Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

54. Красная дорожка для юбиляра

«Замечательный день сегодня. То ли чай пойти выпить, то ли повеситься», говаривал Чехов. 3 марта 2016 года было объявлено юбилейным вечером. Играли «Отцов и сыновей». Зал был полнехонек. После спектакля, прервав бесконечные аплодисменты, артист театра и кино Сергей Петров, специально прилетевший из Москвы на юбилей друга юности, с которым они играли Хлестакова, вышел на сцену с проникновенным спичем:

– Меня не покидает желание заглянуть в глаза большого артиста после спектакля, когда он уже не в силах что-либо изображать, потому что отдал всего себя. Сегодня я хочу провести своего друга, который посвятил этой сцене сорок лет, по красной дорожке и спросить: ты когда-нибудь видел глаза людей, которые только что смотрели спектакль, вместе с тобой сопереживали твоему герою?

С Сергеем Петровым на бенефисе, 2016 г. Фото Игоря Игнатова.

Взял юбиляра за руку, вывел в зал, на красную дорожку. Это было совершенно в духе спектакля, действие которого выплескивается со сцены в зал, персонажи носятся по проходу и взаимодействуют с публикой на расстоянии нескольких сантиметров. А теперь можно было вступить в еще более тесную коммуникацию. Зрители, сидевшие ближе к проходу, повскакивали с мест, окружили кумира, пуговицы с костюма не срывали, но пожимали руки, что-то сообщали. Те, кто сидел дальше, свернули шею, явно завидуя счастливчикам. По залу катилась волна обожания. О таком триумфе мечтает, наверное, каждый актер. Но что слава? Яркая заплата на ветхом рубище певца. А впереди еще и банкет.

Там все завертелось, закружилось! Школьный друг Лёха Аксанов стеснительно сидел в углу. Позволил себе лишь стакан минералки и к полуночи тихо ушел домой. Богемная тусовка набирала обороты: труппа почти в полном составе, администрация театра, журналисты, родственники, друзья из других театров.

Сцена КаФе, привыкшая к увеселительным мероприятиям, на этот раз принимала особого рода капустник. Виталий Гудков с Павлом Поляковым устроили свой собственный «Оскар» на тему заветной статуэтки, вручение которой киноактеру Ди Каприо и забытой им в ресторане, на тот момент обсуждало все прогрессивное человечество. «Леонардо Ди Каприо!» – объявил Гудков-ведущий на хорошем английском; «Лем», – перевел Поляков-переводчик, и заветная статуэтка отбыла по назначению, в новый портфель. Ее тщательно изготовили в бутафорском цехе: дерево, обмазанное золотистой красочкой, сверху шапка-ушанка, тоже золотая. Наутро она заняла законное место рядом с реликвиями: «Золотой ключ» от филармонии, «Парадиз» от СТД и драгоценным грибочком из раскрашенного гипса от юных участников спектакля «Приключения сыроежки».

Далее по программе Николай Соловьев исполнил фирменную песню из своего репертуара «Я оттачиваю стиль», которую, как сказал однажды Лем, «он бы сам написал, если б умел»; Константин Телегин спел любимую окуджавскую; трио самых сексапильных краснофакельских актрис показало вокальный номер «О боже, какой мужчина», обнажая ножку с нарисованной буковкой, у каждой девицы по буковке: Л, Е и М; подвыпившие барышни усаживались к нему на колени и делали селфи; Селезнев упрашивал юбиляра наконец развязать и твердил: «Как я соскучился по вашему ухарству, Владимир Евгеньич», Поляков подначивал и издевался; тут пошли разные истории, приколы и анекдоты, и пора было резать трехэтажный торт…

Лем, подобно Маргарите на балу, каждому гостю уделял толику внимания, и тот мгновенно преображался. В какую бы часть зала ни перемещался юбиляр, магнитом притягивались к нему персоны, шлейфом следовали друзья, встряхивались коллеги, все окружали, чокались, смеялись и были на подъеме.

