Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

Мысли вслух от Марины Шабановой

Мы собирали материал для документального фильма о «Красном факеле» – «Душа театра», главной героиней которого была Анна Яковлевна Покидченко. На сцене в тот вечер шел спектакль «Маскарад», Анна Яковлевна в нем не была занята, но жанр фильма, литературной основой которого стал очерк Карела Чапека «Как ставится пьеса», подразумевал рассказ о театре в самом широком смысле.

Оператор и режиссер поднялись на балкон, а я осталась за кулисами, ожидая их возвращения. Владимир Евгеньевич Лемешонок вошел в закулисное пространство и замер в напряжении. Элегантный, в чёрном пальто, цилиндре и с тросточкой – Афанасий Казарин. Он стоял, молча, сосредоточенно вслушиваясь в происходящее на сцене, настраивая свой внутренний камертон на предстоящий выход. В нем что-то происходило: тонкие вибрации наполнили пространство, напряжение росло, создавая магнетическую воронку, казалось, сам воздух искрится, или это пылинки, поднятые им при входе и парящие теперь в сумеречном свете закулисья… А потом он сделал шаг на сцену. И это был совсем другой человек, уверенный в себе игрок, вершитель судеб… Этот момент не вошел в фильм, но врезался в память навсегда.

Январь 2010 г.

И если все же смысл жизни есть, то он здесь, на сцене. Бесполезно искать его вне сцены, вне искусства – поиск не всегда обретение. Искусство, говорит Лем, – единственное оправдание бессмысленному, тупому, жалкому земному существованию.

В силу слияния с профессией он считает себя ограниченным человеком. Профессия вытеснила из него художника, писателя, поэта. Никаких побочных увлечений давно не держит. Ягоды-грибы, охота-рыбалка, сад-огород, кошки-собаки, лодки-катера, крестиком по тюлю – это всё другие миры. Купил сыну машину как вещь первой необходимости, а сам за руль ни разу не садился. Подарил ему фотокамеру, а сам ни одного кадра не сделал. Отправляясь в отпуск, опрокидывается в пропасть безвременья, не находя, где себя применить и чем занять. Спасает алкоголь, который, как изволил заметить Бернард Шоу, есть «анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь». Спасают книги, в которые он погружается с целью капитуляции от действительности.

Портал «Букник» спросил в интервью одного из любимых писателей Дину Рубину: «Если читаешь, легче справляться с жизнью. Вы согласны с этим утверждением?». Она ответила прям как «Достоевский-tripp»: «Конечно, ведь чтение – это наркотик. И если человек с детства на него подсажен, то, как любой наркотик, он помогает преодолевать жизнь. Особенно в стрессовых ситуациях». Это может быть рядовой детектив или даже пустой женский роман – сразу же выветривается прочитанное, зато отвлекает от жизни.

Со временем он усовершенствовал процесс чтения так, чтобы, лежа в кровати, не менять позу, не делать лишних движений. Самым удобным гаджетом оказался айфон, который всегда под рукой, если опять накатывает бессонница. Повезло, если удалось забыться под утро, когда подступает рассвет, только-только начиная разливать свою розовую акварель, замаранную заводским дымом, будто кисточку обмакнули в грязноватую воду. Больше всего на свете хочется выспаться перед утренней репетицией.

Когда, пережидая время между репетицией и спектаклем, народ треплется в актерском фойе, он уходит в гримерку, и открывает роман, о котором информировали специально обученные агенты – житель Германии Михаил Аблеев или звезда театра «Глобус» Лаврентий Сорокин. Скачивает с «Букмейта» более-менее значительные новинки, а в книжный магазин, куда его периодически приглашают выступить в программе литературных чтений, приходит заранее, чтобы побродить среди стеллажей.

В книжном магазине «Капитал», 2016 г. Фото автора.

