Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

27. Первый царь

После «Времени и комнаты» Олег Рыбкин отвлекся от современной драматургии и в 1997 году, еще при Серове, поставил трагедию «Род» по античным пьесам «Эдип-царь», «Эдип в Колоне», «Антигона» и «Семеро против Фив». Старого Эдипа – высокого человека с палкой и в белых одеждах – играл Владлен Бирюков. А молодого, еще не остепенившегося, еще не наказанного богами – Владимир Лемешонок.

Эдип стал у него первым правителем, который прорубил окно к тирану Ричарду III. Природой им даровано искусство подчинять себе окружающих, а судьбой предназначен трон, на котором только это искусство и оттачивать. Страшным будет прозрение-ослепление Эдипа: каким бы могущественным ни был царь, на самом деле от него ничего не зависит.

Пока не исполнилось предзнаменование Рока, он молод, горяч, влюблен, обольстителен. В «Роде» состоялся их значительный дуэт с Галиной Алёхиной: Эдип и Иокаста плавились в огне страсти. Счастье, увы, не бывает долгим.

Из архива. Про ужасы и кошмары

«Пугающий гул, стук мечей, внезапный крик – вздрогнув, просыпались Эдип (Владимир Лемешонок) и Иокаста (Галина Алехина). Набирал силу свет и чуть затихал шум боя. Казалось, что героев разбудил не столько далекий бой наяву, сколько какие-то ночные кошмары. От кошмаров-сновидений Эдип-царь просыпался для кошмаров реальных» – писала Елена Седова в «ПТЖ» в феврале 1999 г.

Тема была полностью его: человек до поры до времени полагает, что он творец судьбы, пока судьба не докажет, что она творец человека. Ты беспомощен перед роком с самого рождения, только не сразу понимаешь это. Трагизм в том, что самое страшное происходит помимо твоей воли. Не зная, кто перед ним, Эдип убил отца и женился на матери. «Ты – тот, кого мы ищем, ты убийца» – бросают ему. «Что?» – медленно переспрашивает Эдип, гася дрожащую улыбку, меняясь в лице и цепенея, еще не осознав случившегося, но почувствовав непоправимое. За его спиной воют смертельные вихри, снося на своем пути желания, стремления, мечты. До Эдипа доносится дыхание смерти.

Наказаны будут и порок, и добродетель. И жестокость, и милосердие. И ложь, и честность. И ненависть, и любовь. Человек будет виноват перед богами только потому, что он человек, всего-навсего человек, и, сколько ни кричи – не избежать судьбы…

Древнегреческий персонаж достался ему совершенно неожиданно. Он ввелся на роль Эдипа после отбывшего на ПМЖ в Москву Алексея Маклакова. Десять дней, которые были даны обстоятельствами для работы над ролью, измотали до полуобморочного морока. Он вообще был в состоянии стресса: личная драма, хлопанье дверьми, злоба на самого себя. Погрузился в работу, отметя весь внешний мир с его мелочными страстишками. Вбивал в себя этот текст молотком, метался по комнате, засыпал на ходу, валился с ног, проснувшись и не успев разлепить глаза, принимался бубнить роль, не различал день и ночь, не помнил, какой год на дворе, пока мать не постучалась в комнату и не вернула в реальность. Мучения того стоили. Предстояла поездка в Грецию, на Афинский фестиваль искусств. Забрезжило предчувствие самого, может быть, главного в жизни события.

Играли в Эпидавре, на берегу Эгейского моря, под открытым небом, под звездами, под крылом античных богов. Древняя получаша амфитеатра была напитана энергией, силой, мощью. Ее атмосфера давала актерам наркотический подъем духа, будила в них голос предков, делала их глубже и значимей, обостряла течение времени, и один миг сгущал в себе целый век. Лучи прожекторов, уносясь в небо, отсвечивали в нем хвостами комет. В перерыве между эпизодами гас свет, и над головой вспыхивало необозримо-бездонное небо. Звезды были так велики, что казались планетами. Душа устремлялась к ним, подключалась к Космосу, вибрировала с ним в унисон, и ты ставился частицей мироздания. Может быть, тысячи лет назад на этой самой сцене, построенной великим зодчим Поликлетом Младшим, проходила премьера этой самой пьесы, простой, мудрой, звонкой и прозрачной, и те актеры посылали потомкам сигналы из вечности.

