Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

45. Швейная машинка Вебера

Казалось бы, ничего похожего на эту нетипичную вещь возникнуть не могло. Но при разности масштабов и функций есть же нечто общее у вертолета и вентилятора. Вдумчивый камерный спектакль вступил в перекличку с легкомысленной французской комедией, поставленной в «Красном факеле» через три года. Для услады почтеннейшей публики кассе понадобился «Ужин с дураком» Франсиса Вебера. Материал совсем даже не вдохновил актеров: не за что зацепиться просвещенному уму. В «Нахлебнике» – открытие темы, накаленный конфликт, неоднозначные характеры. В «Ужине с дураком» – сплошные натяжки, банальные типажи, тягомотный текст. Там – азарт и вдохновение, здесь – тяжесть и рутина. Молодой худрук «Первого театра» Павел Южаков, приглашенный на постановку, засучил рукава и взял ножницы. Актеры активно содействовали в переделке первоисточника. «Видите, Шура, что можно сделать из швейной машинки Зингера!», – заметил бы товарищ Бендер про новую версию «Ужина с дураком». У Тургенева и Вебера обнаружились схожие сюжетные линии. Команде удалось превратить французскую комедию положений в русскую психологическую драму (хотя сама команда так не считала).

В центре спектакля, как и в «Нахлебнике» – дуэт Владимира Лемешонка и Сергея Новикова. Богемный Пьер, следуя традиции выходного дня, приглашает на ужин простака Франсуа с целью позабавить друзей. Обычное противостояние: умный и дурак, сильный и слабый, злой и добрый, хитрый и бесхитростный. Короче, маленький человек и хозяин жизни, Кузовкин и Елецкий в современном обличии.

Но если в «Нахлебнике» Сергей Новиков делал Кузовкина невероятно притягательным, заставив зрителя сопереживать, в общем-то, человеку, по меркам сегодняшнего дня, совершенно никудышному, то здесь он, пригасив свою харизму, возможно, впервые сыграл характер, вызывающий неприязнь. (Хотя подобной задачи перед собой не ставил, ибо всегда выступает адвокатом роли, без исключений.) И если Елецкому без особых усилий удавалось избавиться от безобидного приживала, то Пьер на своей шкуре испытал, насколько простота хуже воровства, и не мог отделаться от навязчивого гостя.

В фильмах Вебера все симпатии обычно на стороне героев Ришара, а в «Ужине с дураком», напротив, сочувствуешь оппоненту маленького человека, оказывающемуся совершенно беззащитным перед воинствующей тупостью.

Пьер коллекционирует дураков, а Франсуа – собственноручно склеенные из спичек макетики. Еще одно совпадение с «Нахлебником»: у героев Сергея Новикова общее хобби. И еще одно расхождение: Кузовкин мастерит макет в подарок и одухотворен своим творчеством; Франсуа, как и положено эгоисту, радует только себя.

С каким упоением этот болтун вещает о несущих конструкциях! Он умудряется вызвать у окружающих идиосинкразию к предмету своего обожания, потому как не ведает чувства меры. Так недалекий человек при шапочном знакомстве в ответ на дежурный вопрос «как дела?» пускается в пространный монолог, упиваясь собственной персоной.

В чертогах Пьера, напичканных гаджетами, гостю интересно, как ребенку в царстве игрушек. Тычет во все кнопки, суется во все дырки и с таким же обывательским любопытством принимает активное участие в судьбе Пьера. Вне зависимости от того, просят ли его об этом или гонят прочь.

Только не надо сравнивать Франсуа с ребенком, как это делали поклонницы Сергея Новикова и его героев, априори прекрасных. Ребенок быстро сообразит, с кем нельзя играть, и заявит прямо, как в старом советском фильме: «Дядя Петя, ты дурак?». А субъект с заниженным интеллектом не чувствует насмешек и подначек. Ребенку можно простить, когда он всеми способами добивается внимания к себе, в силу издержек если не воспитания, то возраста. А напыщенное ничтожество воображает себя центром мироздания. «Таких людей я часто встречаю в жизни. От них добра не жди. Поэтому я стараюсь максимально дистанцироваться от них», – сказала одна молодая филологиня после премьеры.

