Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

Будущее – я весь им набит как мягкая игрушка ватой. Отними у меня будущее, и большой зеленый ушастый лягушонок (так меня звали в детстве) превратится в тряпку. Зачем же все это, если не наступит завтра, где я извлеку из себя звук, который сам назову безупречно чистым.

Ну, жизнь! Ты течешь мимо, набирая скорость, а я сижу у берега на венском стуле и попиваю вино моих личных чувств. Сквозь вино я вижу тебя такой разной и думаю и мечтаю о тебе, но никогда не войду в твою воду – я не умею плавать. Вода жизни журчит, шипит и рычит, а подо мной лишь поскрипывает накренившийся в песке венский стул – пост наблюдателя и фантазера.

«Ведомости» 26 сентября 1997 года

Исповедь

Так грустно. Так грустно ходить по городу, думать. Вот сижу, пишу, так грустно писать. Отчего у меня эта грусть?

И у нее (в последнее врем особенно) грустное лицо. Отчего? Неужели оттого же, от чего и у всех? Неужели у всех от одного и того же? Есть множество грустей (в том числе прикрытых маской бодрого мужества), которые вызывают лишь раздражение, а ее грусть задевает и ранит.

Не у всякого ведь хочется спросить, о чем его печаль. И тот, у кого не спрашивают, готов часами распространяться о природе и причинах свое беды. А из того, кого очень бы хотелось послушать, не вытянешь слова. Подумаешь только: и у нее грусть, и ей защиты нет. Но что же это за такая-растакая-эдакая жизнь. Грустно!

Был со мной давно такой случай. Я видел спектакль, в котором ее игра была слаба и невнятна. Этот случай и этот спектакль расположились в моей памяти в разделе сильных театральных впечатлений. Это не бред. Не только ее успехи, но и неудачи попадают для меня в этот раздел. Она для меня неделима. Она мне важна и интересна вся.

Я всматриваюсь и вслушиваюсь в нее, как в явление, как в событие. Роль зрителя этой актрисы – мое высшее творческое достижение. Вижу некие волшебные подмостки, а на них бесконечный бенефис моей любимой премьерши, состоящий из всех ее ролей (больших, крошечных, удачных и тех, что послабее); ее грустных глаз, вязания, плетения каких-то очаровательных сувениров из соломы, цветов, тряпочек и всего, чего попало, ее походки которая, мне кажется, говорит очень много о мужественности, женственности. Усталости и решимости жить и играть, ее улыбки и смеха, делающих прекрасным ее и без того прекрасное лицо.

В это бенефисе нет неудачных сцен – есть лишь перепады настроений и крутые петли судьбы.

Она – трагическая актриса. Не актриса на роли в трагедиях, это конечно, пожалуйста, за милую душу, но я имею в виду ее мироощущение. В пространстве ее творческой и человеческой сущности установлено трагическое освещение. Я не художник по свету. Я не художник по свету и не могу передать, объяснить, какой это свет, но чувствую серый сумрак и красный всполох, атмосферу напряжения, тревоги, боль и сладкую муку от того, что лучшее невозвратимо, а расплата, страх и схватка насмерть – они впереди, они вот сейчас, они до жути близко. И в легкую комедию вместе с ней проникает это глубокое дыхание и придает любой финтифлюшке объем жизни.

Я слышал мнение, что она «тяжела» для «Неугомонного духа». Да, ее «дух» вносит в веселенькую кривляшную компанию прочих персонажей нечто не от быта, но от бытия. Бывая, когда это нужно, грациозной и пластичной, как никто», она все же, как правило, «тяжелее» своих партнеров. Просто ее духовные емкости заполнены веществом другой плотности. Там, где мы порой пускаем мыльные пузыри, она – шаровые молнии. Личность на сцене – это чистый кислород, а его глоток не всегда бывает сладок, для того кто отвык и уже не хочет дышать ничем, кроме выхлопного газа.