Лем заканчивал спектакль, не помня себя, долго не мог сказать ни слова, а потом оказалось, что при фантастической акустике, когда зрители на последних рядах слышат даже шепот актеров, он умудрился сорвать голос. А и не надо было говорить! Мандарины, оливы, пальмы, камни, песок. Хорошо было стоять среди гор и смотреть, как стремительно надвигаются сумерки. Или, надев ласты, окунаться в волны и плыть в пустоту, пока не очнешься. Никого нет, только ты и море.

В актерских кругах ходила хохма. Отыграв «Род», новосибирцы пустились пить свободу. Прекрасное вино лилось из греческих амфор, заполняло сосуды и клетки. Причастившись с утра, направились на берег продолжать. Белаз, выплыв из гостиницы и заметив наблюдающую за ними с балкона директрису, выдумал хитрый маскировочный ход и загремел на всю площадь: «Владимир Евгеньевич, ласты брать?». «И маску тоже!» – сориентировался осипший Лем под хохот окружающих, в том числе начальства.

Оставшуюся неделю греческого отдыха он, завязав с алкоголем, провел на берегу бассейна в шезлонге с книгой. Коллеги продолжали пить свободу, ныряли в море, активно перемещались по экскурсиям, отоваривались в многочисленных лавках и лавчонках, короче, жили напряженной туристической жизнью. А он, зная, что фантастическое ощущение дается всего раз и очень непродолжительно, представлял тяжелое возвращение домой, в горькую и мучительную личную жизнь.

Монолог главного героя. Про ослепление и озарение

– Есть люди, которые под влиянием определенных событий, впечатлений, обстоятельств могут круто изменить свой путь. Я восхищаюсь ими и завидую им. Мне нравится мысль, что раз в пять лет человек обновляется. Меняться нужно, для личностного роста это необходимо. Но со мной ничего подобного произойти не может. Что бы со мной ни случалось, ничто не способно перевернуть мою душу, ударить в башку, ослепить и озарить. Мое развитие заключается только во взрослении. Я развиваюсь абсолютно эволюционно – но не революционно. С характером не происходит никаких метаморфоз. В замечательной книге «Тринадцатый апостол» Дмитрий Быков пишет то же самое о Маяковском: характер поэта на протяжении всей жизни оставался неизменным. В общем, жизнь продолжается, меняется, течет стремительно и бурно, а ты…

Июнь 2016 г.

С Галиной Алехиной в спектакле «Род», 1998 г. Фото из семейного архива.

28. Чины и звания

В 42 года Владимира Лемешонка настигло звание заслуженного артиста России. Отметили с широким размахом в узком кругу, собравшемся в компактной квартирке на Димитрова. Она появилась после инициированного родителями размена апартаментов на Свердлова, ставших неподъемными в очередные кризисные годы. Лем первый и последний раз в жизни взял кредит, сделал ремонт, обустроил жилище для достойного мужского одиночества, разбавляемого когда надо и кем надо. Иногда собирал гостей, курить в квартире не позволял, а звон стекла приветствовал.

Игорь Афанасьевич, который с удовольствием стал приходить сюда в обеденный перерыв на кофе, похлопал по плечу: «Ну вот, мы и сравнялись». На что Владимир Евгеньевич ответил, что артист, если заслужил награды и звания, должен получать их молодым, до сорока, иначе потом дают уже за выслугу лет. Белаз такой ход мыслей не одобрил. Он редко одобрял ход мыслей своего оппонента.

Игорь Белозёров удостоился звания заслуженного артиста РФ четыре года назад, в 46 лет. Лем поздравил его в жанре письма, опубликованного в газете «Советская Сибирь» под заголовком «Ты вытянешь этот воз…». Портрет получился исчерпывающий: звонкая фамилия, чеканный профиль, неотразимость, шарм, лоск, юмор, запал, крутизна, суперменство, не говоря о звездных ролях. Но тень легла на портрет, обозначилась в складках лба и уголках губ. Лем предсказал жизненный кризис, который, впрочем, скрыто или явно, рано или поздно подстерегает каждого творческого человека на возрастном пороге. Почувствовал зарождающуюся усталость в профессии, которая лет через пятнадцать выведет народного артиста РФ Игоря Белозёрова из штатного расписания и даст ему полную независимость от происходящего внутри театра. Автор письма ободрил друга и встал рядом: «Я вижу, что в последние годы ты внешне скис по отношению к своему делу. Скепсис сквозит в твоих глазах и интонациях. Однако прости, что лезу в душу, но ты со своей очевидностью хитришь и с коллегами, и с самим собой, ибо стоит лишь забрезжить на горизонте интересной роли, как ты перестаешь экономить время на вроде бы бесплодных, чисто наших актерских толках и дебатах. И в спорах о возможностях и вариантах твой глаз нет-нет да и блеснет студенческой верой в безграничность будущего.