Пьер, спец по беллетристике, изучает Франсуа как любопытный типаж, редкий экземпляр, особую породу дурака. Разглядывает своего гостя с таким же любопытством, как тот – надувной бассейн. Обладая ироничным отношением к глупости во всех ее проявлениях, он просто обалдевает: «Мировой класс!». И покуда не ведает, в какую ловушку загнал сам себя.

Вначале Пьер появляется на сцене исполненный самодовольства, пританцовывает с клюшкой для гольфа, с упоением скользит по паркету из египетского палисандра, любезничает с женой, уверенный в незыблемости брачных уз. Смотришь на него и думаешь: аристократ, добившийся достатка своим умом и умеющий ими (и умом, и достатком) достойно распорядиться. Только жена «почему-то» уходит к другому, и Пьер мигом теряет осанку. Неожиданно дает о себе знать прострел в спине, и Пьер сгибается, как от удара. Как близко, оказывается, находятся у него болевые точки, как быстро слетает с него оболочка холеного сибарита. Тут и обнаруживается, что Пьер далеко не так благополучен, как себя позиционирует. И как неуместно участие Франсуа, когда лучше всего остаться одному и молчать, молчать, молчать сколько душе угодно.

Найди свою стаю! – рекомендуют психологи. У Пьера есть человек, с которым они понимают друг друга с полувзгляда. В «Нахлебнике» Андрей Черных играл расхристанного соседа-негодяя, а в «Ужине с дураком» – как раз лучшего друга, сдержанного в своем благородстве, но открытого навстречу родной душе. Не правда, что друзей не выбирают. Еще как выбирают – как и жен. Главным открытием спектакля стала тема, которая, возможно, цинична, но актуальна: общение должно проходить через жесткое сито. В противном случае оно отнимает жизненные силы, которые восстановлению не подлежат. «Общение с карликами деформирует позвоночник» – определил Ежи Лец; Пьер доходит до этого своим умом.

Хочется же светлой ноты, не так ли? Должны же герои как-то эволюционировать, а иначе зачем было историю затевать. Франсуа оказывается таки небезнадежен. Постепенно у него наступает просветление, он, возможно, впервые в жизни, проникается состоянием другого человека. И у Пьера желчность сменяется самоиронией – духовным качеством наивысшего порядка. Наконец-то он смягчается: «Теперь вы меня приглашаете на ужин». Разумеется, ни на какой ужин он не пойдет. Но и сам больше не будет устраивать ужинов с дураками. Все-таки, Франсуа преподал ему ценный урок. Григорий Горин, восклицавший «ну не меняться же мне из-за каждого идиота!», озадаченно чешет затылок.

Перед выходом на сцену в спектакле «Ужин с дураком», 2009 г. Фото автора.

46. Еврейский квартал

Русских и французов в послужном списке потеснили евреи – старые и одинокие, некоторые из них тезки. Первым явился поэт Мойша. Пресса развенчала музыкальную комедию «Как солдат Иван Чонкин самолет сторожил» за излишнюю лубочность и неуемное шутовство. Но Владимир Лемешонок и Галина Алёхина удостоились приза жюри «Парадиз-2008» за лучший дуэт.

Владимир Евгеньевич честно пытался напомнить руководству, что у него нет ни слуха, ни голоса. Так ему и поверили. Давние уроки в театральном училище были подкреплены педагогом по вокалу Ольгой Осиповой и джазовой певицей Натальей Соболевой. И самим Юлием Кимом, с кем главреж «Красного факела» дружит уже лет сорок и называет не иначе как Юликом. Его популярную пьесу по роману Войновича на музыку Дашкевича Александр Зыков ставил еще в Норильске, пора было переносить на сибирскую почву. Ким провел читку, участвовал в репетициях, констатировал, что «сибирский народ – голосистый», но и отметил, что его не устраивает в спектакле. А также то, что устраивает: еврейская тема.

