Читать книгу "Звук натянутой струны. Артист театра «Красный факел» Владимир Лемешонок на сцене и за кулисами"

39. Понты «Тартюфа»

Команда совершила непоправимую ошибку. Жанр спектакля «Тартюф» по пьесе Мольера был обозначен традиционно: «комедия в 2-х действиях», чем ввел зрителя в заблуждение. Надо бы «фантазии на тему Мольера». Псевдо-почитатель классики требует дань традициям и не терпит вольных трактовок. Даже в труппе, с опаской наблюдавшей, куда вырулят коллеги в своих играх с Воландом, нашлись консерваторы.

Осенью 2006 года на фестивале «Сибирский транзит» в Улан-Удэ краснофакельский «Тартюф» стал лауреатом в номинации «Лучший спектакль-ансамбль». Затем журнал «Театральная жизнь» в лице Екатерины Хамазы признал: «Собственно, главная удача спектакля – Оргон». В 2007 году экспертный совет Национальной театральной премии «Золотая Маска» выдвинул спектакль «Тартюф» на соискание премии в номинациях: «Лучший спектакль драмы / большая форма», «Лучшая работа режиссера» (Андрей Прикотенко), «Лучшая работа художника» (Олег Головко), «Лучшая мужская роль» (Игорь Белозеров, Владимир Лемешонок).

В «Красном факеле» полным ходом шла реконструкция. «Тартюфа» не играли полгода. Показ в Москве можно приравнять к экстриму. За несколько отведенных в РАМТе часов нужно было восстановить спектакль чуть ли не с нуля. На прогоне выложились, а на показе было уже не то. Стоило от волнения чуть-чуть утратить чувство стиля, пережать интонацию, скатиться в комикование, заболтать текст, и получалась пошлость. Возникла ситуация дежавю. Что-то подобное уже было в Красноярске…

Из архива. Про ошибки и промахи

Ирина Корнеева написала в «Российской газете»: «Заходят, пожалуй, уж слишком далеко в стремлении сделать Мольера нашим современным автором, пишущим что-то вроде комедийных триллеров на злобу дня. К тому же оставляют его произведение без конца: финал скомкан так, будто всех застают за каким-то неприличным занятием и спешно, бегом прощаются, сворачивая сюжет и толком даже не разоблачив Тартюфа».

Москва златоглавая сказала свое «фи» и вышла из зала. «Это понты, ничего больше», – обмолвилась на театральном семинаре редактор московского журнала «Страстной бульвар, 10» Наталья Старосельская. Гастроль есть гастроль. У нас есть только один артист, которому все нипочем, заметил Лем. На чужой сцене он играет еще лучше, чем на родной. Его ничем не собьешь с колеи. Это спортсмен, натурально. Рекордсмен по количеству фестивальных наград. Лаврентий Сорокин, недавно переехал в Новосибирск из Норильска.

А потом были гастроли в Томске. Публика орала браво, журналисты после оваций ломанулись за кулисы, к звездам. Они еще не знали, что были последними зрителями уникального спектакля. Здание «Красного факела» после реконструкции кардинально изменилось и похорошело. Новый сезон открыли на новой сцене. Трехэтажные декорации Олега Головко туда не вместились. Не переделывать же декорации заново?

Монолог главного героя. Про игры с Дьяволом

– «Кабала святош» и «Тартюф» делались с разной мыслью, разным порывом, разным градусом. В первом случае всё свинчено, скручено болтами и гайками. Во втором – раскалено, расплавлено, отлито, выковано заново. Эти два спектакля абсолютно из разных миров. Отношу «Кабалу святош» к ряду великих пьес, хотя не считаю, что мы сделали великий спектакль, при всей моей человеческой симпатии к режиссеру. И при профессиональном пиетете к партнеру. А фантазийный, взрывной, остроумный «Тартюф» – один из самых интересных спектаклей, где мне довелось участвовать.