Сегодня ты не успеваешь многого. Не успеваешь отрепетировать и сыграть всех ролей, что тебе предлагают, не успеваешь выпить столько, сколько просит душа, и оттого совсем бросаешь пить. Не успеваешь полностью израсходовать тот огромный ресурс, что выпал тебе на долю. Просто жизнь стремительна, а ты не любишь суетиться. Но «ты сам этого хотел, Жорж Данден», ты сам создал к этому все предпосылки, и потому ты – вытянешь. Ты вытянешь этот воз! Ты сможешь. Ты сильный. Дай тебе Бог».

Скоро им предстоит сыграть соперников в любви, которые на своем противостоянии не зацикливались, так как каждый жил в своем мире, – любовника и мужа, полковника и чиновника, резонера и труженика. Один из них наиграется с ней и бросит; другой подберет и утешит. Два мужчины в жизни Маши Прозоровой. А других у нее и не будет.

Спектакль «Три сестры» Олега Рыбкина, как и предыдущие его работы «Зойкина квартира» и «Ивонна, принцесса Бургундская», был выдвинут на высшую театральную премию России «Золотая маска». Номинаций четыре: «Лучший спектакль большой формы»; «Лучшая работа режиссера» – Олег Рыбкин; «Лучшая женская роль» – Лидия Байрашевская (Маша); ну и «Лучшая мужская роль» – Владимир Лемешонок (Кулыгин). Номинантов, выделенных из густонаселенного спектакля, московские критики назвали лучшими актерами Рыбкина.

Лидия Байрашевская действительно была такова. С тех пор как Рыбкин переманил ее из театра Афанасьева на главную роль во «Времени и комнате», она стала стилистическим и смысловым центром его спектаклей. (С нее, кстати, началась миграция актеров из НГДТ в «Красный факел». ) А потом она уехала в столицу. Владимир Лемешонок никуда не уехал, но и актером Рыбкина себя не считал. Он вообще не считал себя «чьим-то» актером. И поныне, к его великому сожалению, остается «ничьим».

Монолог главного героя. Про поздние открытия

– Я никогда не был актером Рыбкина. Я не был занят в его «Роберто Зукко». Это позволило мне посмотреть на спектакль со стороны, и он до сих пор остается в ряду самых незабываемых театральных впечатлений. Когда Рыбкин приступал к «Трем сестрам», у него была сформирована команда, с которой установилась полная гармония, и не надо тратить силы на лишние разговоры. Но он понимал, что, кроме меня, некому играть Кулыгина. Вызвал меня к себе в кабинет и ядовито спросил: «Это не помешает вашей работе с Сережей Афанасьевым?». И после меня не трогал. Я благодарен Рыбкину за то, что он моим взаимоотношениям с ролью не мешал, и я сделал роль так, как ее понимал.

Наверное, отношения с Рыбкиным не сложились еще и потому, что мне казалось: он талантливый художник, но не умеет работать с актерами. Не умеет разбирать спектакль по деталям, ему это неинтересно. Я этого не мог принять. Когда был молод, считал, что спектакль не может получиться без подробного разбора, без длительного застольного периода. Позже, особенно после того как увидел красноярский спектакль Олега Рыбкина «Чайка», я иначе стал на это смотреть. Вот и актеры, работавшие с Някрошюсом, с Тарковским, говорили, что никаких внятных объяснений им не давалось: «Сделайте так, а потом поймете, зачем». Актеры, вместо того чтобы приставать с расспросами к режиссеру, должны пройти по цепочке придуманных им приспособлений и найти смысл. Режиссура – это не объяснение, а выстраивание деталей, движений в направлении ведомой ему цели, что Рыбкин и делает. У него главное не «что?», чем страдал весь советский театр, а «как?». Каким образом может возникнуть «что» без «как»? Работая над ролью, я всегда ищу это «как?». В театре «как» это и есть «что» или можно сказать: «что» выражается на сцене через «как».

Март 2010 г.