Мысли вслух от Юлия Кима

– Еврейский дуэт у Галины Алёхиной и Владимира Лемешонка получился интереснее, чем в других «Чонкиных». В тех вариантах либо образ Мойше был посильнее, либо Циля выходила на первый план, а здесь они равновеликие фигуры, хотя и разнохарактерные. Трогательны их отношения, они прекрасны в человеческом смысле! Потому и происходит внутреннее приращение жанра. Комедия, чуть ли не водевиль чонкинского замеса, постепенно начинает наполняться драматическим содержанием. Это настоящее открытие актеров и режиссера.

Январь 2008 г.

Еврейская чета появлялась в спектакле всего два раза, да и то на несколько минут. Но запала в душу пронзительной интонацией, горьким еврейским юмором, самоиронией этих не молодых уже людей. На фоне одной большой частушки еврейская колыбельная звучала как хорал. Сердце дрожало от сострадания простому труженику – бесприютному в скитаниях по свету, умеющему принимать свою долю с редким чувством собственного достоинства. Мойша, в очках и котелке, с мудрым ироническим прищуром, и его тихая грустноглазая спутница уже столько прошли и пройдут еще столько же со смиренным терпением.

Из архива. Про силу аплодисментов

«Именно маленьким эпизодам старейших артистов „Красного факела“ Владимира Лемешонка и Галины Алехиной зал аплодировал громче всех. Небольшая роль еврейской семейной пары, сосланной в эту глушь – колхоз „Красный хомут“, получилась у именитых краснофакельцев удивительно тонко-ироничной. Эпизодические появления на сцене Алёхиной с Лемешонком оказались не менее яркими, чем игра актеров, задействованных на главных ролях», – отметил журналист Илья Калинин на портале NGS.

«Как солдат Иван Чонкин самолет сторожил» стал первым спектаклем на большой сцене после реконструкции и первым еврейским спектаклем Владимира Лемешонка. В профессиональном плане очень интересно воплощать на сцене лучшие качества этого народа – чувство юмора, жизненную цепкость, житейский ум и еще нечто неуловимое, трудноопределимое – экзистенциальную обреченность.

Про Александра Зыкова говорили, что он берется за постановку пьес, которые сегодня уже никто не ставит. Но иногда ему удавалось сделать их настолько душевными, что при одном воспоминании о спектакле ком встает в горле. «Поминальная молитва» Григория Горина по рассказам Шолом-Алейхема в этом смысле превзошла и все ожидания, и все его предыдущие постановки.

Это спектакль совсем иного накала и жанра, чем оперетта про Чонкина, но тоже музыкальный. Мелодии Джерри Бока из бродвейского мюзикла «Скрипач на крыше» настолько пронзительны, что требуют от актеров особой проникновенности, и они ее создали. Тевье у Сергея Новикова во всех своих жизненных сомнениях апеллирует к Богу и у него черпает ответы на главные вопросы. Правда, не всегда их получает. А его жене Голде у Галины Алёхиной не нужен абстрактный диалог с небесами. Она следует только закону сердца, которое и есть для нее Бог. Но Бог у всех разный.

История получилась о том, что слабое и зависимое существо, на которое валятся все беды земные, сумело остаться Человеком, а Человек не утратил способность смеяться над своим несчастьем. Если милости ждать неоткуда, даже от Бога, то черпать его нужно в юморе, который на краю пропасти становится единственным спасением. Среди прочих колоритно выписанных персонажей мясник Лейзер, самый богатый житель деревни, лишившись всего, что у него было, и даже того, чего не было, сохраняет ясную красоту души.

