Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

Ты вытянешь этот воз
Письмо Игорю Белозерову

Ну, Игорек, привет и наилучшие… как говорится. Я пишу тебе, будто это будешь читать ты один, вроде письма. А если… Ну, короче, это уже не наше дело.

Что ты хочешь сказать? Что ты делаешь на сцене? Хочешь ли научить чему-то зрителя? Думаешь ли ты о состоянии умов своего и окружающих поколений? (Ответь в письме.) На кого из героев сентиментальных эротических снов ты похож – человек, что на те два-три часа, что длится спектакль, берет в плен своего обаяния и дам и не дам…

Нет-нет, прости твоя сексуальная ориентация не оставляет сомнений Ты прежде всего дамски артист. Ты шут королев. Твоя красивая фамилия подходит человеку яркой судьбы, человеку, без которого сложно прожить, с которым сложно жить, человеку, которому не так-то просто выжить среди них – тех, кто постоянно ждет от него чего-то нового. Тех, кто не прощает повторов, не прощает на словах, а в душе тает и тащится от того, что ты – такой, как всегда, опять назначил им встречу и опять пришел с точностью, так не свойственной успешным мужчинам, и за этот цветы, вопреки естеству, принесли они дл тебя, а не наоборот.

Время усиленно потаскало тебя по своим сомнительным закоулкам. Ты утратил былой лоск, стать, растерял волосы и даже чеканный профиль стал попроще. Я удивляюсь и, честно сказать, выражаю тебе самое глубочайшее… в честь того, что нечто (это самое великое нечто) осталось с тобой, как бы время ни трепало твою внешность, оно не осмелилось отнять у тебя твой пронзительный шарм. Мало того, он ставится все острее. Годы и их сюрпризы не вычерпывают тебя, а обогащают и углубляют… Короче, сегодня тебя можно (что все режиссеры наперебой и делают) вставить в любую раму, и она заиграет благодаря твоей игре.

Я ведь давно тебя знаю. Я знаю тебя студентом-суперменом, да и актерскую свою жизнь ты начал с тем же запалом. Ты тогда играл кого-то, кто казался тебе крутым, на кого тебе хотелось походить – и на сцене, и в жизни. И был убедительным лишь потому, что твое суперменство было окрашено тихим, глубоко запрятанным, но всегда ощутимым юмором.

Ты любишь шутить. Ты человек по-настоящему остроумный, хотя твой юмор не работает сам по себе. Ты необходим собственной остроте. Ты сам чье-то остроумное создание Твои шутки нельзя повторить без тебя. Ты не просто автор хохмы, ты ее составная часть.

Теперь скажу о твоих созданиях, о плодах твоих трудов и дум, о ролях, что ты представляешь на строгий зрительский суд в течение уем ноги быстротекущих лет. Ты обладатель трех «Парадизов» – новосибирских «Оскаров», два из них за главные роли и один за роль второго плана, если можно так назвать шекспировского Тибальта, которого ты сумел сделать не только привычно жестоким, дерзким, но язвительным тяжким, как чугун и… грациозным. Тебе удалось в этого монстра мести и ненависти вдохнуть живую душу.

К одному из таких «Парадизов» я причастен сам, ибо был в то время в жюри по их присуждению. И всеми руками голосовал за то, что белозеровский Жан из стриндберговской пьесы» Фрекен Жюри» – самое яркое явление среди актерских работ ушедшего сезона. Твой третий «Парадиз» заработан в невыносимых условиях – в гнетущей атмосфере слабого и гнетущего спектакля. Это рыхлое действо и было интересно исключительно твоим присутствием. Сугубо масочное комическое представление по пьесе Гольдони «Хозяйка гостиницы» ты добавил лиризм, легкую грусть – одним словом, твое уникальное, хрупкое, ранимое, незащищенное, и все же несомненно мужское обаяние. В пьесу, написанную для блестящей игры актеров, ты вошел для того чтобы дать эту игру. Ты не спас спектакль. Он так и остался никаким. Но дал ему свою игру. Получить приз за лучшую роль сезона, играя в плохом спектакле, то есть без помощи режиссера, благодаря исключительно личным силам – это редкое и важное достижение. Но разве только в «Парадизах» дело? Адский танец твоего хищного, наглого, элегантного Эдэка в «Танго» (пьеса Мрожека, режиссура Максимова) до сих пор стоит у меня перед глазами. Я помню, как ты меня там (я ведь был твоим партнером) убил и в прямом (по сюжету), и в переносном смысле. Эдэек в пьесе воплощал тупую силу воинствующего жлобства. Своего жлоба ты неведомым способом сделал изящным. Оставаясь жлобом, твой персонаж был изыскан, как сценическое явление.