У Рубиной, Улицкой, Быкова, Прилепина, Пелевина, Водолазкина прочитывает каждую новую вещь. Ну а русская классика сопровождают всю жизнь. К Чехову, Островскому, Толстому, Достоевскому возвращается постоянно. От Гоголя до сих пор сносит крышу. Изысканность Набокова приравнивает к пушкинской простоте. Биографии поэтов подробно штудирует вместе с их текстами: Бродский, Пастернак, Мандельштам, Блок, Маяковский.

Самое значительное и самое протяженное влияние во времени, начиная с юности, оказало солнце русской поэзии. Чем дольше оно светит, тем сильнее согревает, просветляет и отчаивает. Давит, как глыба, вдохновляет необъятностью, сводит с ума фантастической мощью. «Пушкин в жизни» исследован фанатично – от Тынянова до Вересаева. Какова повседневность величайшего гения планеты, как он уживался с ней и с самим собой, как оно к нему являлось? Каким образом он, маленький, некрасивый, похотливый, скандальный, праздный, безответственный, выпендрежный, оставляет ощущение сияющего света?

Важна каждая подробность – и крыжовенное варенье, и черешня на дуэли, и его глаза, пронзившие Дантеса, он всё знал заранее, заранее всё знал. Он один такой, один во всей Вселенной, и непереносимо осознание того, что ты пигмей рядом с ним: «Я перечитал „Медного всадника“ и понял, насколько это про меня. Я не Петр, а Евгений, чей ум против ужасных потрясений не устоял…».

На площадке краснофакельского «КаФе» Владимир Лемешонок совместно с Константином Телегиным осуществляет проект «Ужин с Пушкиным». «На берегу пустынных волн» звучит у него сначала с восторгом перед твореньем рук человеческих. Но в игру вступает куда более грозная сила. Евгений, слабак с неустойчивой психикой, ищет свой дом после наводнения, и его состояние передано с филигранной точностью: промельк мелкой полуулыбки в мгновенном промежутке между тем, как податься вперед с робкой надеждой найти своих близких – и тем, как сразу же отпрянуть в страшной догадке. Посредственность не может противостоять Судьбе, сознание отказывается принять данность. Ты беспомощен перед стихией, высшие силы развлекаются тобой, словно щепкой в бушующих волнах, а наигравшись, бросают в бездну сумасшествия. За тебя наверху всё решили, тебя запрограммировали на определенную стезю, и никуда ты не денешься, и ничего ты не изменишь, ты даже думать будешь так, как тебе предписано свыше.

Так и будешь съеживаться от ужаса перед неизбежностью, маленькое смешное ничтожество, в приступах гордыни воображающее, что можешь на что-то повлиять и что-то изменить. Нет более беспощадного диктатора, чем Судьба. Только Пушкину было дано ничего не бояться, ведь он верил в Судьбу – то есть знал, что ему уготовано, и принимал свой удел легко и беззаботно.

С Константином Телегиным, 2011 г. Фото автора.

В первом акте спектакля «Ужин с Пушкиным» Константин Телегин читает «Метель». Сначала судьба еще только невинно шутит – не дает людишкам встретиться, но, помучив одиночеством, соединяет влюбленных. А дальше, в прочтении Владимиром Лемешонком «Медного всадника», судьба звереет, насылая лютые испытания, и упивается результатом. Две части «Ужина с Пушкиным» связаны темой божьего промысла, который то милует, то карает. И от судеб защиты нет, но каждый из артистов присвоил у Пушкина то произведение, что наиболее полно соответствует его мироощущению.

Монолог главного героя. Про Полякова и Телегина

– Почему любят Пашу Полякова? Потому что он излучает позитив. Почему любят Костю Телегина? Потому что человек у него – Бог, и он выносит это на сцену. Они дают зрителям этот импульс, который их вдохновляет. Короче, рядом с Телегиным и Поляковым я чувствую себя ущербным. Моя беда как актера в том, что я замешан на негативе. Я излучаю боль и печаль. Широкой публике это не нужно.

