Читать книгу "Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По"

Электрический удар страха

В философском рассказе «Месмерическое откровение» умерший мистер Вэнкирк рассуждает, в натурфилософских категориях, о Боге как первоматерии. Чтобы объяснить герою-рассказчику, почему Бог материален, Вэнкирк обращается к атмосферным и электрическим явлениям:

Но есть также и ступени превращений материи, о которых человеку ничего не известно; более простые пробуждают более тонкие и изощренные, а более изощренные пронизывают собой более простые. Атмосфера, например, возбуждает электричество, а электричество насыщает собой атмосферу. Градации материи восходят все выше, по мере утраты ею плотности и компактности, пока мы не добираемся до материи, уже совершенно лишенной предметности – нерасторгаемой и единой; и здесь закон, побуждающий к действию силы проникновения, преображается (726).

Подобно тому, как электричество насыщает атмосферу, первоматерия пронизывает человеческое тело. Механизм восприятия в рассказе описывается как цепочка трансформаций: волны эфира, излучаемые материальными телами, попадают на сетчатку глаза, а затем передаются зрительному нерву. «Нерв сообщает их мозгу, мозг – нерасторжимой материи, проходящей сквозь него. Движение этой последней есть мысль, волна которой начинает свой бег с перцепции» (731).

Увлечение электромагнетизмом можно назвать романтическим par excellence. Характерно, что романтическую мысль подпитывал гальванизм, связавший достижения в этой области с физиологией, а не ортодоксальное учение главного оппонента Гальвани, физика Алессандро Вольты416416
  См. об этом подробнее, например, в кн. Мартина Уиллиса: Willis M. Mesmerists, Monsters and Machines. P. 69—80.


[Закрыть]. Начиная с Фридриха Шлегеля, романтики увидели в электричестве spiritus animus, первосилу, ключ к которой способен открыть тайну бессмертия; вот-вот – и с помощью электрического заряда можно будет воскрешать из мертвых; ученик Гальвани, Джованни Альдини, с разрешения Наполеона, проводил эксперименты над трупами, подсоединяя к ним гальваническую батарею. «Франкенштейн» Мэри Шелли оживает при помощи гальванической батареи. В рассказе По «Преждевременные похороны» («The Premature Burial», 1844) гальваническая батарея возвращает к жизни если не умерших, то заживо погребенных.

Электричество мыслилось как загадочная, мистическая, но вместе с тем имманентная сила, соединяющая тело с миром и с другими телами. Эксперименты Гальвани проводились с целью изучения чувствительности. Работу нервной системы объясняли при помощи электрической энергии: импульсы передаются по нервным окончаниям тела, подобно току в зарядном устройстве. Каллен писал об «электрической жидкости» (electric fluid) тела. Месмер позаимствовал электромагнетическую терминологию для описания флюида, передаваемого от месмериста к пациенту417417
  Tatar M. Spellbound: Studies in Mesmerism and Literature. Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1978. P. 14.


[Закрыть]. Идея всепроникающей энергии, способной «заряжать» и «заряжаться», циркулировать в закрытой системе, оказалась на редкость привлекательной – и для медиков и физиологов XVIII столетия, и для романтиков: метафоры «заряда», «тока», «циркуляции» рассыпаны по литературным текстам первой половины XIX в.418418
  Мария Тэйтар, посвятившая специальное исследование месмеризму, приводит примеры из Клейста, Гофмана, Бальзака, Готорна и многих других. Tatar M. Ibid.


[Закрыть]

В рассказе «Преждевременные похороны» герой рассказывает о том, как он приходит в сознание после каталептического приступа.

Сонная одурь. Тупая, гнетущая апатия. Равнодушие, безнадежность, немощность. Затем появился звон в ушах, а несколько погодя началось покалывание и пощипывание в конечностях, потом появился блаженный покой; казалось, он длился вечность, но вместе с тем уже чувствовался прилив сил, уже можно было собраться с мыслями; затем, после нового короткого провала в небытие, сознание проясняется. Наконец вздрогнули веки, и сразу же словно током ударило (719).