Да ведь и вне всяких праздников к нему льнут со всех сторон, опровергая законы психологии о том, что пессимизм отталкивает. Его харизма сокрушительна, внутренний свет, отличающий большого художника, притягивает и своих, и чужих, сколько бы он ни утверждал, что внутри сплошная тьма. От одиночества это притяжение не спасает, а только усугубляет его. Он сам усиливает это одиночество, отгораживаясь от многих, кто становится в тягость. Говорит, что остается рядом только с теми, кто сам проявляет инициативу в отношениях. Нет почти никого, кто бы совпадал бы с ним не только во взглядах, а по ритму, настрою, чувству юмора и чувству стиля, по сиюминутным и перманентным ощущениям. У Набокова тоже не было «ни одного человека, говорящего на моем языке; или короче: ни одного человека, говорящего; или еще короче: ни одного человека».

А выходя на сцену, он ловит вибрации зала, и, бывает, случается чудо, когда зал дышит в унисон. И еще реже: когда и вербальный отклик вкупе с интонацией собеседника совпадает с тем, что он вложил в свое высказывание. Обычно, считает он, не совпадает. Непреодолима эта пропасть.

Монолог главного героя. Про одиночество и непонимание

– Горькое одиночество – чувствовать себя непонятым. Актерская профессия такова – нужно быть понятым. Это связано с отношением не к зрителю, а к самому себе и мучает меня постоянно: я недостаточно внятен, я неубедителен. Однажды после моноспектакля «Метель», который я играл в Академгородке, ко мне за кулисы пришел зритель. Он говорил совершено противоположное тому, про что я играл. Мол Пушкин этого не писал, Пушкин не смел иронизировать, а вам лишь бы сорвать аплодисменты, вот что они делают с артистом, как превозносят его! Я был бессилен что-либо ему объяснить. Его глупость и ограниченность были его силой. Я пытался терпеть его присутствие, но психанул и спасся бегством. Тот человек хотел помочь заблудившемуся артисту, говорил от души, желая мне добра. Его сознание не допускало, что он может чего-то не понимать. Что Пушкин может быть другим – не таким, каким он его усвоил. Ему все по зубам – и Пушкин, и Мальденштам, и Джойс. И он искренне стремился втолковать мне свою истину. Таких много в зале, а ты выходишь, как дурак, и что-то пытаешься им донести… Все мы пытаемся делать живой театр, а большая часть зрителей ждет от театра отдыха и развлечения.

Февраль 2016 г.

На улице юности Красном проспекте с Алексеем Аксановым, 2016 г. Фото автора.

…Зима выдалась на редкость противная. Она всё никак не может кончиться, март суров, как декабрь. Не успел вылечиться от гриппа, как опять простыл. Таблетки не помогают, водка с перцем неэффективна. Друг детства Аксанов, отшлифовав летний загар и без того смуглой кожи, зимой и вовсе впадает в спячку. В последнее время они всё чаще стали говорить о том, что пора на вечный покой. Живется как-то по инерции, будто тянешь навязанный кем-то воз, а конечная точка маршрута неизвестно где.

Много лет назад Аксанов в честь своего дня рождения изготовил рукотворный альбом в трех экземплярах: на память Лему, Аблею и Узде. Наклеил туда фотографии из бурной юности и распечатки своих стихов. Фотки бытовые, бесшабашные, прикольные, а стихи суровые, упадочнические, безысходные. Перелистывая эту летопись, Лем вспоминал, что жизнь била Аксанова весьма конкретно, в буквальном смысле, сделав его неработающим инвалидом. Всё, что ему осталось, ‒это принимать в своей квартирке редких гостей, в основном одноклассников, слушать музыку, клеить фоточки вс альбом, сочинять стишки. Сам-то он давным-давно решил завязать с «графоманством», но неожиданно навеялись строки, совершенно в аксановском духе. Они оба по гороскопу рыбы – тихо шевелят плавниками, плывут по течению, не понимая, зачем дана такая долгая жизнь.

