Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

Мысли вслух от Дмитрия Егорова

– Когда мы дошли до эпизода, когда глуповцы стали воровать оклады с икон, я почувствовал какое-то внутренне сопротивление. Мол, нельзя играть со святынями нашего народа. Но разве не этот народ громил церкви и вешал священников после семнадцатого? И не этот ли народ потом в перерывах «Санты-Барбары» пускал рекламу восстановления Храма Христа Спасителя? Так договариваться со своей совестью могут только у нас. Что такое сейчас выборы? Мы все видим, что это мухлеж. Однако делаем вид, что будущее зависит от нас! Вот и имеем тех правителей, которых заслужили. Салтыков-Щедрин доказывает: в России только неприличные люди приходят к власти, приличные почему-то к власти не особо стремятся. И эта неприличная власть делает и нас неприличными. Шесть градоначальников города Глупова – тому подтверждение, и глуповцы вполне тому соответствуют. При первом градоначальнике начинает проявляться массовое бессознательное, запущен процесс привыкания к бреду. При втором – люди начинают договариваться со своей совестью, идет процесс духовного распада. Абсолютного распада, когда вместо борьбы выбирают расчет. При третьем – ведут войну на территории собственного города, свои воюют со своими. При четвертом – теряют честь. При пятом происходит окончательная утрата системы координат. Устанавливается голимый разврат. Наконец приходит Антихрист – и все разрушает. Зачем все, для чего? Это спектакль про Апокалипсис, который неизбежен. И если есть в этом спектакле юмор, то он очень мрачный.

Декабрь 2011 г.

С Денисом Франком и Константином Колесником на репетиции спектакля «История города Глупова», 2011 г. Фото автора

В давнем спектакле «Красного факела» «Убить Дракона» о бессилии добра перед злом и его бесполезности в этом мире появлялся герой-одиночка, который отважно обнажал свой меч. Здесь же не то что не пытаются бороться – даже не думают об этом. Ланцелоты перевелись в городе Глупове, а может, и вовсе не рождались за ненадобностью. Против кого бороться-то? Каждый градоначальник заступает на трон с четким убеждением, что направит свою деятельность во всеобщее благо, – в силу своего понимания о нем. Один совершенно искренне ударяется в религию; другой идет в приливе патриотизма на войну; третий создает индустрию развлечений для радости народной. А если при этом граждане пострадали, так потому, что неправильно себя вели.

Вскоре тема вседозволенности власть имущих прозвучит в фильме «Левиафан» бывшего новосибирца Андрея Звягинцева. Верхушка лишила своих подданных того, что они не сумели сберечь, присвоила себе то, чего оказались недостойны. Бездомность, тюрьма, позор обрушились на никчемного человека по делам его, даже если он, как считал сам, что-то из себя да значит. В фильме все разобщены, каждый горазд на мелкие подлости и большие предательства, привык думать только о себе и подставлять ближнего. Поэтому сильным мира сего еще легче выбить почву у них из-под ног. В спектакле – все сливаются воедино в своем следовании быстро меняющимся правилам, какими бы они ни были, но их участь еще страшнее.

Преуспевают в этом деле горожане самого высокого ранга. «Посланники от жителей», как схематично они обозначены у Салтыкова-Щедрина, в спектакле стали «помощниками градоначальника, неустанно ему помогающими». Крепко спаянная четверка чиновников в черном получила имена: Опытный, Начинающий, Исполнительный, плюс очаровательная Секретарша. Молодежь (Денис Франк, Константин Колесник и Ирина Кривонос) чувствует себя уверенно за плечом мудрого шефа.

Под его началом команда ищет способы угождения очередному правителю, выстраивает механизм действий – и обретает уверенность, всё больше входит в раж. Сотрудничество городской верхушки с вновьприбывшим на пост начинается с особого ритуала – публичного вручения ключей от коллективного сердца города Глупова. Под загадочно-лирическую песню «У меня на душе стало веселее» группы «Les Pires» включается механизма взаимодействия власти и народа. Не сразу становится понятно, куда ветер дует, какие фортеля им придется освоить, но с каждым новым пришествием специально обученные профи оттачивают эмпатию к вождю.