В последние годы ты внешне скис по отношению к своему делу. Скепсис сквозит в твоих глазах и интонациях. Однако прости, что лезу в душу, но ты со своей очевидностью хитришь и с коллегами, и с самим собой, ибо стоит лишь забрезжить на горизонте интересной роли, как ты перестаешь экономить время на вроде бы бесплодных, чисто наших актерских толках и дебатах. И в спорах о возможностях и вариантах твой глаз нет-нет да и блеснет студенческой верой в безграничность будущего.

Сегодня ты не успеваешь многого. Не успеваешь отрепетировать и сыграть всех ролей, что тебе предлагают, не успеваешь выпить столько, сколько просит душа, и оттого совсем бросаешь пить. Не успеваешь полностью израсходовать тот огромный ресурс, что выпал тебе на долю. Просто жизнь стремительна, а ты не любишь суетиться. Но «ты сам этого хотел, Жорж Данден», ты сам создал к этому все предпосылки, и потому ты – вытянешь. Ты вытянешь этот воз! Ты сможешь. Ты сильный. Дай тебе Бог».

«Советская Сибирь» 30.05.95

Больше чем фотограф (непридворный и непритворный)

Впервые Геннадий Седов возник в моей жизни в качестве второстепенного персонажа моей захватывающей любовной драмы. Время своим дыханием остудило и унесло все или почти все. Мы все стали совсем другими. Однако над вышеупомянутым второстепенным персонажем время оказалось почти невластным. Единственная перемена, произошедшая с Геннадием Иванычем, в моей жизни состоит в том, что он теперь для меня персонаж главный.

Он все так же масштабен – и физически, и духовно. Он всё такой же неповторимый мастер своего дела. И он всё также верен своему увлечению театром.

Незыблемость принципов и критериев, неизменность внутреннего облика, стабильность вкусов и пристрастий как бы составляют тот плот, на котором Геннадий Иваныч, стоя во весь свой могучий рост, плывет по океану жизни. Что, конечно же, не исключает поисков и проб. Однажды ему вдруг мало показалось быть превосходным кинооператором. Он увлекся режиссурой и теперь уверенно делает свое кино сам.

Актеров с Седовым связывает крепкая дружба прежде всего потому, что он умеет и любит их запечатлевать. Безусловно, лучше, глубже, профессиональнее чем Гена, меня не снимал никто. Не голословно утверждаю, что это может сказать о себе большинство моих коллег. Седов как фотограф в полной мере обладает главным признаком мастера – его портреты живут, их пространство не ограничивается рамками снимка. У них есть глубь и ширь. По ту сторону объектива он видит не «объект», а человека.

Гена любит театр, он смотрит наши спектакли далеко не по одному разу, и он действительно хорошо знает то, на что направлен его объектив. Для краснофакельцев его присутствие в театре неоценимо. Это редкостное сочетание доброго друга театра, нелицеприятного трезвого и тонкого зрителя и блестящего профессионала.

«Таланты и поклонники», 1995 г.

Портрет постмодерниста

Он садился в седло не одним прыжком, неторопливо и независимо, без суеты, он по разделениям достиг позиции «верхом», пленяя не стремительным шальным напуском, а мужской экономной повадкой, изобличающей подлинный норов и непоказную страсть.

Поверхностное мнение о нем как о непробиваемом сверхзащищенном супермене сложилось все же неслучайно – его можно больно ранить, но свалить, лишить инициативы, пожалуй, нельзя. Он подвержен мучительным депрессиям как всякий живой художник, но видеть этого человека в истерике вряд ли возможно.

Теперь он на коне и виден всем и отовсюду. Его театр хотя и ютится в «людской» Дворца революции, в культурном процессе города занимает обширное место. Замечательно то, что это место не было кем-то выделено, зарезервировано, получено от кого-то по наследству, не было, я полагаю, даже завоевано. Оно было заработано честным творческим трудом.

Городскому драматическому театру под руководством Сергея Афанасьева девять лет. Семь лет назад этот театр часто именовали самоделкой с претензиями. Пять лет назад он был разношерстной бандой комедиантов с подозрительно самоуверенным главарем. Дальнейшая жизнь театра давала все меньше поводов для высокомерной иронии. А теперь колкости конкурентов могут свидетельствовать лишь о язвах их самолюбий.

«Чайка». В вызывающе опрощенном пространстве этого представления бродят причудливые воплощения мыслей и чувств, разбуженные Чеховым в сегодняшнем человеке, взывающее соитие мелодий и синкоп, эпатаж, сарказм и теплы тон лиризма, лед ума и чистые слезы. Режиссер хлещет по щекам, запрещая дремать, раздражает нервы, баламутит чувства, разрыхляет душу, чтобы было куда бросить зерно. Непомерная Аркадина, запойный Тригорин, альтернативный Шамраев… все это колет, режет, раздражает, не вяжется с «опостылевшим (на спектакле понимаешь, до какой степени) каноном». А в результате впечатляет, как сама жизнь, и чему-то незримо учит, становясь частью твоей собственной взъерошенной судьбы.