Красавица Цейтл (хрупкая девочка с твердым характером Антонины Кузнецовой) однозначно Лейзера отвергает. Он, наверное, еще старше, чем ее отец Тевье. То ли дело Мотл – салага, бедняк, неуч. Мотл – самое то! Вполне подходящий жених, главное достоинство которого – юность. Мотла играет Сергей Богомолов, ученик Владимира Лемешонка. По молодости он постоянно приставал к педагогу курса с вопросами, на которые трудно отвечать, но надо. Уже в студенческих ролях показал заметный творческий рост. Вот и его Мотл на протяжения спектакля меняется. Из нелепого Иванушки-дурачка он вырастает в главу семьи, сам Тевье теперь с ним на равных. И на прощальную встречу своей жены с Лейзером Мотл реагирует по-взрослому – очень сдержанно и с достоинством. Кстати, Сергей Богомолов получил «Парадиз-2011» за «лучшую мужскую роль второго плана».

Дабы увеличить дистанцию между юной Цейтл и престарелым Лейзером (каким он видится в ее глазах), режиссер придумал для него большую окладистую бороду, клеить которую каждый раз долго и муторно. Зато борода усилила комический эффект от несовпадения важных манер Лейзера с его душевной простотой, солидного облика с детской непосредственностью, как и успеха в бизнесе с трагическим восприятием мира. Он быстро обижается и так же легко отходит, рубит с плеча и от души совершает широкие жесты, мечтает о семье и страдает от невозможности ее создать.

И чем горше, тем смешнее. Сватовство мясника к дочери молочника в кабаке, где все превратились в слух, – это песня какая-то! Владимир Лемешонок и Сергей Новиков, два артиста, обладающие редким чувством юмора, извлекают из текста Григория Горина максимум и доводят до совершенства. Юмор высекается, например, из столкновения противоположных намерений и установок: Лейзер волнуется и не знает, как начать разговор, а Тевье полагает, что тот пришел выторговать корову. Молочник хитро усмехается, прикидывая будущий куш, а сбитый с толку Лейзер отправляется советоваться к свату Менахему (Павел Поляков), который для него теперь наше всё. Лейзер беспомощен и безоружен, Тевье доволен и хитер, Менахем преисполнен важной миссии, а посетители кабака в восторге от дармовой выпивки. В знак удачной сделки и в благодарность за угощение ликующие собутыльники подхватывают Лейзера на руки, а он, не утрачивая важности, высоко над головой вздымает предназначенный для невесты свой портрет – как щит, как знамя, как доказательство «я есмь», как признание в любви и клятву в верности. Увы, она другому отдана.

Из архива. Про свадьбу и гостей

«На свадьбе центральным персонажем были не жених с невестой, а гость и даритель – мясник Лейзер. Старик, влюбленный в Цейтл, – виртуозная работа Владимира Лемешонка. Размеренная и тяжелая походка уважаемого человека, прямой и цепкий взгляд, мимики минимум. И притом – растерянность и кротость, печаль и смущение, и робкая любовь, конечно, – такие несвойственные хозяину жизни, пусть и в Анатовке, движения души, переданные средствами, скупее некуда, делают Лейзера притягательным, противоречивым, симпатичным, интересным. Одним словом, человечным и благородным. Кажется, и Лейзер иногда мог претендовать на то, чтобы стать главной фигурой спектакля. Тем более, что в игре Лемешонка бездна юмора, и это при полном отсутствии комических усилий придает образу Лейзера блеск подлинного художественного творения» – писала журналист Елена Климова в журнале «Страстной бульвар, 10».

Владимир Лемешонок превращает рядовые эпизоды пьесы в блистательные репризы, и зал восторженно аплодирует посреди спектакля. Театралы растащили его реплики на цитаты: «Он называет свою дочь коровой», «Я человек простой», «Я не буду фотографироваться!», «Уезжаю. В Нью-Уорк». Каждую фразу Лейзер произносит серьезно, с неповторимой интонацией печали, с каким-то еле заметным еврейском выговором, со скрытой усмешкой над самим собой, таким успешным в делах и таким неудачливым в личной жизни, с легкой тенью улыбки, которая таится где-то внутри и не может пробиться наружу. Даже когда он просто стоит в толпе односельчан, не произнося ни слова, в его взгляде читается история всего народа, самые главные испытания для которого еще впереди.