Перевод не совсем верен. В частности, последняя фраза фрагмента звучит так: «и сразу же вслед за этим – электрический удар страха, смертельного и неясного, который направляет кровь потоками от висков к сердцу («an electric shock of a terror, deadly and indefinite, which sends the blood in torrents from the temples to the heart», 266). Мы намеренно перевели близко к оригиналу, чтобы передать физиологическую точность метафоры, которая в русском переводе стала условным обозначением страха: «словно током ударило». Героя-рассказчика «Преждевременных похорон» преследует маниакальный страх оказаться заживо погребенным, носящий, как мы узнаем из рассказа, чисто умозрительный характер. Это объясняет движение крови, которое стимулирует «электрический» удар: от висков к сердцу.

И вот появляются первые связные мысли. Начинает оживать и память. И вот что-то припоминается, сначала едва-едва, а потом уже настолько ясно, что я отдаю себе отчет в собственном состоянии. И представляю себе – что это пробуждение не просто от сна. Я вспоминаю, что был приступ каталепсии. И тут же, словно яростный океанский прилив, мой содрогнувшийся разум (shuddering spirit, 266) настигает и захлестывает сознание все той же жуткой опасности, все та же роковая, всеподчиняющая мысль (719).

Удар окончательно пробуждает сознание героя, и его полностью захватывает страшная мысль о своей участи, подобная приливу океана. Происходит замыкание «цепи»: удар «перегоняет» кровь от головы к сердцу; мысль приливает, подобно океану – или крови, и заставляет дух содрогнуться. Рассказчик, описывая собственное состояние, фиксирует тончайшие, неуловимые переходы от апатии к волнению и потрясению всей нервной системы. «Электрическая» метафора служит своего рода связующим звеном между мыслью и чувством, сознанием и телесным ощущением.

В «Колодце и маятнике» повествователь, напротив, описывает, как постепенно падает в обморок, его охватывает головокружение и тошнота – после произнесения инквизиторского приговора:

Потом мой взгляд остановился на семи длинных свечах, горевших на столе. Сначала они показались мне символами милосердия, белыми, стройными ангелами, которые посланы, чтобы меня спасти; но сразу же вслед за тем волна нестерпимой тошноты вдруг захлестнула меня, и я почувствовал, как каждый нерв [в оригинале – фибр] в моем теле затрепетал, словно я коснулся проводов гальванической батареи, ангелы стали бесплотными призраками с огненными головами, и я понял, что ждать от них помощи безнадежно» (582—583) (курсив мой. – А.У.).

В первом случае «электрический удар страха» окончательно приводит героя в сознание, во втором – погружает в беспамятство: свечи расплываются у него перед глазами, наконец, вовсе исчезают. Нестерпимая тошнота захлестывает дух; «гальваническая батарея» передает дрожь телу. Перед нами – вновь ситуация перехода, но на этот раз к глубокому обмороку. Рассказчик смотрит на свечи и видит в них традиционный христианский символ милосердия: свечи – ангелы. После «прикосновения» к «батарее» свечи становятся бессмысленными призраками или фантомами (meaningless specters, 246). «Картинка» разрушается, становится выражением охватившего рассказчика состояния: электрический удар – вспышка – погружение в темноту:

А потом, словно певучая музыкальная фраза, в душу прокралась мысль, как, должно быть, сладок могильный покой. Она пришла осторожно и бесшумно и, казалось, задолго до того, как разум постиг ее до конца; но в тот самый миг, когда мой дух воспринял ее отчетливо и окончательно, фигуры судей перед моими глазами растаяли точно по волшебству, длинные свечи исчезли, их огоньки погасли, и наступил непроглядный мрак; все чувства мои были словно проглочены этим отчаянным, стремительным нисхождением (all sensations appeared swallowed up in a mad rushing descent, 247) – так душа нисходит в Аид. А затем – беспредельная тишина, покой и ночь (583).