В давно уже, к несчастью, не существующем спектакле областного театра «Парик из Гонконга» она, актриса, как мне казалось, исключительно психологическая, показала вдруг, что может блестяще существовать в площадной условной гротескной манере. Именно тогда я понял, что для актера должен существовать один мир – художественный мир спектакля. Стать аборигеном этого мира, сжиться, слиться с ним, пропитаться им насквозь – вот задача, которую должен выполнить актерский организм. Ее организм не просто это может, он не моет иначе – при условии, конечно, что этот мир в спектакле существует. Зато на репетициях она бывает настоящей занудой, стремясь все понять и замотивировать. Ей ведь предстоит потом всем этим жить, именно жить, а не притворяться, как это часто бывает принято у нашего брата.

«Танго» свалилось на наши совковые головы как булыжник. Оказалось, что жить в жанре абсурда и работать в этом же жанре на сцене – вещи сугубо различные. Чтобы «попасть» в эту драматургию, желательно было бы прежде пройти путь, на который не ступала нога советского актера. То, к чему мировой театр шёл подробно, поэтапно, нам было запихано в глотку без предварительной дегустации. В этом спектакле, я думаю, было больше хорошей мины, нежели хорошей игры. Но это не имело отношения к ней – она совершила чудо, она «попала» в абсурд. Как это могло произойти, какими путями она к этому пришла? Ведь жила здесь, ведь она – одна из нас. Но, видимо, её творческое «я» обладает иммунитетом против всего, что уродует и оскудняет.

Спектакль «Визит мертвого к живым» (кто помнит этот щедрый подарок китайских друзей, тому не надо ничего объяснять). Как говорят в Одессе, она имела роль «молодой девушки», имела женихом юного Васю Олейчука, имела этот текст, этот сюжет, и какой-то непонятной мне силой вытащила свою работу на достойный уровень. Она не стала прятаться за иронией, не стала стесняться нелепого положения, в которое ставила ее роль, пошла ва-банк – играла всерьез, играла, будто не было всего того, что для меня было столь очевидно. Я не знаю способа наполнять живым чувством такие уродливые сосуды, а она его знает. Ей господь на ухо нашептал.

И сугубо скромный персонаж в «Дворянском гнезде» она разгоняет, как локомотив, который, не давая себя ни на минуту забыть, мчит потом в нашем сознании через весь спектакль.

А когда ей бывает дано где развернуться, как, скажем. В «Игре воображения», она дарит встречу с целым миром.

Мне кажется, у нее нелегкая жизнь. Может быть, она не считает себя счастливой. Какое тут счастье, когда душа чувствует себя кем-то, оказавшимся на склоне горы во время обвала. Она, может быть, не сознает, какое это счастье, уметь сформулировать и выкрикнуть, выплеснуть свою боль, пробежать морозом по чужой коже, зять верхнее «до» чисто и сильно, как никто, и вонзить его в уши всем, кто способен слышать. Может быть, она не сознает, что счастлива. Может быть…

Но если честно, мне кажется – она это сознает.

Уверен, что любой из режиссеров, работающий сегодня в Новосибирске (а среди них до сих пор еще есть талантливые люди), принес бы городу и искусству наибольшую пользу, если бы вместо реализации самого гениального из своих замыслов взял бы пьесу специально для нее – для артистки «Красного факела» Галины Алехиной и в процессе работы полностью умер бы в Актрисе.

«Новосибирская сцена» №3, 1999 г.

Ария заокеанского гостя

Это началось с бесконечного дня. Разница во времени отодвинула ночь нашего пути. Более полусуток в полете и на земле нам светило солнце.

Аэрофлот перенес нас из Москвы в Нью-Йорк, совершив по пути две посадки – в Ирландии и Канаде, где мы познакомились лишь со зданиями аэропортов, видами из окон на летные поля, прилавками диковинных товаров с недоступными долларовыми закорючками на ценниках, однако впечатления начинались, и время, чуя свою растущую цену, уже норовило побежать впереди самолета.