«Плоды просвещения». Действо, тотальное по ритму, дерзкое, лукавое, отвязное во взаимоотношениях со Львом Толстым, писаное отчаянной кистью подвыпившего отчаянного Босха.

«Сны Гамлета». Нетерпеливый жест художника, по горло объевшегося мифами о космической сложности великого шедевра. Этим резким жестом руки, туго сжатым в кулак, режиссер колет принца, как орех, пополам, препарируя синдром раздвоения личности и дела скрытое явным. Очень типично для Афанасьева – посмеиваться над тем, что традиционно считается

Сложным, и открывать неожиданную сложность там, где все казалось простым.

«Великолепный рогоносец» и «Дядя Ваня» (о коих не скажу, затем что к ним принадлежу) отмечены лично для меня бесценным чувством полной свободы и столь же полной подчиненности неким твердым законам, стерегущим уникальные особенности каждого из этих миров. Законы эти не оглашаются на площадях, не обсуждаются в палатах, никто и никогда не бывал подробно ознакомлен с их текстами, но они живут и работают, как живет и работает их автор – известный всем и никому не ведомый, простой, как деревянный рубль, и таинственный, как мир денег Адама Смита.

Я столько раз был свидетелем того, как режиссер, пасуя перед неоднозначностью задач, поставленных пьесой, строил спектакль по умозрительной схеме, составленной без учета тайн и извилин текста. При таком «методе» в процессе работы возникают противоречия и недоумения, которые режиссер преодолевает, используя «служебное положение» и личный характер, если им обладает. Таким образом, за силой режиссера-человека чаще всего кроется слабость режиссера-художника.

Афанасьев живет и работает по-другому. Он сам и силовое поле вокруг него поразительно органичны. Никого и ничего себе не подчиняя, и сам не подчиняясь ничему, он взаимодействует с «материалом» не умозрительно. Он касается его тайных струн, извлекает звук, прядет из него нить концепции, опутывает ею себя (как Сашу Дроздова в «Гамлете»), двигается какое-то время лишь микроскопически, проверяя и отмечая, где «тянет», а затем пускается в пляс на размер души. Нити лопаются, но спектакль потом все рассказывает об этих волшебных нитях, натянутых как нервы и лопнувших, как струны.

Соучастники этого азартного, открытого, загадочного и искреннего процесса – актеры – чувствуют себя абсолютно свободными, никем и ни в чем не обманутыми художниками. Они все делают сами, но однажды вдруг вспоминают, что в самом начале кто-то элементарно «зажег свет» и бьют в ладоши, вызывая на сцену ослепительного мужчину в бабочке и сверкающих штиблетах.

«Театральная газета», март 1997 г.

Неудобен и взрывоопасен

Я не работал с ним нормально. Наши творческие контакты состояли из роскошных планов, потерпевших крушение, и одной полуработы, сделанной в бредовой атмосфере вынужденных бессонниц и в смертельно короткий срок.

Мы о многом с ним говорили, но не через слова доходит то гланое, что составляет его непохожесть и единственность. Он мыслит не понятиями, а ритмами. На репетициях его молчание, мычание и движения не являются паузами – они продолжают, дополняют мысль и создают атмосферу. Актеру, убежденному в том, что он знает, что такое режиссура, знает, как полагается разбирать «материал», вряд ли удастся найти с Цхакая общий язык.

Его присутствие в театре создает остро нежелательную, с бюрократической точки зрения, раскольническую ситуацию, когда вокруг очередного режиссера собирается почти автономный творческий коллектив. Художественные признаки которого, в силу своей уникальности, не вписываются в генеральную линию главного режиссера. Если же сам Цхакая становится во главе своего сложившегося театрального организма, этот организм начинает резко сопротивляться тем переменам, которые он решительно вносит в налаженную жизнь. В театре не умеют прощать неполитичного отношения к труппе. А Цхакая, пробираясь своим единственным тайным лазом к ему одному ведомому результату, он вообще не думает об актёрских амбициях. Он бывает жесток – этот хрупкий и совсем не жестокий человек. Это не его личная жестокость – это единственность избранного им пути. И, даже если он заплутает по дороге, то, видимо, и без этих заблуждений он как без рук.

Я не знаю, что он будет делать дальше. Пока он безработный и не очень-то весел. И я в связи с этим не весел. И я думаю, нас, невеселых по этому поводу, в городе немало. Но это такой город, такая у нас культурная среда, сориентированная на среднеарифмитическую деятельность. Как переориентировать театральную жизнь на уникальность, создать возможность полноценной работы художникам типа Цхакая? Какого воздуха следует напустить в наш вакуум, чтобы им смогли полной грудью дышать самые разные, самые неудобные и взрывоопасные?

«Новосибирская сцена», 1998 г.