 
Из облака пыли и пара
Вылетает гудящая тьма,
Угрожая внезапным ударом
Выбить прочь все остатки ума.
Сделав очень больным, очень старым…
Это осень? Нет, это зима.
 
 
Я болею. Я тлею. Я брежу.
Как в рапиде, куда-то бреду
В мятых джинсах,
В рубашке несвежей,
Не способный к борьбе и труду.
Недоучка… невежда… невежа…
Шевелю плавниками в бреду.
 
 
Ну? И что ж это всё-таки было?
В беспощадный брало оборот,
Било, тюкало, мяло, долбило,
Забивало мозг, уши и рот?
 
 
И ответила грозная сила:
«То, что мяло тебя и долбило,
Било, но до сих пор не убило,
Называется жизнью, урод».
 

55. Гремучая смесь противоречий

Поздравляя Владимира Лемешонка с юбилеем, директор театра «Красный факел» Александр Кулябин заявил со сцены, что никто в России не умеет носить фрак лучше него. Художник по костюмам Ника Велегжанинова во время репетиций спектакля «Отцы и сыновья» тоже это отметила: «Для таких мастеров, как вы, Владимир Евгеньевич, нужно делать дополнительные примерки, чтобы костюм не отставал от вашего умения его носить!».

В его повседневном гардеробе отсутствуют тройка, галстук, фрак, смокинг. Но одет безукоризненно, с какой-то элегантной небрежностью, в чем сквозит врожденный вкус, строгий аккуратизм, а расхристанный портфель прилагается. В быту ни пылинки, а в душе разлом. Перед выходом из дома мечется, маниакально расставляет вещи по местам, беспрестанно проверяет, не забыл ли чего. Предельно пунктуален, а стрелки настенных часов перевел на 15 минут вперед, чтобы не опаздывать по независящим от него обстоятельствам.

Его характер состоит из противоречий, охватывающих как мелочи, так и глобальные вещи. Ненавидит романтические вечера, все эти бабские свечки-сердечки, но обожает изящные безделки, кои время от времени приобретает для украшения своего убежища на Димитрова. Бесится, что в должной мере не владеет компьютером, но приобретает новейшую модель Apple. Сетует, что не умеет принимать решения, но не терпит, чтобы кто-то давил на него, оставаясь непреклонным в выборе друзей, предпочтений, привычек. Притягивая к себе окружающих, везде чувствует себя чужим. Презирая человека как вид, благожелателен с первым встречным. Являясь едва ли не самым титулованным артистом Новосибирска, мается от ненужности своего искусства. Сражая женщин с пол-оборота, считает любые отношения мучительными. Уверяет, что никогда не любил, потому что любовь – это неземное, потустороннее, запредельное, недостижимое для человека чувство, но играет такие мощные истории о любви, что под силу только мужчине с громадным личным опытом: «Ценность моей личной жизни сомнительна. Она исключительно материал для моей творческой деятельности». Проклиная себя и яростно колотясь фейсом об тейбл, не терпит не то что критики – малейшего упрека в свой адрес: «Только я сам себя определяю в безнадежные. Когда это делают другие, я страдаю и бешусь. Короче, я банальней банана».