Режиссер сочинил сцены, Мольером не написанные. Он создал атмосферу, которая управляется актерами, и мы начали придумывать так же, как бы придумал Андрей Прикотенко. Отсюда и менялся текст. Как с Рикардо Соттили в «Ричарде», так и с Андреем Прикотенко в «Тартюфе» мы вместе сочиняли и переписывали реплики, все дальше уходя от оригинального текста. Например, от монолога Григория Шустера в роли Клеанта остались рожки да ножки, он изменен процентов на девяносто. Видимо, это и возмутило Москву. Критики не приняли такого отношения к тексту, и не учли, что драматургическая энергия никуда не ушла, суть сохранилась, несмотря на то, что был натянут другой сюжет, режиссер поступил по-мольеровски дерзко. В жизни Мольер был такими же наглецом, каким выступил Прикотенко по отношению к пьесе. Идея, что Мольер был намеренно обулгаковлен, была неведома москвичам. Кому бы в голову взбрело отождествить «Тартюфа» с «Мастером и Маргаритой»? Не «Кабалой святош» питался Андрей Прикотенко, а романом Булгакова.

В Москве «Тартюфа» сокрушили, а тут еще и дома после реконструкции оказалось невозможно его играть. Такое впечатление, что наверху, на небесах, замыслили убить наш спектакль. Потому что он про черта, про дьявола. Ведь и Булгаков умер так же, как написал в «Мастере и Маргарите» – «он не заслуживает света». Он умирал слепым. С дьяволом шутить нельзя…

Март 2006 г.

Афиша к спектаклю «Тартюф»

40. Рождение сверхактера со сверххарактером

Выдвижение на «Золотую маску» двух актеров по одной и той же номинации в провинциальном спектакле – случай беспрецедентный. Дуэт Тартюфа и Оргона стал пиком в творческом взаимодействии Игоря Белозёрова и Владимира Лемешонка. Чувствуя друг друга на уровне интуиции, взаимодействуя путем внутренней вибрации, они достигают утонченной гармонии. Вдвоем они стали значить больше, чем по отдельности, ибо один подчеркивает, усиливает индивидуальность другого.

Их даже стали путать, называя Лема Игорем Евгеньевичем, и наоборот. Так и был выведен генетически модифицированный сверхактер – Владигорь Евнасьевич Лемозеров. О чем было официально заявлено 27 марта 2006-го года со сцены театра «Красный факел». В Международный день театра состоялся двойной бенефис корифеев труппы под названием «Диалоги несостоявшихся Гамлетов». Став логическим продолжением «Тартюфа», бенефис закруглил дилогию. Афиша к нему, где эти двое бодаются друг с другом, перешла из «Тартюфа».

Монолог главного героя. Про павлинов и стекло

– Я знаю хороших артистов, которые предпочитали посредственных партнеров, потому что те не отвлекали внимания на себя, не мешали свободе самовыражения. Эдакие павлины. Смотрят на тебя как сквозь стекло и обращаются к воображаемому партнеру. Ни мне, ни Игорю это не свойственно. Вне сцены наши отношения неровные: то друг друга не переносим, то дружим. А на сцене – партнерские. Дуэт получается особенно интересным тогда, когда встречается приличная драматургия.

Март 2006 г.

Белаз великодушно отказывался от участия в бенефисе, считая, что праздник принадлежит Лему с его законным полтинником. Но директор театра привел гениальный аргумент: «Нужны новые формы». И они стали их придумывать. Лем писал сценарий, откликаясь на пожелания и поправки Белаза, и они довели до совершенства прием литературного монтажа, когда из реплик нескольких персонажей выстраивается цельный диалог, разрозненные отрывки сливаются в единый текст. И если в давней «Исповеди лицедея» Лем собрал несыгранных героев, то здесь бенефицианты прошлись по сыгранным. За исключением пресловутого Гамлета. Хотя… Владимир Лемешонок сыграл своего Гамлета в разных пьесах, и теперь обобщил этот образ.

Метафорой психической ненормальности лицедея, помешанного на театре, стала больничная палата. Два пациента лежали на каталках, со связанными руками, в костюмах из «Тартюфа», перекроенных в смирительные рубашки. Комический эффект рождался от несоответствия их возвышенных речей и невозможности свободно двигаться, взмахнуть руками, как крыльями. Санитары гасили вдохновение, появляясь в моменты наибольшего аффекта пациентов, и невозмутимо приводили их в чувство.

С Игорем Белозёровым в бенефисе «Диалоги несостоявшихся Гамлетов», 2006 г. Фото из семейного архива.

Бенефис начинался с самой знаменитой реплики мировой драматургии. Лем, очухавшись от забытья, глумливо вопрошал, что вызывало мгновенный смех в зале:

– Быть или не быть? Вот в чем вопрос. Достойно ли смиряться под ударами судьбы?

– Нет! Надо оказать сопротивленье! И в смертной схватке покончить с ними! – заявлял Белаз, слегка намекая на бездушных санитаров.