По их указке и народ с удовольствием перестраивается на новый стиль. Население города Глупова представляет собой коллективный персонаж, смысл жизни которого в угодничестве. Он горазд определять, каким видом маразма отличается очередной правитель, и обратить этот маразм в повальную эпидемию. При Бородавкине идут воевать, при Микеладзе пускаются в голимый разврат. Все довольны, всем хорошо!

В спектакле «История города Глупова». 2011 г. Фото автора

Опытный передвигается усталой деревянной походкой, делая резкие короткие шажки на плохо гнущихся ногах. В каске или ушанке, нахлобученных в угоду очередной моде, выглядит как престарелый клоун. Вглядывается в нового повелителя заискивающе, с опаской, с какой-то страдальческой гримасой, время от времени впадая в ступор, в заледенелое оцепенение, вызванное сложными нестандартными ситуациями. Тем неожиданнее на его сером лице расползается улыбка, то мученическая, а то умильная, одобрительная, заискивающая, но махом исчезает, если больше не нужна.

Он не упивается властными полномочиями, ибо обременен ими. Изнашивается и стареет на своей должности, думает какую-то мрачную думу, отражающуюся на лице беспомощностью и скорбью. В глазах застывает волчья тоска, затравленность большого зверя. Ему ничего не остается, как блестяще выполнять свою работу, которую он не выбирал.

Владимир Лемешонок сделал Опытного фигурой полифонической. Он воплотил в персонаже нечто большее, чем расчетливое соответствие должности; усложнил образ противоречиями мыслящего человека. В Опытном конфликтуют неприятие сложившегося мироустройства и сознательное подчинение ему. Он понимает не только ужас повальной деградации, но и необратимость данного явления. Его трагедия – в осознании катастрофы, но невозможности противостоять ей.

Он сатанеет в этой ипостаси, и вдруг оказывается, что не градоначальник, а Опытный и есть истинный повелитель города Глупова. Это он испытывает народ на вшивость. Это он ведет его путем нравственной деградации. Это он руководит сменой правителей. Начальники приходят и уходят, а Опытный остается. Он все делает безупречно в ожидании своего единственного повелителя – Угрюм-Бурчеева в военной форме с давящим взглядом Дьявола, которого играет Константин Телегин. Тот явится с одной-единственной репликой: «Зачем?». Зачем все эти людишки, осрамившие род человеческий.

Опытный догадывается, что если его команда грамотно проведет операцию по всеобщему истреблению души, то ей уготована щадящая участь, нежели глуповцам. Возможно, бессмертие. Квартет приспешников Дьявола возносится к колосникам и исполняет там зловещую мелодию Апокалипсиса. Их музыка похожа на похоронный марш. Хохот в зале утих уже давно. «История города Глупова» – это действительно трагедия. Народ наказан массовым обездушиванием, и поделом, думаешь, поделом. Это страшно еще и тем, что некого пожалеть.

На репетиции спектакля «История города Глупова», 2011г. Фото автора.

48. Артист первой необходимости

В самый разгар репетиций «Истории города Глупова» Лем почувствовал себя плохо. Как всегда, попытался сей факт проигнорировать. Но боль становилась невыносимой. В антракте «Продавца дождя» вызвали скорую. Спектакль он доиграл. А наутро не смог встать. И тогда жена опять вызвала скорую, настояв на госпитализации. Его привезли в железнодорожную больницу и сразу положили под капельницу. Засим он сообщил домой тоном Гоголя: «Здесь думают, как меня реанимировать. Я ничего в врачевании не понимаю и полагаю – человек простой: если умрет, так и умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет». Абсцесс почек угрожал жизни и основательно вывел из строя.

Администраторы лихорадочно перекраивали афишу, последовали замены спектаклей и срочные вводы, Белаз, сыграв в срочном порядке роль Лема в «Сильвестре», заявил, что ноги его больше в этом спектакле не будет. Коллеги звонили в больницу, Лем настаивал заменить его в «Городе Глупове». Митя наотрез отказался, назвав болящего «артистом первой необходимости». Через три недели Опытный вышел из клиники как новенький. Время до премьеры еще было. Она состоялась в самом конце 2011 года.