Март 2016 г.

50. Насмешники и невольники

Установка руководства вполне определенная: мы ставим спектакли не для элиты; мы ставим спектакли для широкой публики. Элита, между прочим, – тоже часть широкой публики; есть спектакли, которые нравятся всем. Однако спрогнозировать результат не всегда удается, и, несмотря на все старания постановщиков, широкая публика спектакль не принимает. И узкая тоже не принимает. Актеры становятся невольниками обстоятельств, режиссеры – насмешниками над актерской судьбой.

После «Ричарда III» и «Тартюфа» перестало везти «Красному факелу» на Шекспира и Мольера. Будто бы классики исчерпали весь запас идей и попросились на пенсию. Но вместо того чтобы дать им отдохнуть, их без конца тормошат и дергают, заставляя плясать под свою дудку.

Недавний выпускник ГИТИСа, ученик Сергея Женовача Александр Хухлин, приступая к «Виндзорским насмешницам», проигнорировал особую специфику не самой лучшей шекспировской пьесы. Он совершенно искренне намеревался сделать изысканный праздник жизни для всех – и для персонажей, и, соответственно, для зрителей. А главными творцами изысканного праздника назначил Игоря Белозерова в роли жизнелюбца сэра Джона Фальстафа и Владимира Лемешонка в роли его любимого «воспитанника» мистера Форда.

Режиссер вообразил, что шекспировский Фальстаф, как и мольеровский Тартюф, призван в этот мир затем, чтобы выдергивать людей из накатанной колеи. С его прибытием в сонный городок земля завертелась с утроенной скоростью, воздух напитался сексуальной энергией. Привлекательными должны были быть все персонажи, каковыми становятся люди, у которых неожиданно началась эпидемия жизни.

По-настоящему живыми получились виндзорские красавицы миссис Форд у Ирины Кривонос и миссис Пейдж у Светланы Галкиной. Своенравная блондинка с задатками хитроумной стервы и рыжая проказница, живая, как ртуть – настоящие произведения искусства. Каждая в порыве отомстить Фальстафу, назначившему свидание им обеим, готова разбить повседневную скуку и броситься навстречу приключениям. Вместе им еще увлекательнее сочинять интригу, подхлестывать свои и чужие чувства. В их глазах отражается мир, полный бурь, штормов и кораблекрушений.

А кораблекрушение – это мистер Форд, которого они выводят из состояния покоя. Для них стало открытием, что этот чопорный ханжа оказался склонен не только к чувствам, но и к их бурным проявлениям, что способен взорваться и преобразиться. Движущей пружиной страстей становится ревность. Это никчемное и унизительное затмение ума, которое Лем категорически не приемлет, раскрывает натуру его героя.

Сначала в нем просыпается истеричный безумец. Форд носится по дому, расстреливает корзину с бельем, где прячется соперник, рычит: «Не дразните рогатого зверя, он может взбеситься!» (что, в общем-то, уже и произошло). Потом в нем закопошился лицедей, и он изобразил маленького человечка – помятого, неприметного мистера Струя, замыслившего разоблачить мнимую изменницу. И наконец, оформился влюбленный в свою жену мужчина, который счастлив даже от мимолетного взгляда на нее. Эти его тайные, украдкой, прикосновения, от которых его глаза загораются обожанием, нужно еще разглядеть во всей этой стремительной куролесице.

Метания мистера Форда уравновешивает мистер Пейдж, который, в отличие от него, ни в чем не собирается подозревать свою жену. Герой Сергея Новикова мягок, доверчив, миролюбив, во всех отношениях комфортен. На его фоне особенно заметны происходящие с соседом метаморфозы.