– Ага, забыться, – иронизировал Лем, снижая пафос оратора.

– Уснуть? – остывал Белаз.

Гамлет, разложенный на две партии, стал вопиющим укором актерской судьбе. В многоликой коллекции ролей, чуть ли не каждая из которых звездная, не хватило только принца датского, этого неуловимого мстителя артисту за его неутоленность.

Среднестатистического психа хватает лишь на то, чтобы вообразить себя Наполеоном, а эти двое страдали не раздвоением, а раздесятирением личности. Легко перевоплощались из одного образа в другой, переключались от одного состояния в прямо противоположное. Но если в спектаклях они играли своих персонажей согласно общему замыслу, то теперь нещадно глумились и над ними, и над собой, и над своим творческим голодом. Партнеры являли пародию на диалоги Людовика и Мольера, Оргона и Тартюфа, Тригорина и Треплева, Хлестакова и Городничего. Возвращались к своим ключевым ролям, Лем обращался к «Пылинкам в луче бытия», где был трагиком, а здесь становился клоуном; Белаз с издевательской ухмылкой вспоминал «Достоевский-tripp» и смаковал подробности. Давно научившись понимать друг друга с полуслова, они садились на пол, превращались в алкашей, употребляли горькую, изливали друг другу душу, достигали целевого состояния, приходили к определенным выводам, переставали различать, чьи произносят реплики, свои собственные или персонажей, подсказывали друг другу слова, озвучивая все тот же текст, затершийся до дыр, до основания, и все равно родной.

– Знаешь, Вован. По-моему, современный театр – это химера. Предрассудок!

– Рутина…

– Рутина!

– Когда открывается занавес, и при вечернем освещении в комнате с четырьмя стенами эти великие таланты, жрецы искусства, изображают, как они едят и пьют, ходят, любят, носят свои пиджаки, когда в тысячи вариаций мне преподносят одно и то же, одно и то же, одно и то же…

И нарастала глумливая интонация над тем, что терзает тебя и опустошает, не дает покоя и сводит с ума. Ничего святого не осталось у этих циников, все обсмеяли, опустили и растоптали. А нечего было мечтать, нечего душу на сцене пластать, нечего было верить, что творчество упоительно и целительно! Столько тоски было в глазах, столько безнадеги и усталости. Заканчивалось представление тем, что санитары заклеивали безумцам рты и относили на каталки. И звучал Окуджава: «Так природа захотела. Почему – не наше дело». Любимая песня.

И этим было всё сказано. И всё сыграно. И пора уходить. Чтобы не получилось, как в «Саранче»: «Знаешь, говорила моя бабушка, умереть вообще не страшно. Страшно только быть старой». И пошло, поехало. Сербский драматург Биляна Срблянович жестко сформулировала проблему отцов и детей, а режиссер из Петербурга Василий Сенин поставил по ее пьесе спектакль в «Красном факеле». Старики в нем олицетворили бессмысленность существования, которое в старости делается трагическим. Главным героем спектакля стал самый невменяемый из них.

С Еленой Ждановой в спектакле «Саранча», 2009 г. Фото Игоря Игнатова.

Владимир Лемешонок разглядел в господине Симиче полнейшее ничтожество, ущербное насекомое, карикатуру на всё вымирающее. Весь какой-то перекошенный, зашуганный, затравленный урод вроде бы совершенно не понимает, что его время ушло. Только не так всё просто.

Постепенно начинает казаться, что господин Симич вовсе не тот, за кого себя выдает. В его замусоленной папке, в каких стариканы обычно таскают накарябанные трясущейся рукой и утратившие всякую ценность бумажонки, обнаруживаются предметы, так или иначе связанные с умершими. Вероятно, в этой папке упаковано тайное знание, а сам господин Симич – голос автора, скрытая пружина пьесы, посредник между тем миром и этим… Используя рассыпанные в пьесе подсказки, Лемешонок перемещает своего героя в иную реальность, вернее, вплотную подводит к порогу, за которым открывается нечто большее, чем прописные истины об ужасе старости, приоткрывает завесу туда, куда никто из живущих не заглядывал. В трагикомедии «Саранча» воплотилась мысль о незримых взаимоотношениях жизни и смерти, которая все больше не дает покоя ему самому и которая впоследствии приведет к новым творческим открытиям.