Не успев еще раз оглянуться из иллюминатора на безбрежный даже с самолета океан, мы уже покинули отечественный лайнер и двинулись в разноязычной толпе по коридорам аэропорта Джонна Кеннеди под предводительством стопроцентного американца с портативной рациейв уверенной руке. На последнем этапе движения возникла взволнованная симпатичная девушка родом из Гомеля, которой было поручено, поймав группу здесь, как бейсбольный мяч, отпасовать ее дальше в Америку, уже обступившую нас со всех сторон.

Возможно, мои спутники лучше ориентировались в происходящем, но я в иноязычном окружении чувствовал себя марионеткой – бездумно показывал какие-то бумажки, ждал, жалко улыбаясь, пока приглушенно мягко отжужжат некие контрольные приборы, получал бумажки назад на «thankyou» отвечал «сенкью» и – дальше, дальше по коридорам.

Наконец, мы были выплеснуты в странное место, с которого для приезжих начинается Нью-Йорк. Это место в первый момент вызвало легкий ужас, а через минуту внушило восторгДевушка из Гомеля со скобочкой на верхних зубах, глядящееся, как изящное украшение, рассказала, как три года назад она с мамой, впервые оказавшись в этом месте, заплакала от суеты и гулкого эха.

Здесь в коротком и довольно узком тоннеле пересекались пути приезжающих и встречающих. Это был улей из людей и машин всех видов, цветов и размеров. Машины подъезжали, забирали людей и багаж, отъезжали, неправдоподобно выруливая, в автомобильной и человеческой толчее, сменялись новыми. Скоро мозг проникал в секрет восхищения – этот на вид чудовищно хаотичный процесс протекал непрерывно, без сбоев, чудом храня внутри себя покой и порядок. Ни люди, ни машины не боялись друг друга, никто не от кого и ни от чего не шарахался, не было видно парализованных страхом столкнуться или погибнуть под неумолимым колесом. Неизбежное ситуативное напряжение не взвинчивалось, не подогревалось напряжением нервным.

Все в этом гулком тесном аду были стремительны, но абсолютно спокойны и взаимно вежливы. Я лишь на мгновение представил, сколько мата, бытых фар и увечий было бы здесь, если заменить эту разноязыкую толпу до боли знакомым единым в порывах коллективом. Представил, зажмурился, тряхнул головой и вновь открыл глаза на этих людей, ни в чем не схожих между собой, кроме полного отсутствия злобы.

Здесь дальнейшей заботой о группе взяли на себя двое бывших петербуржцев, погрузили нас в свои не новые, но легкие на ходу автомобили и перевезли из международного аэропорта в другой – местного значения. В пути мы выяснили, что американские дороги тоже имеют дефекты покрытия, и что здесь в ходу поговорка о двух сезонах: один – зима, второй – ремонт дорог. Вот только ремонт на американской дороге – явление не стационарно-паралитическое, а динамичное и плодотворное.

Стоя в очереди на регистрацию билетов (ибо и в Америке существует ряд ситуаций, сопровождающихся появлением очередей), я увидел в двух шагах от себя чернокожую звезду Голливуда Денни Гловера и с пронзительной ясностью ощутил в этот миг, что попал в самую настоящую Америку.

В самолете опять кормили – в четвертый раз за этот бесконечный день. Раздуваясь, как барабан, я все же опять ел, и пил сок столько раз, сколько предлагали.

В Аэропорту столицы штата Миннесота нас встретили чудесные приветливые Американцы из тех, что были недавно в Новосибирске. Начались 12 дней Миннеаполиса. Первые двое суток мы прожили в очень элегантном отеле с обстановкой слегка под старину. На третьи сутки перебрались по приглашению в частный дом, где обаятельная и достаточно состоятельная семья любезно приняла нас на все оставшиеся дни ночи на третьем этаже своего типично американского красивого и удобного дома.