Человек, способный меняться, становится моложе. Мистер Форд – самая разительная перемена из всех, что случились с населением спектакля. Он – главное достижение Фальстафа и главная его гордость. Он – лидер и заводила в играх людей среднего возраста, которые вели себя как положено, но вдруг поняли, что не наигрались в детстве. И вот теперь они готовы бегать, прыгать, стоять на голове, задирать друг друга. Осознав, что свобода внутри себя, они наслаждаются полнотой жизни. Фальстаф, разбудивший всё это в них, больше им не нужен. Печально посмотрев им вслед, он пойдет дальше. Как Старбак в «Продавце дождя», он будет бродить по городам и весям, оставляя за собой буйно зеленеющую траву.

Таким спектакль мог бы стать в идеале, как его замышлял золотомасочный режиссер. Но никогда не знаешь наперед, что получится из того хаоса, который приводит в ужас на репетициях. Шекспир оказывался тяжеловесен и нуждался в ножницах, а не в бережном отношении к тексту. Ближе к премьере в команду закралось ощущение кораблекрушения в печальном смысле этого слова. И вот итог: зрители уходят в антракте.

С Игорем Белозеровым и Юрием Дроздовым на репетиции спектакля «Виндзорские насмешницы», 2012 г. Фото автора.

Монолог главного героя. Про славу и гамбургский счет

– Кто-то приходит в актерскую профессию, чтобы на поклон выходить. Часто слышу от молодых и немолодых людей, что самое прекрасное, оказывается, это поклон. Очень часто это слышу. Допускаю, что кому-то маленькому, таящемуся внутри актерской души, аплодисменты приятны. Но в них много пустого. А уж если якобы в едином порыве поднимается весь зал, то мне вдвойне неловко. В девяти случаях из десяти это простая дань вежливости, не более того. Крик «браво!» я вообще воспринимаю как дикую ложь. Вообще, поклон – самое скучное и неловкое в нашей профессии. Хочется скорее уйти, скрыться. Тем более если ты сам не очень высоко оцениваешь свою сегодняшнюю работу.

Многие актеры склонны оправдывать свои неудачи тем, что режиссер мол плохой попался, не смог вытянуть спектакль. Для меня таких оправданий не существует. Мои должностные обязанности заключаются в том, чтобы найти себя в самых неблагоприятных обстоятельствах. Не смог, не справился – моя проблема и ничья больше. Если утонул, значит я утонул, а не режиссер. Считаю, что за свой провал отвечать должен только ты. Прежде всего перед самим собой нужно отвечать по гамбургскому счету. С трудом вспоминаю спектакль «Укрощение строптивой», но хорошо помню, что ничего не смог там найти, чем это всё оправдать. На сдаче «Виндзорских насмешниц» и «Мещанина во дворянства» был убит от ощущения своей неуместности и на худсовете сказал, что в ужасе от самого себя. Эти спектакли, очень быстро снятые с репертуара, ставили молодые режиссеры, и они не выдержали испытания большим театром, большой сценой, оказались раздавлены ею. Но даже в этом случае актер обязан выжать из роли все возможности!

Май 2016 г.

Дуэт Владимира Лемешонка и Игоря Белозерова двинулся от Шекспира к Островскому. Вслед за «Насмешницами» пришли «Невольницы». Опять Игорю Афанасьевичу пришлось отложить уход на пенсию. Московский режиссер Екатерина Гранитова сделала главных героев олигархами, посадила их на велотренажеры и велела вести иронические беседы на тему воспитания жен.

Один убежден, что жену надо держать в ежовых рукавицах. Другой великодушно объявил: «Ты свободна». Однако роман на стороне завели и та, и другая. Только та ловко скрывает интрижку, а другая спалилась сразу же. Вместо того чтобы заставить заблудшую Евлалию бояться мужа, сурово наказать за измену, он ее по-человечески жалеет. Ведь любить – это жалеть, а еще понимать и прощать. Но не только. Нужно прожить долгую жизнь, исцарапать ее суровым опытом, чтобы отдавать себе отчет в том, что ты стар, а она молода, и силы неравны. Но существуют способы, как вернуть жену.