Оба рассказчика занимаются «анатомией» внутреннего состояния, которое с трудом поддается объективации и анализу; пытаются передать, одной стороны, всеобъемлющее, с другой стороны, нюансированное переживание. Метафора электрического удара / тока или гальванической батареи обозначает его предельную и одновременно переходную точку, выражает силу эффекта, произведенного внутренним (мысль) и внешним (приговор) раздражителем соответственно. В то же время при помощи электрической метафорики внутреннее переживание как бы «овнешняется»; ср.: удар тока или прикосновение к проводам батареи.

Облако чувства: самоотравление

Об интересе По к электричеству даже в большей степени свидетельствует то значение, которое он придавал метеорологическим явлениям, атмосфере как «медиуму» насыщающих ее энергий. Метафоры: «облако чувства»419419
  Бес противоречия. С. 838.


[Закрыть], «атмосфера скорби»420420
  Падение дома Ашеров. С. 250.


[Закрыть], рассыпанные по его текстам, нельзя назвать случайными. Атмосфера – облако, испарения, туман, газ и пр. – как метафора нередко встречается в дискурсивных практиках XVIII – XIX вв., описывающих чувственное восприятие. На романтический дискурс значительное влияние оказали медицинские теории о том, что чувства, эмоции, ощущения формируются под воздействием окружающей среды и сами представляют собой некий пар наподобие туманности – «атмосферу» тела421421
  К ним относятся т.н. пневматические («pneumatic») теории и виталистские концепции. Например, французский ученый XVIII в. Жан-Батист Барт (Jean-Batiste Barthes) считал, что каждый орган человеческого тела окружен собственной «атмосферой». Атмосферу и физическое / духовное в человеке соотносили Антуан Ле Камю (Antoine Le Camus, «Médecine del’esprit»); Самуэль Тиссо (Samuel Tissot, «Essai sur les maladies des gens du monde»). Интересно, что Новалис писал об электромагнетическом и одновременно парообразном духе (Geist), определяющем умственную жизнь человека. См. об этом.: Stafford B. Body Criticism: Imagining the Unseen in Enlightment Art and Criticism. P. 423—431. Фуко М. История безумия в классическую эпоху. С. 214.


[Закрыть]. В Лондоне сэр Хамфри Дэви читал лекции о «газе смеха» (laughing gas)422422
  Stafford B. Ibid. P. 426.


[Закрыть]; английская меланхолия объяснялась вредным влиянием на организм погодных условий.

В рассказе По «Бес противоречия» («The Imp of the Perverse», 1845) герой описывает состояние человека, стоящего на краю пропасти:

Мы всматриваемся в бездну – мы начинаем ощущать дурноту и головокружение. Наш первый порыв – отдалиться от опасности. Непонятно почему мы остаемся. Постепенно дурнота, головокружение и страх сливаются в некое облако (a cloud) – облако чувства, которому нельзя отыскать название (a cloud of unnamable feeling, 282). Мало-помалу, едва заметно, это облако принимает очертание, подобно дыму, что вырвался из бутылки, заключавшей джинна, как сказано в «Тысячи и одной ночи». Но из нашего облака на краю пропасти возникает и становится осязаемым (grows into palpability, 282) образ куда более ужасный, чем какой угодно сказочный джинн или демон, и все же это лишь мысль, хотя и страшная, леденящая до мозга костей бешеным упоением, который мы находим в самом ужасе. Это всего лишь представление о том, что мы ощутим во время стремительного низвержения с подобной высоты» (838).

Ощущения, вызванные опасностью и высотой, проецируются вовне в виде «облака чувства», причем чувства смутного, невыразимого (unnamable). Если, например, героя «Эликсиров сатаны» Гофмана гипнотизируют испарения, идущие из глубины пропасти423423
  Гофман Э. Т. А. Эликсир сатаны // Романтические фантазии. В 2 т. Т. 2. Ставрополь: Югрос, 1993. С. 35.