Мы окунулись по самую макушку в экскурсии, встречи, брекфесты и ланчи. Мы бродили по залам музея университета искусств Миннесоты, осматривали сцены и цеха театров, восхищавшие богатством, оснащенностью и приветливыми очень знающими работниками; мы обедали у бывшего вице-президента Америки Уолтера Мандейла, на днях назначенного послом в Японию, бродили по знаменитому в штате и всякой Америке парку скульптур, для которого предоставили свои выдающиеся работы выдающиеся скульпторы со всего мира. В центре парка – удивительный мост-фонтан через ручей в форме ложки с чудом застывшей на краешке алой вишней. Вода обливает вишню, отчего та кажется свежей и съедобной. Это чудо что за парк и чудо что эта вишня, ставшая эмблемой Миннесоты, до сих пор никем не надкушена.

Что говорить – в такую головокружительную карусель я никогда еще не попадал. В одном роскошном частном доме я видел столько подлинных шедевров живописи и других искусств, что только дерзкий глоток джина с тоником смог частично уравновесить мои чувства.

А в один из дней в небольшом зале музея искусств Владимир Фатеев развесил по стенам свои работы, и произошла чудесная метаморфоза – фатеевские картины (никак не оформленные, без рамок, сиротливые листы плотной бумаги, из-за чего он сам страшно переживал) завладели пространством, распорядились им по-своему. Америка заканчивалась на пороге этого зала и начиналась суверенная страна, населенная русалками, матросами, девушками и прочими смурными детищами загадочной русской души.

Американцы не по-американски робко нарушали границу и по-американски искренне реагировали. И успех был не американский – без рекламы и шума. И как-то удалось нашим гостеприимным друзьям подгадать ко времени радиопередачу с музыкой нашего Бори Лисицина, радио включили в нужный срок. Мы все стояли кружком и слушали сдержанную, благородную, щемящую музыку, которая еще укрепила суверенитет фатеевского пространства. Мы чувствовали себя посреди Америки окруженными атомами чего-то своего, лучшего из того, что имеем. Чем оказывается, можно погордиться даже перед роскошной победительной Америкой.

В финале нас ждал перепад впечатлений ниагарского размаха – резкая, как выстрел, перемещение из очаровательного, изящного, рафинированного Миннеаполиса в чудовищный, ни с чем несравнимый Нью-Йорк, который начался с пропади моей сумки, заблудившейся в паутине американских авиалиний. Удивление, что такое могло произойти в Америке, смерилось чувством покрепче, когда, пробежав по клавиатуре компьютера, привлекательная чиновница обнаружила мой багаж (попавший как-то в другой самолет) на противоположном конце страны. Лишь после методичных звонков и пояснений я получил, наконец, свою сумку-путешественницу перед самой посадкой на рейс Нью-Йорк-Москва, довольно изувеченной, и чудом отрыл в ее недрах заграничный паспорт, о существовании и местонахождении которого начисто позабыл. Что скажете, это ли не страна контрастов?

Двое суток в городе, о котором американцы говорят, что это не Америка, а весь мир туго сжатый в кулак, послали некоторых из нас в нокдаун. Прямой и естественный на двести процентов Фатеев сказал, что он Нью-Йорк ненавидит еще больше, чем Москву. А у меня не сложилось определенного мнения об этом городе – мне кажется, что он заглушает собой любое мнение. Он будоражит, вдохновляет и подавляет одновременно. Невероятно сочетание архитектурных стилей, прохладных водных пространств и окружающей раскаленной тесноты лавок и лотков, бьющий по мозгам разброс цен, бросающих в жар витрины секс-шопов, покрывающих самую отчаянную фантазию, как бык овцу, собрание всех цветов кожи и одно лишь общее для всего и всех – улыбка и беззлобный жест навстречу любому твоему случайному взгляду. Возможно, мое впечатление небесспорно, но оно подобно впечатлению от женщины, а одними ли только достоинствами женщина производит впечатление?