29. «Три сестры» и Кулыгин

В последний год уходящего тысячелетия, казалось, все резко изменится, опрокинется, перевернется, даже воздух станет другим. Осколки событий сложились в определенный сюжет, где не хватало новых красок. Наступающий год отметили в узком семейном кругу, с небольшой кучкой гостей, согреваясь водкой и толстыми свитерами. На улице минус 40, а батареи еле теплые. Настроение зыбкое, тревожное, понятие «духовные ценности» звучит пафосно, и неясно, что будет дальше. Олег Рыбкин, едва прошло новогоднее похмелье, вызвал на репетицию «Трех сестер».

Тема интеллигенции, которая, несмотря на невзгоды, якобы сохраняет все прекрасное в себе, стала неактуальна. Олег Рыбкин подошел к Чехову гораздо жестче, чем все привыкли. Он присвоил его скепсис по отношению к человеку, его горькую издевку над тирадами о светлом будущем и напрямую увязал бездеятельность с бездуховностью. Перелом веков сказался в его спектакле и на психике персонажей. Они страдали деформацией сознания, которое напрочь отметало конкретную действительность и уносилось в абстрактные дали. Совершенно беспомощные перед реальностью, они стали лишними людьми в самом худшем смысле этого слова. Семья Прозоровых выступила воплощением обесценивания жизни.

Сестры Маша, Ирина и Ольга в героическом исполнении прекрасных актрис Лидии Байрашевской, Виктории Левченко и Татьяны Классиной – совершенно пустые внутри. Они лишены всякого обаяния, манерны и высокомерны, фальшивы и чванливы, несмотря на все эти красивые позы, романтические кружения по сцене, взгляды, полные тоски и печали. Все у них на аффектах, на котурнах, на трагической ноте. Эти псевдо-интеллигентки обожают прилюдно страдать, что есть для них признак духовности, проводя время в пустословии о прекрасном будущем, которое кто-то построит за них, и наступит мировой порядок. Заламывают руки, ноют, утешают друг друга, опять ноют, постоянно вопят «В Москву!». И ничего не делают для перемены участи. Вроде не бездельники и могли бы жить, но на работу ходят только затем, чтобы жаловаться друг другу, как ненавистна эта работа. Им даже в голову не приходит, что можно как-то преобразовать окружающее тебя пространство, хотя бы свой дом сделать теплым и уютным, если уж они такие здесь хозяйки.

У нытиков нет и не может быть будущего.

Сценограф Илья Кутянский поселил Прозоровых в фанерную постройку, похожую на футляр швейной машинки Зингера, вагончик-времянку, сколоченный наспех гроб, кинематографический павильон средней руки, где не живут, а разыгрывают бездарный сценарий. И только один человек в этой истории выпадает из сценария.

Кулыгина обычно играли мелким чиновником, ограниченным середняком, ретроградом, занудой, упертым в мертвую латынь. Зануд в «Трех сестрах» Олега Рыбкина предостаточно. Понадобилась альтернатива их духовному тупику. Валерия Лендова назвала работу Владимира Лемешонка «оппозицией всему рыбкинскому спектаклю».

Кулыгин вопиюще отличается от этого вопящего сборища. Весь какой-то мягкий, вкрадчивый, любит пошутить, чаще неудачно, и никто не понимает его юмора. В голосе слышится улыбка, запрятанная в густых усах, он как будто светится изнутри.

Любовь к жене – главное содержание жизни уездного учителя. Как этот солнечный человек может любить самовлюбленную пустоту? Как может любить ту, которая только и умеет, что красиво двигаться и носить шляпку. Ту, которая высокомерно отмахивается от него: «Ну ладно, пойдем, только отстань». Ту, которая, демонстрируя свою избранность, садится в сторонке ото всех, на отшибе беседы, и произносит с фальшиво-приторной интонацией, ни к кому особо не апеллируя: «Мне кажется, если бы я жила в Москве, то не обращала бы внимания на погоду».

Кулыгин понимает любовь как неотвратимость, наказание и проклятье, и покорно несет свой крест. Твердит, как мантру: «Маша меня любит. Моя жена меня любит», чтобы окончательно не окоченеть от ее холода. Пытается убедить себя вслух, что он всем доволен, и все время посмеивается, чтобы не заплакать. Так он научился тому, что не доступно никому в этом обществе, – жить здесь и сейчас. Любить ту, которая рядом, а не ангела в облаках. Уважать свою миссию учителя, находить лучшее в коллегах и директоре гимназии. Даже мертвая латынь звучит у него поэтически, будто он стихи читает, особенно на фоне всей этой болтовни о возвышенных материях.