Перманентное состояние – чеховская тоска о несбыточном или, по Дине Рубиной, «вечные поиски прорехи в нездешний мир». Но сегодня может казаться одним, а завтра совсем другим. «Делал смехотворные попытки быть легким и независимым», – пишет смс-ку на вопрос приятеля «как дела», и тот, братавшийся с ним на банкете, на следующий день натыкается на холодный отчужденный взгляд. Поклонница, получившая лестные намеки, вскоре будет дико обижена тем, что при следующей встрече он ее не узнал. Душа нараспашку оборачивается неприступной замкнутостью, глубинной погруженностью в себя, отказом услышать чужую точку зрения. Блестящая учтивость светского франта не мешает вспышкам неконтролируемого гнева, с которым он орет на оппонента. Отменное воспитание перечеркивается такой разнузданностью, что мама не горюй. При всей своей скромности измучен скрытыми амбициями, при заниженной самооценке одержим гордыней дотянуться до небес, и даже писать бросил потому, что не тот поэт, кто рифмы плесть умеет. Игорь Белозеров однажды сказал о его скромноциозности: «Скромный-то он скромный, только не попадайтесь под колеса его скромности».

«В журнале «Театр» про меня что-то несусветное написали. Какой-то открытый, легкий и веселый. Будто про Сашу Выскребенцева», – охарактеризовал Лем задушевную статью московского критика Ирины Алпатовой. Она отозвалась о фестивале «Ново-Сибирский транзит-2012», предварив его экскурсом в прошлое: «Тогда, двадцать лет назад, краснофакельские спектакли не потрясли моего воображения. Возрождение театра началось чуть позже, хотя и в те же 90-е. Появился режиссер Олег Рыбкин, театр заметили эксперты «Золотой маски». А в пору моего первого визита все было скромно и уныло. В сохранившихся заметках читаю режиссерские имена, и они мне по-прежнему ни о чем не говорят. Но была в той поездке замечательная игра случая: меня, как молодого критика, бросили на актеров, полагая, что старшие товарищи сами разберутся с репертуарно-режиссерской политикой и прочими, как им казалось, более важными вещами. А вышло, что именно актеры и подарили самые яркие впечатления. Достаточно назвать хотя бы два имени: Владимир Лемешонок и Игорь Белозёров, которые и сегодня – основные приманки театральной афиши «Красного факела». Тогда Бенволио и Тибальт в «Ромео и Джульетте», сегодня – Казарин и Арбенин в «Маскараде», Опытный и Грустилов в «Истории города Глупова».

Как говорят, друзья-соперники, всегда готовые к ироничной пикировке. Делить им, впрочем, нечего – слишком разные типажи и личности. Лемешонок прост в общении, открыт, готов к сценическому комедиантству, сдобренному мыслью. Белозёров ироничен до сарказма, автономен и в хорошем смысле «вещь в себе». Лемешонок всегда «в народе», участвует во всяческих фестивальных массовых действах и готов смотреть спектакли, примостившись на ступеньках, коли места не досталось. Белозёров держит дистанцию и брататься с публикой не спешит.

На сцене глаз не оторвать от обоих. Если они рядом, то спектакль придется смотреть дважды, следя сначала за одним, потом за другим, иначе не получится, так хороши и уникальны оба».

Рубаха-парень, ага, все это знают. Если не приближаться вплотную.

Монолог главного героя. Про alter ego и противоречия

– Читая Быкова о Маяковском, узнаю себя в нем, в его невероятных противоречиях. Они его разорвали изнутри. Поэт свято верил в революцию, но не смог в ней выжить. Часть его личности со мной совпадает, этот человеческий тип мне очень близок – и в то же время бесконечно далек. У него много вещей, от которых воротит, например «если в партию сгрудились массы»… Он меня вдохновлял, но его вытеснили Пастернак, Мандельштам, Цветаева… Он отошел далеко, потому что стал для меня символом революции, и окончательно я вернулся к Владимиру Владимировичу благодаря книге Дмитрия Быкова. Кошмар, как жизнь взяла его за глотку, – убивай себя, нет другого выхода… Он ничего не мог поделать с этой жизнью. Он ничего не мог поделать с самим собой. Я, как и он, заранее был обречен на самое себя.

Октябрь 2016 г.