[Закрыть], в рассказе По речь идет скорее об «испарениях» (vapor) души, «метеорологии» тела. Мысль возникает из «химического» соединения тошноты, головокружения и страха. Получая форму и плотность, осязаемость, ощущения в самом буквальном смысле испаряются, отделяются от субъекта, представляясь загадочной, не объяснимой при помощи разума, но властной силой: «Если рядом не найдется дружеской руки, которая удержала бы нас, или если нам не удастся внезапным усилием отшатнуться от бездны и упасть навзничь, мы бросаемся в нее и гибнем» (839).

По ходу повествования приведенный фрагмент сам становится развернутой метафорой психологического состояния, названного По «бесом противоречия» и положенного в основу сюжета новеллы. Речь идет о необъяснимом и сильном желании героя поступить вопреки велению разума, даже ценой собственного разрушения и гибели. Иными словами – броситься в пропасть, невзирая на доводы рассудка: «И так как наш рассудок уводит нас от края пропасти – потому мы с такой настойчивостью к нему приближаемся» (839). Герой-рассказчик повествует о задуманном им убийстве, которое он решил совершить с целью получения наследства. Читая французские мемуары, он обнаруживает описание убийства отравленной свечой. Герой прекрасно знает, что его жертва любит читать в постели; более того, что спальня тесна и плохо проветривается. Ему удается подменить свечу из шандала другой, отравленной: на следующее утро несчастного находят мертвым в постели, якобы пораженным неизвестным недугом. Совершив преступление, герой начинает упиваться сладостным, почти сладострастным сознанием, что оно никогда не будет раскрыто. Но в какой-то момент отрадное чувство превращается в «неотвязную и угнетающую мысль», преследующую убийцу до тех пор, пока он вдруг, «в припадке своеволия», не переиначивает ее следующим образом: «Нечего бояться – нечего бояться, да, если только я по глупости сам не сознаюсь! Не успел я выговорить эти слова, как ледяной холод окатил мне сердце» (840). Герой, испытывая «припадок противоречия», напрасно пытается стряхнуть кошмар с души, заглушить внутренний голос учащенной ходьбой. Как старик «Человека толпы», он мечется по запруженным толпами улицам.

Наконец, прохожие встревожились и начали меня преследовать… чья-то рука… грубо схватила меня за плечо. Я повернулся, задыхаясь (I gasped for breath, 284). На единый миг я ощутил все муки удушья; я ослеп, я оглох, голова моя закружилась; и тогда, как мне показалось, некий невидимый дьявол ударил меня своею широкою ладонью в спину. Долго скрываемая тайна вырвалась из моей груди (841).

Жертва умирает от отравленных испарений в плохо проветренной спальне – убийце не хватает воздуха в тесноте толпы. Он разоблачает себя, задыхаясь. Ощущения стоящего на краю пропасти порождают «облако чувства», которое одурманивает и губит. Ядовитый дым свечи влечет за собой не только смерть жертвы, но и смертельную, разрушительную мысль, приводящую к гибели самого убийцу. Облако или испарение становится базовой метафорой, работающей на нескольких уровнях рассказа, который отличает особая, внутренняя «вентиляция». Пронизывающие рассказ метафорические отношения подчеркиваются и тем, что в процессе (само) отравления задействована книга. Дурманящее облако принимает очертание дыма, вырвавшегося из бутылки джинна в «Тысячи и одной ночи». Идея ядовитой свечи вычитывается из мемуаров. Чтение в постели оказывается необходимым условием убийства.

Пары алкоголя: живой вес кошмара

Двумя годами ранее По написал две другие, пожалуй, более известные новеллы на тему «беса противоречия»: «Черный кот» («The Black Cat», 1843) и «Сердце-обличитель» («The Tell-Tale Heart», 1843). Герои обеих новелл совершают убийство и сдают себя в руки полиции из чувства противоречивости: чем больше их уверенность в собственной безопасности, тем сильнее искус саморазоблачения. Заметим, что психология преступления, описание ощущений и переживаний убийцы были востребованы на американском литературном рынке424424
  Reynolds D. Beneath American Renaissance. P. 230.