Но Лейзер – вечно одинокий, вечно гонимый, в дорогом костюме, с большим клетчатым чемоданом – уедет в счастливую страну, где ему наверняка отыщется местечко. А ты будешь смотреть ему вслед и умолять глухого Бога, чтобы оставил их всех в покое, дал бы им, наконец, отдохнуть. Впрочем, если верить другому еврейскому скитальцу, Станиславу Ежи Лецу, не стоит спрашивать «у Бога дорогу в рай – он покажет самую трудную».

С Павлом Поляковым в спектакле «Поминальная молитва», 2011 г. Фото автора.

Перекрестки тем и общность персонажей случайны, но затем, наверное, организованы потусторонней силой, чтобы высветить в Художнике бескрайний диапазон выразительных средств. Ричард и Людовик, Елецкий и Пьер, и вот еврей Лейзер, существующий одновременно в «Поминальной молитве» на большой сцене и в «Не таком уж и пустяке» на малой.

Дался вам этот Лейзер! Анатолий Узденский решил использовать возникшее в Москве окно для антрепризной постановки в Новосибирске. Он предложил пьесу Йосефа Бар-Йосефа «Трудные люди» актерам театра «Старый дом», а своему старинному другу Лему – роль еврея Лейзера в ней. Дальше читки дело не пошло, конфликт разруливать не стали, затею свернули. Интересный мог бы получиться персонаж.

И только Лем так подумал, как Александр Зыков сообщил ему о своем намерении поставить «одну любопытную пьеску для малой сцены». Ничего не ведая о замыслах Узденского, главреж назначил Владимира Лемешонка на ту же самую роль в той же самой пьесе. Название «Трудные люди» он изменил на более кассовое.

Два Лейзера, два чудака, два одиночки, два потерянных сердца, схожие в своем поиске родственной души и невозможности добиться принятия тебя таким, каков ты есть, совершенно разные как внешне, так и в своих привычках, проявлениях личности, взгляде на мир.

Саймон Константина Телегина, жлоб и хам, считает Лейзера ущербным, что не мешает ему сватать к сестре. Ведь и о ней он невысокого мнения. Он обо всем мире, кроме себя в нем, мнения невысокого. Брутальный брательник вызывает приезжего в дом и над ним же издевается, как над Кузовкиным в «Нахлебнике». В мешковатом пальто, нелепом беретике, с ватной затычкой в ухе, какой-то весь угловатый, жалкий, зашуганный, Лейзер так и просится на подначки. Он может сгодиться разве что самой безнадежной старой деве. Или, наоборот, той, что ждала именно его, с его нелепыми манерами и глубоким внутренним миром. Рахель Елены Ждановой – ни та, ни другая. Для старой девы она слишком привлекательна, и даже имеет серьезный любовный опыт, просто всю жизнь страдает от влияния брата. Под его напором она так и не поняла, что за фрукт этот Лейзер, этот соломенный вдовец, этот чудак не от мира сего.

А он – человек с Космосом в душе. Существует в собственном мироздании, где принят свой, не соотносящийся с общепринятым, уклад. Душевная чистота и бесхитростность не котируются в сегодняшнем социуме, и он прекрасно это понимает. Инакость Лейзера в том, что никаких компромиссов в отношении своих нравственных ценностей он не приемлет, ни на какие дипломатические ходы, чтобы добиться руки невесты, не согласен. Ему нужна женщина, с которой не нужно притворяться. Именно такая и никакая другая.

В пьесе Лейзер уходит из этого дома не прощаясь. В спектакле он возвращается – с букетом. Лейзер, всю жизнь страдавший от хамов, не может просто так взять и уйти. Не посмеет он оставить женщину на растерзание домашнему тирану. Тем более если эта женщина его заинтересовала. Финал остается открытым, ибо взаимоотношения таких «трудных людей» может разрушить любое вмешательство извне, неосторожное слово, скрип не вовремя открытой двери, капля дождя, просочившаяся за воротник… Но путь к друг другу уже начался.

