать не стали. Не было ни сил, ни особой необходимости. Вряд ли здесь кто-то мог обнаружить груз до утра.

На лестничных пролетах осталось удивительно мало мусора. Ветер, врывавшийся в здание через многочисленные проломы в стенах, выметал бетон до немыслимой чистоты. Но за счет близости к океану сырость делала свое черное дело. Там, где ветер и солнце не добирались до стен и потолка, резко пахло грибком. Везде виднелись белые и черные разводы, а в некоторых местах с потолка до самого пола бахромой свисали мохнатые нити.

Чем выше они поднимались, тем меньше воняло сыростью, но зато появился явственный запах помета летучих мышей. В нескольких местах лестницы перекосило, но, если говорить честно, Тим ожидал более серьезных повреждений. Здание было построено на совесть, если смогло простоять век под ударами прибрежной погоды.

Они вышли в просторный холл на предпоследнем этаже, и в первый момент Книжник застыл в восхищении.

Он бывал на крышах небоскребов в Тауне и даже (наверное, единственный из живущих) совершил полет на дельтаплане над городом, но картина, открывшаяся перед ним, была настолько прекрасна, что на мгновение от избытка эмоций у него замерло сердце.

С высоты птичьего полета перед ними открылся сверкающий Оушен с висящей над ним круглой луной. На бархатном куполе неба сияли мириады звезд: крупных, с кулак бэбика величиной, и мелких, как стеклянная крошка в старых развалинах. Оушен уходил за горизонт – бесконечный, сверкающий, вобравший в себя все великолепие висящих над ним светил и волнующее движение вод, накрытых небесным сводом.

В этот момент Книжник внезапно осознал, как прекрасен мир, в котором они живут. Как этот мир хорош, несмотря на всю дрянь, которую приходится постоянно жрать всем, кто родился, жил и умер под этим небом. Несмотря на всю грязь, кровь и жестокость. Несмотря на Беспощадного, царящего на земле вот уже почти сто лет. Несмотря на все горести и разочарования, на подлости и предательства, с которыми Книжник сталкивался от рождения и по сей день.

Несмотря на то, что у него внутри (в том месте, что раньше называли душой) так и зияла дыра потери, которую он не мог ничем и никем восполнить!

О том, что время лечит любые раны, даже самые глубокие, Книжник еще не знал.

Ему еще только предстояло узнать об этом.