[Закрыть]. Если говорить о «Черном коте», то эта «житейски обыденная (homely) повесть» к тому же строго выдержана в популярнейшем жанре «рассказа трезвости» (temperance tale). Перед нами – назидательная притча о том, как алкоголь сбивает человека с пути истинного. Мягкосердечный и добрый от природы герой сначала вырезает глаз у своего кота, а затем и вешает его – под влиянием винных паров. Он подбирает другого кота, точную копию умершего Плутона: новый питомец черный, как и прежний, но – одноглазый и с белым пятном на груди, напоминающим след от веревки. Наконец, ненависть к коту-двойнику доводит его до убийства жены.

Фантастический эффект «Черного кота», как и многих других новелл По, основан на неразрешимой двойственности мотивировки: или герою в самом деле является кот-призрак, или он сходит с ума под воздействием алкоголя. Мнение о том, что спиртные напитки, возбуждая нервную систему, могут вызывать безумие, не только высказывалось в медицинских трактатах, но и активно задействовалось в проповедях, белая горячка (delirium tremens) была предметом изображения в литературных текстах. Рассказ По буквально «прошит» упоминаниями об алкоголе: герой калечит кота, выпив джин; ищет себе нового друга в грязных кабаках.

В ночь, когда рассказчик вешает Плутона, сгорает его дом. На единственной сохранившейся стене остается барельеф гигантского кота. Сам герой объясняет зловещий знак тем, что кто-то перерезал веревку и швырнул животное в окно его спальни, чтобы предупредить о пожаре: «Когда стены рушились, их обвал вдавил жертву моей жестокости в еще сыроватый под побелкой грунт; а тогда уже известь, огонь и выделившийся из трупа ammonia довели портрет до полного совершенства» (643). Воплощению призрака, таким образом, предшествует промежуточная «стадия» образования слепка, отпечатка – из соединения извести, огня и газообразных испарений мертвого тела. Рассказчик сетует, что хотя разум и внял доводам разума, его воображение после всего пережитого было болезненно воспаленным. Его преследует призрак убитого кота еще до того, как в новелле появляется двойник.

Показательно, что герой находит кота-двойника не где-нибудь, а «на верхнем днище огромной бочки с джином или ромом» (643). Он берет его домой и через некоторое время начинает тяготиться собственной находкой. «…Постепенно, мало-помалу, я уже и видеть его не мог от омерзения и при его приближении молча исчезал, словно боясь подцепить чуму» (644). «As from the breath of a pestilence»: как от чумного дыхания [227]. Кот путается под ногами, вскакивает на колени, карабкается на грудь «с упорством, о котором мне трудно дать читателю ясное представление» (644). «Днем некуда было деться от этой твари, а по ночам я ежечасно срывался с постели от кошмарных видений, но тут же лицо мне обдавало жаркое дыхание (hot breath, 228) этой мрази, навалившейся на меня всей своей тушей – живой вес кошмара, который не стряхнуть, который вечно давил мне на сердце» (645). По оставляет читателя в сомнении: что душит героя, призрак или алкоголь? какой груз давит ему на сердце – вины или кошмара?

В самом деле, в «рассказах трезвости» пьяница нередко наделялся жарким, смрадным дыханием. Например, в новелле современника По Т. Ш. [Тимоти Шея] Артура «Жена пьяницы» («The Drunkard’s Wife») омерзительное дыхание мужа вызывает приступ тошноты у его супруги; в дальнейшем дыхание пьяницы описывается как «зловонное» (fetid) и «тяжелое» (oppressive)425425
  Arthur T.S. The Drunkard’s Wife // Arthur T.S. Temperance Tales. Philadelphia: W.A. Leary and Co, 1848. P. 27, 21.


[Закрыть]. Образами жара в рассказах По обычно сопровождается и состояние наркотического опьянения, возбуждающее нервную систему. В «Повести Скалистых гор» мистер Бедлоу, переместившись из Скалистых гор в окрестности Бенареса, ощущает на себе «горячее дыхание» темнолицего человека, убегающего от гиены с «пылающими глазами». Сам он начинает ощущать «нестерпимую жару» (377). Напомним, что Бедлоу предварительно принял большую дозу морфия. Перед глазами повествователя «Лигейи» проносятся видения, порожденные опиумом; его охватывает «дикий жар, высокая страсть, снедающий пламень… тоски» (202). Показательно, что в «Лигейе» образы, наводящие на мысль о телесном жаре курильщика опиума, всецело переводятся в метафорический план: «пламень тоски», пылающий «огнями» дух (202).