В себе ничего изменить невозможно, как бы сам себя ни раздражал. Принимайте его таким, каков есть. Терпите его заморочки и сдвиги безропотно. Не вздумайте упрекать в чем-либо, не смейте даже намекать на претензии. Хотите оставаться рядом – меняйтесь сами. Как написал Абрам Терц в книге «Прогулки с Пушкиным», «некоторые считают, что с Пушкиным можно жить. Не знаю, не пробовал. Гулять с ним можно».

Создатель, сочиняя портрет индивидуальности, экспериментирует с формой, цветом, пропорциями, взбалтывает пробирку, добавляет несочетаемые вещества. Противоречия обусловлены изначально, ведь, как известно, человек и раб божий, и хозяин своей судьбы. Все время твердишь себе «не быть!», а приходится быть, и снова быть, не веря ни в себя, ни в Бога, ни в черта. В самый раз вбить в голову теллуровый гвоздь от Владимира Сорокина, но радикальных методов не бывает.

Планета кишит гуманистами, готовыми протянуть руку помощи в преодолении жизненного кризиса. Он ответил бы им всем: слабо кита, выбросившегося на берег, столкнуть обратно в море. Знакомые зовут с палаткой на природу. Нет, спасибо, палатка – это антисанитарно, а природу он не любит. Природа – это дебри, паутина, пыль да зной, да комары и мошки. Не любит он природу. Одноклассница посоветовал пойти к батюшке и дала координаты. Нет, спасибо, есть опасение не сдержаться и нагрубить в ответ на сомнительные истины. Близкие записали на прием к специалисту. Именитый психотерапевт развел руками: «Чем я могу помочь, если вы сами готовый психоаналитик?». Однако диагноз поставил, там что-то про нарциссизм.

С этим не надо ничего делать и нельзя ничего сделать. Так природа захотела. Почему – не наше дело. Гений всегда получается с отклонениями от нормы. Иначе он не был бы гением. Каждый из них сходит с ума по-своему. Дали свихнулся на своей избранности, считая исключительным только себя. Пикассо панически верил в приметы и дурные предзнаменования. Эйнштейн отказывался носить носки, галстуки и шляпы. Гениальный математик Витася из любимой книги «Лестница Якова» был полностью погружен в самого себя и патологически не способен к существованию в социуме.

Отдельной строчкой идут литераторы, к коим он мог бы принадлежать, если бы не относился к этому занятию с равнодушием, касающимся всего, кроме сцены. Владимир Маяковский страшно боялся инфекции и вытирал дверные ручки носовым платком. Льюис Кэрролл в личном дневнике постоянно каялся в некоем грехе. Чарльз Диккенс обожал наведываться в парижский морг. Хотя всё гораздо сложнее, но, проще говоря, вся эта шайка-лейка, включая Гоголя, Толстого, Достоевского, Гёте, Хемингуэя, Байрона etc, страдала маниакально-депрессивным психозом. Лем будет сильно смеяться, если узнает, в компанию каких вип-персон его записали, ведь они, поди, на брудершафт с ним пить не стали бы.

Наверное, человеку не под силу справиться с громадой божественного дара. Являясь проводником между небесами и людьми, гений переводит высшее послание на язык искусства. От этой работы сносит крышу. Снос крыши налагает лапу и на образ мышления, и на повседневные привычки.

То, чего мы не видим, не замечаем, на что не обращаем внимания, для него является помехой нормального существования. И такие помехи на каждом шагу. А если их нет, он создает их сам. Обожающий стиль, форму, изысканность, а вместе с ними комфорт, Лем сам себе назначил противопоказание комфорта – и душевного, и физического.

Пригласил однокурсницу в гости. Зная его пристрастия к солененькой закуске, дай, думает, сделаю человеку приятное, да еще и своими руками. Купила селедку, принесла домой, вымыла, порезала, тщательно обработала от костей, посыпала лучком, полила маслицем, упаковала в контейнер. Ага, и сверху бантик. Пришла к нему еще и с пивом. Весь мир к твоим ногам.