Главный герой «Истории города Глупова», разумеется, – народ. В митиных спектаклях главный герой чаще всего коллективный. Но это состоится в том случае, если каждый персонаж будет выразителен. По-хорошему, «Историю города Глупова» нужно смотреть столько раз, сколько в ней действующих лиц, чтобы не сводить глаз с отдельного героя и не отвлекаться на других. Каждое действующее лицо того стоило. Без исключений. Но если рассматривать партитуру, где должен лидировать отдельный инструмент, то смысловым центром спектакля стал Опытный, взявший на себя всю тяжесть темы.

И вот, спустя три года после «Глупова», Митя снова ставит спектакль в «Красном факеле». Назначает «артиста первой необходимости» на какие-то эпизодические рольки, которые в программке отмечены шестой и еще какой-то строчками. Это ничего не значит. Заглавная роль должна принадлежать Павлу Полякову, но и он стоит четвертым. Роль под названием «Самый Главный», отведенная Игорю Белозёрову, обозначена цифрой 16. (К тому моменту Игорь Афанасьевич окончательно решил уйти на пенсию, но Митя уговорил его повременить.) Нет никаких номеров и званий в этой истории. Не признавал выдающийся писатель Сергей Довлатов никаких регалий. И сам ими обременен не был.

Работа в спектакле «Довлатов. Анекдоты» стала для Владимира Лемешонка счастливой еще и потому, что вдруг, нежданно-негаданно, сложился тандем Митя Егоров-Женя Лемешонок. «Не подогнать ли нам Лемешонка?» – приступая к постановке, обмолвился Митя, будучи в курсе его четких оформительских решений. Через пару недель они уже стали не разлей вода. На репетициях Женя присутствовал молча, думал, делал заметки в айфоне. Они с Митей просиживали ночами, разбирались в каждой строчке Довлатова, выстраивали мир его предметов, сочиняли детали, чертили макеты. Даже был знак их внедрения друг в друга. Стояли у окна в митиной квартире, и вдруг раздался гулкий удар. На жениных глазах в его машину врезался некто. Образовалась внушительная вмятина. Виновник ее залатал, но память осталась. Короче, судьба. С тех пор Женя и Митя ставят спектакли вместе, разъезжая по разным городам России.

Евгений Лемешонок, ученик маститого художника-педагога Владимира Фатеева, придумал в «Довлатове» помещение наподобие стандартной обшивки заштатной советской редакции – некую фанерную комнату, похожую на футляр Ильи Кутянского из «Трех сестер». Женя этого спектакля не видел, но совпал с ним по сути: изолированный от жизни, замкнутый сам на себе мир. Отец, наблюдая за рождением декорации, заметил, что, возможно, на фанерных стенах не хватает рисунков, какие бывают в лифтах, или граффити, коими расписаны старые заборы, или народного творчества, увековеченного в корявых надписях на крышках школьных парт. Женя кивнул, подумал… и оставил как есть, следуя своему лаконичному стилю.

Фанеру возможно одухотворить лишь силой писательской фантазии. Рассказчик Довлатов, обозначенный в программке как Долматов, сидя за канцелярским столом, смакует слово, пробует его на звук, оттачивает диалоги, торопится сделать пометки обгрызенным карандашом в помятом блокноте, производит еле заметные пассы рукой, замирает, прислушивается к голосу свыше… И размыкаются стены, появляются цветные детали будущего сюжета, оживают образы, такие колоритные на фоне бездушных перегородок. Автор отодвигается в тень, чтобы уступить им авансцену, и, затаившись где-то в углу, вглядывается в своих персонажей, тихонько дирижирует ими, пребывая в пограничном пространстве между реальностью и воображением. Дает им плоть и кровь. Выпускает в мир.