Здесь все твердят о любви, и у каждого это получается с разной степенью нелепости. Старик Чебутыкин (последняя роль Владлена Бирюкова) талдычит «милые мои, ненаглядные», а сам месяцами не платит за квартиру, и самовар на день рождения Ирине дарит точь-в-точь такой, какой стоит у нее на столе. Барон Тузенбах (Александр Дроздов) лопочет про любовь и аж на цыпочки встает, аж подпрыгивает от избытка чувств, как восторженный идиотик. Злобный Соленый (Юрий Дроздов), очень похожий на него внешне, представлен другой крайностью, как его зеркальное отражение. «Чудесная женщина! Великолепная!» – припечатывает Вершинин приказным тоном, будто перед строем солдат.

Герой Игоря Белозёрова – настоящий полковник. Перед отъездом холодновато, почти формально прощается с Машей, с которой, вообще-то, сближения так и не возникло. И не могло возникнуть с женщиной, которая любит даже не идеал, а недостижимость идеала. Снова говорит казенные слова: «Пиши мне, не забывай». И вдруг произносит полушепотом, опешив от ее внезапного бешеного порыва: «Маша… Пусти…».

А Маша дорвалась таки до настоящих чувств, до настоящего горя, до настоящих слез! Вот где можно, наконец, показать свою тонкую одинокую душу! Повисает на нем, падает как подкошенная, вопит, будто рожает, воет, аки раненый зверь, бьется в истерике, корчится в агонии, смирительной рубашки ей не хватает. И тут следует ключевой эпизод в понимании образа Кулыгина.

Владимир Лемешонок выстроил эту сцену технически и психологически – рокировку двух мужчин, которую один из персонажей даже не заметил. Вершинин поспешно ретируется от рыдающей Маши, а Кулыгин, мгновенно среагировав на бегство полковника, обнаруживает то, на что муж-собственник в принципе не способен. Рванулся на крик жены, бросился на колени перед ней, суетится, волнуется, утешает, приводит в чувство: «Пусть поплачет, пусть», сам чуть не плача, будто у нее сердечный приступ, а не бабская блажь. И, едва она успокоилась, пропадает, как ангел-хранитель, чтобы не превратиться в немой укор. Теперь лучше выбежать с дурацкими накладными усами, всех отвлечь и насмешить, и тогда забудут об инциденте, переключатся на посмешище. Сколько в нем страха за жену, сколько беспокойства, заботы, нежности, сочувствия, тепла, сколько живых непосредственных чувств – столько любви…

В спектакле «Три сестры», 2000 г.

По сюжету «Трех сестер» Кулыгин сбривает усы. Пришлось действительно их сбрить, и в первом акте пользоваться накладными. Без этих молодецких усов как-то сразу, резко изменилась внешность. Оказалось, усы создавали удивительную мистификацию. Лем производил впечатление веселого, легкомысленного, удачливого господина. Любимец публики, покоритель женщин, баловень судьбы, эпикуреец. Похож на Леонида Филатова. А на поклон вышел поджарый, осунувшийся, усталый человек. В театр он идет стремительной юношеской походкой, придерживая болтающийся на ремне портфель, а внутри давит застарелый свинцовый ком. И даже если внезапно наступает призрачное мимолетное облегчение, прилетевшее неизвестно откуда и неведомо от кого, нельзя позволять себе успокаиваться. Его личная формула «израненное сердце – это и есть артист» неизменна.

Энергию жизни, в которой Лем отказывает себе, он отдает своим персонажам. Для него, как и для героя Владимира Набокова в «Рождестве», «до конца понятна, до конца обнажена земная жизнь, горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишенная чудес…». Для Кулыгина жизнь горестна, но он принимает эту долю и не просит иной.

Монолог главного героя. Про ужас и безумие

– Ужас любви наваливается на моего персонажа сверху, как глыба. Мне открывается прекрасное безумие не столько этого конкретного человека, сколько человека вообще, несущего этот крест. У Кулыгина сила жизни, как в набоковском «Рождестве»: решил умереть, но вдруг увидел ожившую бабочку, неожиданно вылупившуюся из кокона. Эта сила берет тебя и толкает в спину: живи!

Апрель 2003 г.