Поздно вечером Лем включил компьютер и вышел в скайп. Аблеева в сети не оказалось. Тогда он написал: «Я охладел к своей профессии. Работаю через силу. Очень устаю. На ночь обязательно пью. Выхода не вижу. Даже когда играю удовлетворительно, чувствую, насколько это убого и как смешно принимать это всерьез. Я презираю каждый миг своей жизни, презираю свои жалкие витания в мечтах… Трусость твердо стоит между мной и смертью».

В спектакле «Поминальная молитва», 2011 г. Фото автора.

47. Гибель и триумф города Глупова

В 2010-м году передвижной региональный фестиваль театров Сибири, Урала и Дальнего Востока «Сибирский транзит» изменил название и концепцию. Раз в два года «Ново-Сибирский транзит» стал проходить на базе «Красного факела». Автор фестиваля Александр Кулябин и его бессменная помощница и супруга Ирина Кулябина придумали настоящий парад Театра, который не уступает прославленному Рождественскому фестивалю искусств, проводимому театром «Глобус». Главная миссия «Транзита» – открывать новые таланты, и одним из таких открытий стал молодой режиссер Митя Егоров. Вскоре он был приглашен на постановку в «Красный факел».

Самый непредсказуемый за всю эпопею «Красного факела» режиссер замахнулся на «Историю одного города» Салтыкова-Щедрина. До него вообще никто не брался за эту вещь – архаичную, неподъемную, нечитабельную и совершенно не сценичную. На вопрос директора театра о жанре постановки Митя ответил: трагедия. На что Александр Кулябин возразил: зритель на трагедию не пойдет. И тогда возникло определение «безмолвная сатирическая комедь о двух действиях и шести градоначальниках». По сути, Митя Егоров изобрел новый жанр – фантастический психологизм с трагическим уклоном.

Поначалу на репетициях царила легкая паника. Труппе еще не доводилось играть спектакль без пьесы. А Мите не доводилось ставить спектакль на большой сцене. К тому же, он даже не удосужился написать инсценировку. Режиссер сочинял ее в процессе репетиций, переводя главы романа из электронной книги в сценическое действие, выуживая из них смысл и облекая его в форму, отталкиваясь от текста, как от батута, отпускающего в свободный полет. В этом непривычном способе существования слова отмирали, как шелуха, и вырабатывался новый невербальный язык театра. Страстный Митя выбегал на площадку и сам проигрывал роли за всех. Хватался за голову, тряс руками, падал на пол, ронял туда других. Успокаивался, затихал, задумывался, впадал в ступор, снова вскакивал и пускался в рассуждения. Ясный, простой, открытый, он всем предложил называть его Митей, был с каждым заодно, спорил, возражал, соглашался, доказывал, убеждал, подхватывал, импровизировал, радовался, изматывался и выкладывался.

Получилась не пантомима и даже не драматический балет. Казалось бы, персонажи «Истории города Глупова» двигались и взаимодействовали как обычно. Зритель не сразу ловил себя на том, что слов-то почти нет никаких. За исключением нескольких реплик. Слов и не нужно было; благодаря утонченной детализированной работе актеров все было понятно без оных.

Нас не удивить откровениями о том, что любой правитель порочен, мы «Ричарда III» видели. Присвоив основной месседж Салтыкова-Щедрина о преступности власти и взяв ключевое слово романа «бред» за смысловую основу, Митя отменил понятие «народ» как жертва. В «Истории города Глупова» высказывание гораздо жестче: народ, который позволяет власти быть такой, еще более порочен. Не власть развращает народ – народ развращает власть.

Митя Егоров оказался еще и правнуком последнего главы Новониколаевска Алексея Беседина, о котором в истории остались самые светлые отзывы. Но этот факт он в расчет не взял. Его интересовала пошлость в своих самых безобразных проявлениях. В спектакле исследуется, выражаясь определением писателя Дмитрия Быкова, ситуация всеобщего расчеловечивания.