И, наконец, знаменитые бродвейские шоу. Мы увидели два представления со стажем в несколько лет, идущие с постоянными аншлагами. Первое шоу – цепь сценок, этюдов, трюков, связанных между собой лишь обаянием, юмором и талантом двух знаменитых американских комиков – авторов и хозяев всего действия. То, что делали эти поистине грандиозные артисты, было на сто процентов неповторимо; жанр, в котором они работают, не укладывается в испытанные формулировки. Это дерзкий, алогичный сплав клоунады, пантомимы, хореографии, гимнастики, сатиры и юмора, изобретен и воплощен артистами и существует в реальности, пока они на сцене. Это феноменальный профессионализм и высочайшее одухотворенное искусство.

Вторая и последняя наша порция бродвейского шоу-бизнеса имела семь престижных наград «Гремми». На сцене были настоящие звезды американского музыкального театра, виртуозы легкого жанра. Среднеарифметический любовный сюжет не требовал и секундного напряжения мысли. Ни для малейшей глубины и объема не было места в работе актеров. Ошеломляющее впечатление и пушечный энергетический заряд заключала в себе неправдоподобная техническая виртуозность исполнителей – от первых до третьестепенных. Не передать, с какой небрежной грацией демонстрировал свои вокальные, хореографические и, прямо скажу, каскадерские возможности исполнитель первой роли – не вполне молодой, но неотразимо обаятельный мужчина, который после трехчасового беспощадного актерского марафона выглядел, пел, танцевал и был прост и легок так, будто лишь сию минуту вышел на сцену. И еще одна загадка – все это не подавляло, не повергало во прах, а напротив, было вдохновение. Видимо, это нормально – когда видишь, что люди здорово делают свое дело, хочется не плакать, а делать свое.

Что еще сказать? Я пишу в самолете. Мы летим над безбрежным океаном. С соседом (нью-йоркцем московского разлива) выпили по глотку «Смирновской». Мимо меня вдоль салона движется вдоль салона слегка расслабленный Винокур. Обернувшись назад, я вижу невдалеке уставшее лицо Юрского. Вспоминаю его блестящие литературные опыты, и перо вздрагивает в руке. Но тут же отвлекаюсь, отмечая про себя, что возвращаюсь домой без грусти, что очень соскучился по своим.

«Советская Сибирь», 23.08.93

Артист – тема

Жизнь им не обжита. Он не обустроился в ней. Не расположился комфортно и импозантно. Либо она не поворачивалась к нему своими удобными сторонами, либо они ему не по глазам. Не наделенный здоровой долей хладнокровия и изворотливости, он не в состоянии лавировать среди шипов и терний судьбы, сохраняя безупречность костюма – он всегда взъерошен и исцарапан.

Явные и неоднократные театральные успехи не давали ему пропуска на эскалатор, что ведет попавшего в обойму артиста от роли к роли. Наутро после праздника ему вновь приходилось топать по репертуарной лестнице своими ногами…

Этот грустный эскиз к портрету артиста был бы грустен нестерпимо, если бы видимая хрупкость моего героя не являлась оборотной стороной его главной силы. И, будучи источником всех его бытовых поражений не была бы в то же время залогом всех его творческих побед. Его удачи всегда были продолжением, творческим результатом его незадачливости. Если личность артиста не живет отдельно от его мастерства, если все, что пережил человек, все что собою в душе представляет, срослось неразделимо с каждым из тех, под чьими именами он выходит на сцену, и со всем тем, что являет его творческое лицо, значит, речь идет о состоявшемся артисте. Итак, знакомьтесь: состоявшийся артист Иван Слепцов. Знакомьтесь! Очень советую – приходите в «Красный факел» и знакомьтесь с тем, что он делает на сцене.

Но а с вами, кому уже знакомы он сам и его работы, давайте повспоминаем. Итак: прошу простить, но я привел вас в скорбное место; мы на кладбище. Здесь, на дорогих сердцу могилах, алые и праздничные цветы, возложенные зрительскими аплодисментами, и черные цветы зла, брошенные из-под брызжущих ядом критических перьев. Это кладбище утраченных ролей. У нашего героя позади немало дорогого (дорогого не только ему), оставшегося в тех спектаклях, чьи декорации, чьи неповторимые миры давно разобраны в театральных цехах на деревяшки.