Оригинальность сценографии Евгения Лемешонка не в наличии фанерного ящика, а в постоянно трансформирующемся пространстве – гибком, текучем, динамичном, живом. По велению писательской мысли рабочие-статисты постоянно приносят и уносят мебель, вещи, предметы, создавая фон, необходимый для творческой атмосферы. Особенно остроумно придумано в эпизоде роддома, репортаж из которого делает Долматов. В перманентных телефонных переговорах с редактором он поэтапно докладывает о ходе событий. Грузчики таскают неподъемную телефонную будку взад-вперед, тихо сатанея и беззвучно матерясь, а Поляков-Долматов разводит руками: я здесь ни при чем. Но вот сочинитель начинает новый текст, и сцена опять пуста, как и лист бумаги…

Потом в этом фанерном ящике распахнется задняя стенка, и откроется безбрежная воронка будущего. Замерцает синий вихрь новой жизни, заклубится туман неизведанного, куда эмигрирующий писатель прорвется через ломку и боль, через безмолвный крик, через растерзание души, через разрывание тела, воплощенные в изломанном полутанце-полуагонии. Будущее притягивает и влечет, а прошлое держит и не отпускает.

Финал второго акта настолько воздействует на зрителя, что, кажется, всё уже сказано и добавить нечего. Что на этой высокой ноте нужно поставить точку. Многие и воспринимают как конец спектакля. Но впереди еще третье действие, в котором русская действительность зеркально отразится в американской. А рама зеркала останется прежней.

Символы двух эпох, двух миров, двух долматовских пристанищ Евгений Лемешонок зарифмовал и увязал в единый образ. Его отец в роли зека-художника стал распорядителем этих атрибутов, появляющихся в знаковые моменты действия. В первом акте он малюет зеленой краской за нехваткой черной парадный портрет Ленина под крики самодеятельности, репетирующей сценки к юбилею октября. А в третьем с тем же невозмутимым видом раскрашивает черно-красный баннер с Микки Маусом. Переезд из одной страны в другую ничего не меняет в судьбе творца; условия, антураж и символы разные, а суть одна – одиночество художника, не вписывающегося в усредненный мир. Свежая краска стекает с американского мышонка кровавыми слезами, а новоиспеченный эмигрант по-прежнему одинок. Остается вспоминать свою несчастливую страну с ее волшебными русскими наречиями… Запивать ностальгию заморскими напитками…

Главный герой спектакля даже не Долматов. Главный герой – русский язык. Из-за языка писатель отказывается уезжать из страны, о языке тоскует в эмиграции. Им движет «тяготение к перу», непреодолимая страсть к сочинительству – в чужой стране, но на родном языке. Персонажи Долматова материализуют его грезы о красоте слов. Обладая культурой речи, чутким филологическим слухом, созвучностью с ним самим, они с блеском выдерживают тест на русский язык.

В фильме Станислава Говорухина о Довлатове «Конец прекрасной эпохи» редактор газеты «Советская Эстония» Туронок (Борис Каморзин) выведен существом одномерным. Только таким и может стать функционер, всю жизнь занимавшийся профессиональным истреблением литературного языка. Под властью газетных клише он сам сделался ходячим штампом, олицетворив собой удушье тоталитаризма. Владимир Лемешонок решил этот образ иначе. Его Туронок образован не меньше, чем Долматов. Но алкоголика Долматова отовсюду увольняют и книги его запрещают, а Туронок мужчина серьезный. И пиджак у него с иголочки, и ведет себя строго, фамильярности не терпит. И если уж ничего не поделать с системой советской газеты, то занятно довести до абсурда ее лексику. Ведь писал же Довлатов, что в любой ситуации необходима минимальная доля абсурда. «Человек, обреченный на счастье! – с напором провозглашает редактор, будто штопор в бутылку ввинчивает. И повторяет, вскочив в экстазе: «Человек, обреченный на счастье!».

Но что-то ломается в самодостаточном товарище Туронке, что-то происходит в его душе, когда доля абсурда становится максимальной. На заседании редколлегии запланирован разгром Долматова. Коллеги, пряча глаза, неловко улыбаются, каждый в меру собственной испорченности свидетельствует против своего лучшего собутыльника. Туронок согласно должности обязан возвыситься над собранием, сказать разоблачительную речь, окончательно пригвоздить, развенчать и наказать. И оказывается единственным из заседающих, кто способен усомниться в нормальности происходящего. Больше невмоготу так бесстыдно врать! Впервые в жизни убежденный карьерист сбился в своей четко выстроенной речи. Обличительный монолог скомкан, оборван на полуслове, завершен кое-как. В то же время нельзя показать, что ты дрогнул, утратил бдительность, проникся сочувствием к диссиденту. Оратор поспешно садится, расписавшись в собственном бессилии прекратить лицемерие. Делает вид, что надо срочно что-то обсудить с сидящим рядом Самым Главным, а на самом деле маскирует свою капитуляцию перед незыблемыми истинами совка. Единственное, что он может – в кулуарах подойти к уволенному сотруднику, посмотреть ему в глаза и пожать руку. Долматов великодушно отвечает на рукопожатие.