Отпустил ее – и сам обрел свободу, прекрасно понимая, что птица в клетке не поет, а так никуда она от него не денется. Ему не нужна рабыня – ему нужна любящая женщина. А пока стареющий бизнесмен Стыров в качестве отвергнутого мужа более других имеет право на страдания, но он слишком умен для этого. Переживания лучше скрыть за демонстративной насмешкой над излишней сентиментальностью. Пошутить мы тоже умеем.

Роль далась бы ему сходу, если бы не романс. Питерский композитор Григорий Ауэрбах участвовал в создании спектакля, создавал музыку по горячим следам репетиций, писал партии конкретно на актеров, в том числе и на Лемешонка. От этого материала Лем пришел в ужас, кроме того, нельзя забывать, что ему медведь на ухо наступил. Но деваться некуда, значит, надо над этим пошутить. Помог старый дедовский способ – снизить пафос иронией. Арию «Я был в России. Грачи кричали» на стихи Бальмонта он исполняет как истинный персонаж мелодрамы. Держит суровую поступь, блюдет трагическую мину, глядит в необозримые дали, пылает взором, тонко пародируя псевдострасти и тщательно интонируя хорошо поставленным голосом: «Кто хочет жертвы? Ее несу я. Кто хочет крови? Мою пролей!». В этих словах заключается особый посыл: много актерской крови попили постановщики всех рангов и мастей.

Мысли вслух от Сергея Новикова

– Режиссер сняла меня с роли в «Насмешницах», может, поэтому я скептически отношусь в этому спектаклю и думаю, хорошо, что так и не сыграл в нем. Но очень часто приходится играть совсем не там, где хотелось бы. У нас с Владимиром Лемешонком сложился гармоничный дуэт, никогда не было противоречий, конфликтов, печальных коллизий, только желание работать вместе плюс партнерское взаимодействие. Проблема в другом. В зависимости нашей профессии.

Был у нас спектакль «Мещанин во дворянстве», который шел очень недолго, несмотря на то, что денег было вбухано немерено в декорации и костюмы. Во время репетиций режиссер ходил с загадочным видом, был похож на носителя некой тайны. Так и хотелось ему сказать: Андрюха, открой нам тайну, наконец! Так и уехал, не открыв. Эта история напоминает мне пацана Колю Бурляева из фильма Тарковского «Андрей Рублев». Он плачет, в грязи барахтаясь, из-за того, что тайну колокола ему так и не открыли, теперь придется самому доискиваться. Так и тут. С той лишь разницей, что колокол получился, а спектакль нет. Мы с Лемом все-таки призвали его к ответу. После сдачи, когда стало ясно,. что провал, заявились на его квартирку с бутылкой водки: Андрюша, какого хера? Доколе будешь измываться над нами? Мы взрослые пожилые артисты – объясни, чего хочешь! А не так – ввязаться в драку, а там посмотрим. Он плакал, просило прощения, мы купились на его слезы и простили.

А потом еще и «Виндзорские насмешницы»! Режиссер ломал пьесу через колено, придумывал какую-то свою историю, никакого отношения не имеющую к этому капустнику, который Шекспир накропал для своих знакомых, для их увеселения на один вечер. Все нервничали, матерились, а он ходил в приподнятом настроении и ничего этого не замечал.

А потом еще и «Укрощение строптивой»! Казалось бы, Мольер, Шекспир, о таком материале только и мечтать, а в результате испытываешь чувство стыда и позора на поклоне. Режиссер-то уехал, а актеры остались! Такие спектакли отвращают зрителя от театра. Пришли на Мольера: скука. Пришли на Шекспира: еще хуже. И больше не придут.

Февраль 2013 г.