Каким слепцов был в «Святом и Грешном»? Прежде всего он, как всегда, был самим собой. Был видно, как ноет в ежовых рукавицах агрессивного быта его хрупкая беззащитная душа. И в те моменты, когда по сюжету его герой становился наглым хозяином жизни, его все равно было жаль. Потому что Слепцов никогда не бывает страшен. Из-за любого обличия, что ни предложит ему актерская планида, всегда выглядывает добрый и наивный человеческий лик. Кому, кроме Слепцова, удалось бы сделать таким обаятельным и трогательным мрачного тупого злодея с перекошенной мордой в детской сказке «Дикие лебеди»? И в «Самоубийце» актер будил в зрительских сердцах сострадание. И в старом-старом облдрамовском «Трибунале» его герой взывал к пониманию и сочувствию.

Звание человека обязывает понимать другого, обязывает ставить себя на место другого, обязывает сострадать и быть снисходительным! Слепцов кровью чувствует эту тему, он бьется за нее как артист и как человек, одновременно и неразделимо, бьется не криком и спором, а всем своим естеством.

Судьба выдала ему одному порцию подзатыльников, которые хватило бы на хорошо укомплектованную труппу. Мать он потерял будучи месячным младенцем, воспитывался в семье Слепцовых, а родного отца считал добрым дядей и знать не знал свое настоящей фамилии. Не думал-не гадал, что на самом деле он никто иной как Ванька Жуков. Этот трогательный чеховский пацан, что писал жалостливое письмо на деревню дедушке, может быть и есть главная роль Ивана Слепцова. Роль, что предложила ему сама жизнь. Он исполняет ее честно, без ужимок и фальши вот уже 50 лет. Хотя, конечно, чеховскому Ваньке не сравниться с нашим героем в упорстве и дерзости.

Из алтайской глубинки наш герой продирался в полуфантастический загадочный мир театра. Его приемные родители во всю норовили вывести сына в агрономы. Но это оказалось делом пустым и обреченным. Помотавшись по стране от края и до края, так и не удосужившись получить законченное театральное образование, Иван Федотович попал в Новосибирский областной театр драмы. Где известный в городе режиссер С.С Иоаниди воспитал из него серьезного артиста, а затем забрал с собой в «Красный факел» – театр, что с детства казался недостижимой планетой, населенной избранниками судеб.

Слепцов – не артист темы, а артист-тема. Пронзительное обаяние личной, неподдельной растерянности перед железным беззаконием жизни окрашивает каждую минуту его сценического присутствия. В этом его особенность, а особенность, личное клеймо в работе – это одна из немногих ценностей, которыми может владеть актер.

Недавно мимо него прошла роль. Так часто бывает в театре – артист не получает роль, в которой каждое слово близко ему, как свое собственное. Ему горько. И не только ему. Но, как это ни жестоко, я не могу себе представить Ивана Федотовича удачником, гарантированным от простоев, уверенном в своих прошлых и будущих успехах. Робкий Юный мечтатель, что благоговейно слушал по радио «Театр у микрофона» и видел себя краснофакельцем лишь во сне, по-прежнему жив в нем.

И все же этого артиста на сегодняшний день непозволительно мало в репертуаре. Это несправедливо не только по отношению к нему, но и по отношению к театру. Непоказушную, подлинную, как холст, из-под кисти мастера душевную хрупкость, отчаянно несовременную по сегодняшним крутым временам незащищенность он может вынести на сцену, как никто. Он – единственный чистокровный Птеро в краснофакельской сильной команде. На уникальное, штучное амплуа грустного клоуна ему нет соперников. А потому, я уверен, что роли придут. Придут – и востребуют накопившееся за годы мастерство. Но не мастерство, не удачи, я знаю, не уничтожат его трогательной неустроенности, я уверен, не бросят на его творческую жизнь губительную тень душевного покоя.

«Советская Сибирь» 16.10.93