Тут ей позвонили. Она отвлеклась, а когда закончила разговор, то застала его за ненавистным занятием. Лем с отвращением терзал кусочки рыбы, выбирая из них тончайшие косточки, которые ни глазу, ни языку не заметны. Вытягивал невидимые субстанции и беспрестанно вытирал руки, злобно бормоча: я не смогу это есть, это мешает, это надо убрать. Закончив ненавистную процеДУРУ, долго плескался под краном, отфыркивался, сердился, неистово надраивал раковину и столешницу, скрупулезно вытирал каждую каплю, начисто забыв про гостью. Наконец, вернулся в реальность и широким жестом пригласил ее к столу. Они приятно провели время. Выпили пиво, вспомнили юность.

Больше с селедкой она к нему не ходила.

56. Тоска о лучшей жизни

В «Отцах и сыновьях» театр выводит на размышления, что же такое неординарный человек в современном мире и почему он обречен. В пространстве разливаются дивные звуки «Серенады» Шуберта, сжимающие душу в неизъяснимом страдании, в неутолимой тоске о недостижимом. Базаров, совершенно ничего не понимавший в себе самом, сгорел стремительно, воспламенившись от первого столкновения с любовью. Кирсанов вырулил из безумств своей юности и сравнительно уцелел. В остальном они конгруэнтны, эти представители разных поколений, которые терпеть не могут друг друга, отталкиваясь, как одноименные заряды.

В усадьбе Кирсановых всем привольно, весело, беззаботно, все играют какие-то забавные роли, как в «Лесе» Островского, иногда кланяются под одобрительные аплодисменты публики. Над персонажами нависла сконструированная сценографом Николаем Чернышевым огромная хрустальная люстра, под которой сам бог велел себя вести себя, как в театре, зритель ты или актер, или тот и другой одновременно.

У дяди Паши свой театр. Убежав от самого себя после разрушительной любви, глубоко внутрь запрятав экзистенциальное отчаяние, он решил не быть, а казаться, не жить, а играть роль. Освоил некую эффектную форму поведения. Отгладил фрак и навёл лоск. Взял трость и приладил к ней соответствующую походку. Этот «портновский манекен» с чрезмерно прямой осанкой, павлин во всей красе своего оперенья преподносит себя как звездную вип-персону. Выходит к гостям с подчеркнуто важным видом, присаживаясь на стул, отставляет ногу, откидывает фалды. Заказывает себе какао, как конферансье, объявляющий новый номер. «Какао!» – картинно повелевает дядя Паша слугам-пересмешникам, Петьке с Мишкой (Павел Поляков и Георгий Болонев). Эти два неутомимых клоуна с упоением копируют интонацию и позу. Нет ничего веселее, чем передразнивать дядю Пашу. Тем более он не обижается.

А тут этот самонадеянный гость из будущего. Мало того что нигилист, а еще и пижон. Усики, бородка, перчатки. Трость, как у дяди Паши! Темные очки! Лягушки в колбах! Он прячется за этими колбами, как за латами. Циничен, самоуверен, высокомерен, насмешлив. Декларирует с видом Демиурга: «Никаких осложнений любви, никакой романтики, никакого мусора!». Обставляет приезд к другу своему Аркадию (Михаил Селезнев) как театральное шоу, благо люстра со свечами освещает весь этот балаган.

И вдруг люстра начинает раскачиваться, рискуя вот-вот рухнуть, и рассыплется на осколки вся театральная декорация. Базаров, внедрив в размеренную жизнь благополучных господ беспокойство, смуту, сам себя сверг со сцены, скатился с подмостков, сорвался с катушек, потерял самообладание, обезумел. Порох, взорвав оболочку, вырвался на свободу. Осколки летят во все стороны – ослепляют и пугают. Так испугалась Анна Сергеевна (Дарья Емельянова), отпрянула, отдернула руку, как от раскаленной плиты. Вырвалась из его объятий, чтобы не обжечься, не сгореть. А он, как огонь с водой, совершенно не совместимый с жизнью, едва она начинает тормошить подлинные чувства, понесся навстречу своей гибели.