Пресловутый «Мещанин во дворянстве», прежде чем ошарашить отсутствием смысла, изумлял на визуальном уровне. Владимир Лемешонок в образе учителя философии появлялся с накрашенным ртом, при жабо и очечках, но умудрялся выглядеть иронично-остраненным, извлекать из этой пошлятины какой-никакой юмор. А в общем и целом и актеры, и зрители пожелали забыть это безобразие как страшный сон.

Из архива. Про замшелость и бесплодность

Корреспондент газеты «Новая Сибирь» Юлия Щеткова в рецензии «Очень грустный Мольер» на спектакль «Мещанин во дворянстве», вышедшей в мае 2010 года вскоре после премьеры, тоже задалась вопросами, на которые нет ответа: «Высосанная из пальца драма в стилистике замшелой музкомедии, в дебрях которой безлико блуждает блестящий краснофакельский состав, не веселит, а смущает и обескураживает. Галина Алехина, Григорий Шустер, Владимир Лемешонок, Лаврентий Сорокин, Максим Битюков и другие честно исполняют свои выхолощенные Корионовым роли, но режиссерского умысла это не исправляет. Кризис среднего возраста перерастает в великую депрессию. Когда становится совсем тошно, режиссер заставляет артистов откалывать коленца в духе шоу Бенни Хилла. Тоже не помогает. Возникает логичный вопрос: ну должно же хоть что-нибудь стоять за фижмами, париками, выбеленными лицами и пышным декором между „Баядерой“ и „Чио-Чио-сан“? Для чего-то же нужно было режиссеру перекраивать классическую комедию на столь неожиданный лад? Пожалуй, прав был один великий детский сказочник, заметивший, что никаким самым затейливым рифмам не спасти плоховатых стишков и бесплодного замысла».

51. Баргман и Фрил

Неудачи нужны, будем считать, затем, чтобы на их фоне заблистали шедевры. Хотим мы того или нет, но всё познается в сравнении, и одно всегда получается не в пользу другого. Короче, что делало бы ваше добро, если бы в мире не было зла. Смотришь на афишу, читаешь: «Отцы и сыновья», душа поет.

В 1995 году в театре «Красный факел» давала большие гастроли Александринка. В этой волшебной труппе искрил Александр Баргман – глаз не оторвать! Он и сам не подозревал тогда, что пройдет каких-то 18 лет, и он, вернувшись сюда как режиссер, поставит на этой сцене спектакль о любви и смерти.

В различных интервью Александр Баргман говорил, что ему как актеру довелось работать с многими выдающимися режиссерами современности. Накопились знания и опыт, почувствовал себя переполненным, возникла потребность применить это на практике, воплотить в собственные спектакли. Его режиссерская деятельность развивается не менее успешно, чем актерская. Вскоре актер окончательно уступил место режиссеру.

Александр Баргман сделал две постановки в театре Афанасьева, с местными актерами был давно на «ты». Теперь его пригласили в «Красный факел». Он выбрал пьесу ирландца Брайана Фрила по мотивам тургеневского романа. Ходили слухи, что Баргман сам и собирается сыграть главную роль. На деле же Павла Петровича Кирсанова режиссер отдал Владимиру Лемешонку, которому под силу раскопать ее глубинные пласты. А во второй главной роли, Евгения Базарова, видел только Виталия Гудкова из «Первого театра», этого летучего голландца с его невероятной органикой, бешеной энергией, способностью взбегать вверх по стене и совершать невероятные прыжки в невесомость.

Впрочем, каждый из участников спектакля был доволен своей ролью. Потому что в любом персонаже «Отцов и сыновей», будь то слуга или господин, открываются бездна юмора и второе дно. Там нет ролей из разряда «кушать подано», хотя «кушать» подают беспрестанно – какао, чай, вино, мороженое. А в это время, как у Чехова, слагается их счастье и разбиваются их жизни.

– Я их давно люблю – и Алёхину, и Лемешонка, и всех-всех всех, – сказал Баргман по телевизору и добился взаимности.

2015 г. Фото автора.