Если принять версию вызванной алкоголем галлюцинации (хотя к ней, повторяем, ни в коем случае не сводится сюжет новеллы, которая иначе не была бы фантастической), то омерзительное дыхание Плутона может быть рассмотрено как проекция отяжеленного винными парами дыхания самого рассказчика. Герой неоднократно называет второго кота животным, тварью – «a beast» или «a brute beast». «И какая-то тварь бессловесная (a brute beast), сородича которой я истребил и хоть бы что!.. какая-то гадина (a brute beast) обрекла меня – человека, созданного по образу и подобию божьему, на такие немыслимые муки!» (645) [227]. Пьянство в риторике «трезвости» часто описывалось как неразумное, скотское (beastly) занятие, оскверняющее разумное и божественное начало в человеке. «Разве заслуживаю милости я – тот, кого жгучая тяга к вину превратила в животное» (a beast)?» – сетует герой рассказа Лидии Сигурни «Вдова и ее сын» («The Widow and her Son», 1848)426426
  Sigourney L.H. Water-Drops. N.Y.: Robert Carter, 1848. P. 62


[Закрыть]. «Что довело вас до этого скотского (beastly) состояния, молодой человек?» – спрашивают страдающего от белой горячки героя пьесы Уильяма Х. Смита «Пьяница, или спасенный падший» (The Drunkard; or, The Fallen Saved, 1850)427427
  [Adapted by] W. H. S. Smith. The Drunkard; or, The Fallen Saved. N.Y.: Samuel French [1850] P.49.


[Закрыть]. На образ черного кота проецируется самоощущение героя – чувство тяжести, жара, удушья, нарастающего раздражения и тревоги.

Герой убивает жену из-за кота (она вступилась за Плутона, когда муж бросился на него с топором) и разоблачает себя из-за него же. Приходят полицейские, и убийца водит их по дому. Ликуя от мысли, что преступление останется безнаказанным, он стучит тростью по кирпичной кладке, за которой замуровал труп. Тотчас раздается крик – «какой-то совершенно не людской и не звериный вопль, рев с подвыванием, в котором слились ужас и ликование; такой мог вырваться разве что из преисподней, исторгнутый одновременно из глоток корчащихся грешников и радующихся их мукам чертей…» (648). Кладку разбирают – и находят тронутое тлением тело. На нем восседает кот: он был случайно замурован вместе с убитой. Характерно, что если в начале повествования герой объясняет свои поступки пристрастием к алкоголю и чувством противоречивости, в конце рассказа он сваливает всю вину на кота: «проклятый зверь (beast), … чье коварство довело меня до убийства и чей обличающий голос предал меня в руки палача» (648). Современный По читатель, без сомнения, ставил на место слова «кот» – слово «нетрезвость» (intemperance).

Как и в «Бесе противоречия», в «Черном коте» стесненное дыхание / удушье становится мотивом (повешение – давящий на грудь «груз» – замуровывание) и одновременно фигурирует как метафора. После того, как герою удается избавиться от кота, он начинает «дышать полной грудью» (647). Свою историю он излагает, чтобы снять груз с души («unburden my soul», 223). Тем самым в акте письма он еще раз пытается избавиться от навязчивого, тягостного наваждения, скинуть с себя «живой вес кошмара», давящий ему на сердце. Интерпретация рассказа По как проекции ощущений обезумевшего от алкоголя рассказчика особенно убедительна, если читать его в паре с «Сердцем-обличителем». Здесь психологическая мотивировка сверхъестественного мотива не только очевидна, но и нарочита, что выводит новеллу за пределы фантастического; телесное и душевное состояние героя опосредуется при помощи метафоры часового механизма.