Владимир Лемешонок подробно исследует, как Павел Петрович Кирсанов, в которого попали пылающие осколки базаровского сердца, возвращается к самому себе. Образ из комического вырастает до трагического. Едва ситуация потребовала решительных действий, как дядя Паша стряхнул павлинье оперение. Совершенно другой человек вызывает Базарова на дуэль – резкий и бескомпромиссный. Теперь трость с набалдашником ему понадобилась не для понтов, а для удара. После поединка он, появляясь с подвязанной рукой, непринужденно шутит, посмеивается, уводит разговор на нейтральные темы, снижает накал драмы, вызванной дуэлью… Провожая Базарова взглядом, узнает в нем себя. И предчувствует, что видит его в последний раз.

Самоубийственная гибель Базарова перевернула душу пожилого человека. Рванул на себе узел галстука, чтобы задышать всей грудью. Сбросил фрак, размял онемевшие конечности, в честь праздника урожая пустился в пляс со служанкой, как в том анекдоте, где людям, выплакавшим все слезы, ничего не остается, как хохотать.

Извлек из тайника самую дорогую вещь, хранимую много лет как символ всей своей жизни – перстень, в котором заключены смысл и бессмысленность любви. И будто в грязь его втоптал. Подарил реликвию Фенечке (Валерия Кручинина) на свадьбу – девушке, которая вызывала его безмерное волнение своим редким чувством собственного достоинства, тихим страданием из-за бесправного положения в этом доме. И которая, как Наташа в «Трех сестрах», получив статус законной жены, в одночасье превратилась в хабалку. Добрейшему Николаю Петровичу (Сергей Новиков), обряженному женой в безвкусный красный пиджак, уготована участь подкаблучника, а ведь он думает, что у них идиллия. Зато они будут вместе, в отличие от тех, кому одиночество предписано судьбой.

Положив руку на плечо Анне Сергеевне, потерявшей любимого, еще не успев его обрести, Павел Петрович задумчиво делится с ней тем, о чем молчал все эти годы: «Мы все хотим верить в возможность великой любви. А когда оказываемся не в состоянии ее достичь – потому что она недосягаема – начинаем растрачивать свои силы в погоне за суррогатами».

Выходя из полосы театрального освещения, Павел Петрович всматривается куда-то вдаль, где проступают очертания другой, гармоничной и радостной, жизни. Придуманная режиссером картинка мелькает у Павла Петровича как воспоминание о несбывшемся, о том, чего не бывает, не было и не будет. Там девушки сбрасывают кринолины и налегке носятся за своими молодыми людьми, обливая их водой из ведра и хохоча. Там Базаров непринужденно болтает с Анной Сергеевной, а она клонит хорошенькую головку ему на плечо. Там полоумная княжна (Галина Алёхина) по-дружески обсуждает последние новости с Петькой и Мишкой. Там случаются простые безобидные удовольствия, не чреватые последствиями. И можно быть самим собой, и не расплачиваться за любовь столь дорогой ценой. И у всех впереди долгая счастливая жизнь.

В стороне от этой возвышенной кутерьмы застыла одинокая фигура. Не произнося ни единого слова, не делая ни единого жеста, Артист распахивает тебе навстречу целый Космос. И вдруг понимаешь, что жить все-таки стоит, и не надо бояться быть живым и настоящим. Как бы тебя ни ломали, как бы ни хлестали, ни корежили – живи, как та роскошная бабочка, вылупившаяся из кокона. И снова Лем отдает силу жизни своему герою, и она летит в зал незримыми сигналами, пульсирующими токами, магическими вспышками духа.

С Дарьей Емельяновой в спектакле «Отцы и сыновья», 2015 г. Фото Фрола Подлесного.