Безымянный зек из повести «Зона» тоже образован, более чем. Но текста у него вообще нет. О том, что у художника в арестантской робе язык подвешен не хуже, чем у лингвиста, знали зрители премьерного спектакля. Пришла цензура и все опошлила. Эпизод попал под закон о запрете, простите, мата на сцене, но из книг-то его не вымараешь. Этому зеку автор отдал остроумнейшую реплику, которую Владимир Лемешонок превратил в блистательную мини-лекцию по русскому языку. Тут даже самому дремучему грамотею становилось понятно, чем отличается матерная ругань сантехника от экспрессии русской лексики. Можно заглянуть в книгу – из нее слова не выкинешь.

В давнем новаторском спектакле «Достоевский-tripp» нецензурная лексика, если честно, в некоторых эпизодах у некоторых актеров звучала неорганично. Иногда чувствовался зазор между исполнителем и текстом, между его естественной речью в быту и сценическими репликами. Это ощущение передавалось и зрителям, чем была обусловлена их негативная реакция. В спектакле «Довлатов. Анекдоты» тюремный эпизод отточен, как клинок. Это спектакль в спектакле, один из самых изящных и остроумных во всей постановке, торжество великого и могучего, который не признает рамок и ограничений. Поэтому вымаранный текст успел разойтись по соцсетям и в ютубе. В спектакле же персонажи просто смотрят друг другу в глаза, а за кадром голос режиссера объясняет, что так мол и так, закон есть закон. И это выглядит такой же сатирой на идиотские запреты, как и сцены курения. Когда заядлый курильщик Долматов поджигает сигарету, то к нему подбегает пожарный и направляет в нарушителя струю из брандспойта. С тех пор законопослушный гражданин, пересиливая желание затянуться, вынужден обреченно ломать сигарету и аккуратно складывать в пепельницу.

Эта дата должна войти в анналы! 22 мая 2016 года на IV фестивале «Ново-Сибирский транзит» спектакль «Довлатов. Анекдоты» шел без купюр. Такова атмосфера фестиваля. Режиссер колебался, советовался, метался туда-сюда, наконец, в антракте дал отмашку. Актеры провели «матерную сцену» с особым упоением. Зал тут же взорвался хохотом и зааплодировал. Санкций не последовало. Авторитет «Транзита» взметнулся на неизъяснимую высоту.

С Алексеем Межовым в спектакле «Довлатов. Анекдоты». 2014 г. Фото Фрола Подлесного.

49. Под солнцем Пушкина

Где он каждый раз находит новые краски – пластику, интонацию, мимику, взгляд? Казалось бы, берет героя интеллектуальной атакой, строит образ исключительно математическим путем. Но это только сначала. Исследуя психологию персонажа, продумывая в нем всё до мелочей, даже читая те книги, какие читает герой, артист овладевает логикой его мышления, начинает смотреть на мир его глазами. Лучший способ понять и почувствовать – пропустить через себя. Необходима полная отключка от всего постороннего, усиленная душевная вибрация, внутренний аппарат типа «интуиция» для взаимодействия с невербальным миром.

На репетициях это сгусток пульсирующей энергии. Глаза горят, внутренний огонь рвется наружу, искры летят во все стороны, сейчас вспыхнет пол под ногами. Или максимально сосредоточен, сконцентрирован, напряжен. В моменты поиска, когда режиссер зовет пробовать, искать, экспериментировать, дает свободу, границы репзала размыкаются. И оно приходит, прилетает откуда-то с небес, и вот уже твое личное, в душу и тело вросшее. Упоительное продвижение наощупь, – хаос шагов и движений, и вдруг вспыхивает свет…

Журналисту Марине Шабановой, много лет занимающейся темами культуры на телевидении и в газете, посчастливилось подглядеть момент перехода Артиста в иное состояние, этого таинства, которое вершится без зрителей.