41. Уроки Смоктуновского

2008 год стал знаменательным. Руководство XIV Всероссийского театрального фестиваля «Золотая маска» пригласило в жюри драматической части дважды номинанта этой премии Владимира Лемешонка, а музыкальной части – его супругу Ирину Яськевич, музыковеда, кандидата искусствоведческих наук (представитель штучной профессией музыкального критика, она три дважды работала в составе жюри «Золотой маски»). Они окунулись в море новых впечатлений, на все сто процентов используя свое профессиональное умение видеть спектакль, анализировать его, подвергать исследованию с точки зрения искусства, отстаивать свою позицию в споре, не допускать предвзятости, пытаться быть максимально объективными. Хотя какая объективность может быть в искусстве?

Иной раз вызывало недоумение попадание того или иного спектакля в программу «Золотой маски», но многие из 52 постановок показались настоящими открытиями. Магнитогорская «Гроза» вызвала слезы. Если бы выставить в музее плачущего эксперта… За эту «Грозу» в номинации «Лучший спектакль», как и за «Короля Лира» с Константином Райкиным в номинации «Лучшая мужская роль», Владимир Лемешонок сломал немало копий, вступая в жаркую полемику с коллегами, и в результате, хочется верить, внес свою скромную лепту в решение жюри.

В то время в жюри фестиваля входили настоящие подвижники своего дела, включающие не политический расчет, а мозги и душу. Ради первого фестиваля страны стоило отодвинуть текущие дела и погрузиться в эту работу. А по возвращении домой не единожды встретиться со зрителями, дать интервью журналистам, так как просветительская миссия входит в профессию актера, хотя он этого не говорил и за собой не числил.

В ту весну в столице состоялась эпохальная встреча трех однокурсников. Москвич Узденский выписал из Германии Аблеева, и они, выхватывая Лемешонка из потока расписанных по часам просмотров и обсуждений, втроем прогуливались по старому центру. Правда, компания сложилась ненадолго: один спешил в театр «Современник» играть спектакли, а другой в театр Станиславского и Немировича-Данченко спектакли смотреть. Третий театром не интересовался вовсе.

Аблеев, убежденный пешеход, невероятный ходок, неутомимый уличный романтик, с юности практиковал пешие прогулки. Вот и теперь, несмотря на легкую хромоту, он выходил из дома спозаранку (остановился у Узденского на Чистых Прудах) и один бродил по улицам, силясь отыскать старые нетронутые уголки среди засилья новодела, громад Церетели, арбатского гламура и кича. Да уж, как много в этом звуке для сердца русского… Узденский отвлек от печали: «Ты что, не посмотришь спектакли, где я играю?». И обеспечил его контрамарками на все оставшиеся вечера.

Таким образом Аблеев был приобщен к театру как зритель, а не был он там уже лет двадцать, с момента своего увольнения из «Красного факела». Умерла так умерла, и обратной дороги нет, актерство осталось в невозвратном прошлом, поток жизни теперь иной. Зачем мне ваш театр? А вот поди ж ты – затем. С той самой весны Аблеев, приезжая в Новосибирск, считает просмотр спектаклей повседневной работой, как и прочтение книжных новинок. Кстати, Аблеева и Аксанова стали пускать в «Красный факел» без билетов. Наверное, шутят они, Аксанова благодаря длинной бороде принимают за Солженицына, Аблеева же, в силу его значительности, за Узденского. А их обоих – за друзей Лемешонка, который среди местных актеров самый активный зритель.

Среди зрителей, 2012 г. Фото автора

Если в этот вечер он не занят в спектакле, то ищите его в партере. Его смотрибельность неиссякаема. Выкраивает время на премьеры других театров и так азартно следит за действием, будто в мире не существует больше ничего, достойного внимания. «Я всегда представляю, как бы я здесь сыграл и как бы поставил», – объясняет причину своей увлеченности. «У нас на спектакле Лемешонок!» – часто проносится за кулисами, и возникает легкий мандраж. А он с удовольствием зайдет за кулисы поздравить, поддержать, ободрить коллег, отмечая для себя незаурядные явления, выделяя интересных дебютантов, прогнозируя дальнейшее развитие молодого таланта.

Его ошеломила работа Андрея Яковлева в «Дон Жуане» в театре Сергея Афанасьева – существование артиста на феноменальной грани невозможного, у самого края допустимого, на сумасшедшем пределе сил. Владимир Евгеньевич крепко пожал ему руку: «Молодой человек, вы гений». Много позже Яковлев, уже зрелый артист, сыграет Городничего в афанасьевском «Ревизоре», сделав следующий рывок в профессии, и город ахнет, оценив это. В театральном сезоне 2015—16 будет много потрясающих актерских работ, но даже спора не возникнет при выборе лауреата «Парадиза» в номинации «Лучшая мужская роль».

Театральные фестивали запланированы в его ежедневнике заранее. «Международный рождественский фестиваль» и «Ново-Сибирский транзит» проходят в Новосибирске раз в два года, на протяжении многих лет регламентируя расписание профессионалов и театралов. Там случаются особого рода впечатления, которые ни с чем не сравнимы, так они густы и насыщенны. Так было, например, в 2003-м на «Вишневом саде» Някрошюса или в 2016-м на «Доходном месте» Мирзоева.

Спектакли не для сердца, а для ума, сделанные на высочайшем уровне режиссерского и актерского мастерства, требуют огромной мыслительной работы, ибо предлагают зашифрованные знаки и тайные коды, считывая которые, не имеешь ни секунды передышки. Со сцены идет мощная интеллектуальная атака, подобная непрерывной автоматной очереди, от которой невозможно увернуться. Плотный поток метафорической информации забирает тебя, охватывает полностью, подчиняет целиком, без остатка. Лем выходит с разбитой головой, у него поднимается температура, ощущение такое, что заболел гриппом. И теперь надо сначала выздороветь, а потом долго крутить всё это в себе и переваривать.

Уметь оценить мастерство других – значит, оставаться в профессии подвижным и живым. И продолжать учиться самому. Учиться всю жизнь, в любом возрасте, как у юных, так и у зрелых. Черпать из всевозможных источников, собирать по крупицам чужой опыт и переплавлять в уникальный свой.

Монолог главного героя. Про кумиров и гениев

– Нельзя думать, что ты лучший. Это тупиковый путь. Есть примеры, на которые нужно ориентироваться, чтобы учиться. У Владимира Машкова, например, я учился пить водку на сцене. В спектакле «Бобок» по Достоевскому он не прерывая разговора заливал рюмку в рот, и делал это виртуозно. Жест заливания рюмки во время монолога меня пленил. В этом спектакле он, уморительно-смешной, переиграл всех. Что он вытворял, как двигался – настоящий русский комик!

Андрей Болтнев в фильме «Мой друг Иван Лапшин» явил для меня высочайший уровень киноартиста. Беспощадный, но точный в оценках Алексей Герман, увидев его, сказал: «Не жилец» и сразу же взял в свой фильм, который снял про вымершую породу людей, выдавливаемых коварной жизнью. Один из величайших кадров мирового кинематографа – когда герой Болтнева сидит на лавочке и не говорит ни слова, но на лице обреченного человека написано всё – целый Космос. Будучи в Москве, я видел Болтнева в спектакле Маяковки «Завтра была война» и на всю жизнь запомнил, как он схватывает суть. У него в гостях в актерском общежитии, где все собирались в ожидании дармовой выпивки на болтневские гонорары (ведь он был самым снимающимся актером), я намеревался в двух словах выразить восторг от его игры в этом спектакле. Но запутался, не мог остановиться, долго и невнятно что-то бормотал, с тем и остался…

Евгений Миронов – величайший мастер, владеющий какими-то секретами, которые можно разгадывать всю жизнь. В сериале о Достоевском Миронов творит чудо. Его персонаж читает стихи Пушкина. Не артист и не чтец, он читает непрофессионально, не по-актерски, и при этом мощно и вдохновенно, с таким огнем и запалом, как Достоевский бы прочитал. Вот перевоплощение, я дурею! Как, какими актерскими средствами… Это невозможно. Это под силу только гению.

А самым первым большим учителем в профессии у меня был Иннокентий Смоктуновский. Этот артист для меня в основе всего. В юности я думал: если у меня будет сын, назову его Иннокентием. Можно бесконечно смотреть на жизнь тела у его персонажей. Он мог положить руку в карман пальто так, что это становилось настоящим художественным актом. Я всегда знал этому цену. Чему он меня учил и до сих пор учит – второму плану. Такие виртуозы второго плана (этого личного Космоса), как Смоктуновский, Юрский, Борисов, мне кажется, очень по-разному идут к результату. Я размышляю о путях, которыми ходят великие, – и ищу, ищу, ищу свой, разгадывая их тайны без надежды разгадать. А жизнь летит….

Июнь 2016 г.