Читать книгу "Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По"

Заражение в действии:
похищенное письмо

Обманчивость финалов По в том, что они вроде бы приглашают к сотворчеству – и ничуть не в меньшей степени его блокируют, оставляя читателя оглушенным, растерянным, выбитым из колеи повествования. Эффект коллапса направлен прежде всего на прямое эмоциональное воздействие. Тем более интересно обратиться к тексту, избегающему рассчитанных на сильное потрясение приемов. Мы имеем в виду детектив По «Похищенное письмо», который по праву считается самым логическим из его рассказов. Тем не менее, как мы попробуем показать ниже, логическая структура текста оказывается коварной: в рамках современной критической рефлексии парадоксальным образом актуализируются те его механизмы, которые отсылают к логике мифа, повтора и заражения. Чтение рассказа, о котором пойдет речь, сам По вероятно счел бы идеальным воплощением своего тайного замысла (или желания) – «заразить» своего читателя. Метафора «заражения» (повторением и местью) неожиданно стала востребованной в интеллектуальных дискуссиях о новелле По шестидесятых-девяностых гг. XX в., вопреки стремлению каждого ее участника к строгой и взвешенной понятийности.

«Похищенное письмо» завершает трилогию об Огюсте Дюпене: в рассказе расследуется не убийство, как в двух предыдущих, а кража. Министр Д. похищает на глазах у королевы компрометирующее ее письмо; префект полиции после тщетных поисков обращается к Дюпену, который в итоге возвращает письмо за солидное денежное вознаграждение. Как выясняется, оно было не тщательно спрятано, как полагал префект, а с нарочитой небрежностью выставлено напоказ в кабинете министра.

В основе сюжета лежит «почти телесная мимикрия»521521
  Аронсон О. В. Космическое бессознательное. Аналитика Стэнли Кубрика // Фантастическое кино. Эпизод первый. Под. ред. Н. Самутиной. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 222.


[Закрыть], на что указывает, прежде всего, знаменитое рассуждение Дюпена об игре в чет и нечет. Дюпен рассказывает о мальчике, который обыгрывает своих соперников, достигая «полного отождествления» с каждым соперником: «Когда я хочу узнать, насколько умен или глуп, насколько зол или добр мой партнер и что он при этом думает, я стараюсь придать своему лицу такое же, как у него, выражение, а потом жду, какие у меня при этом появятся мысли и чувства» (477). Ту же операцию, в сущности, попеременно проделывают все персонажи новеллы. Королева, пытаясь скрыть письмо от короля, перевернув, кладет его на стол. Угадавший ее тайну министр достает точно такое же письмо, кладет его рядом и забирает подлинное: королева, в присутствии августейшего супруга, не смеет ничего сказать. Как и королева, министр прячет письмо, выворачивая его наизнанку и оставляя на видном месте (в картонном саше). Гениальный сыщик во время визита министру крадет письмо, положив на его место заранее подготовленную копию.

Бóльшую часть новеллы занимает рассказ Дюпена о том, как ему удалось обнаружить находку и обмануть похитителя. Дюпен, выступая в роли объясняющей инстанции, пользуется своим положением довольно бесцеремонно – вдаваясь в пространные, многословные рассуждения и отступления, всячески оттягивая финал (основным повествовательным кодом рассказа, без сомнения, является герменевтический код). Однако если на уровне дискурса герой сохраняет дистанцию (сыщик / преступник), на уровне сюжета он если и не становится двойником министра, то, по крайней мере, встает на его место. Чтобы вернуть королеве письмо, Дюпен должен в точности повторить жест преступника: подменить лежащее на виду письмо копией. Миметические отношения в «Похищенном письме», как и симпатические – в «Падении дома Ашеров», предполагают тревожную близость, удвоение. Мальчик, копирующий выражения лица соперника при игре в чет и нечет, напоминает другого «копииста» – маленького Уилсона-двойника, который «задался целью подразнивать» своего тезку, доведя подражание его «движениям и речи до совершенства».

Более того, как мы узнаем в финале, Дюпен мстит министру Д. за нанесенное в Вене оскорбление, по-видимому, политического характера. Финал тем более неожиданный, что в предшествующих рассказах и в самом «Похищенном письме» Дюпен выступает в роли вполне беспристрастного сыщика. Дюпен подписывает оставленное Министру «факсимиле» поэтическими строками из трагедии Кребийона-отца «Атрей и Фиест»: «Un dessein si funeste, / S’il n’est digne d’Atrée, est digne de Thyeste» (Такой пагубный план достоин если не Атрея, то Фиеста). Сюжет трагедии отсылает к мифу о кровной вражде братьев-Пелопидов. Фиест соблазняет жену Атрея. Атрей приглашает Фиеста на пир, где подает ему блюдо из его зарезанных детей. Фиест насылает проклятие на род Атрея, которое в дальнейшем падает на Агамемнона и Ореста. В отличие от раскрытия единичной в своем роде тайны, вражда представляет собой серию цикличных повторений и возвращений первоначального оскорбления. Дюпен, который – формально – повторяет преступление Д., чтобы вернуть письмо, оказывается в крайне уязвимом положении. Благородная цель героя (кража с целью возвращения), равно как и позиция сыщика, еще позволяет провести различие между ним и преступным министром. Стоит мотиву братоубийственной мести заявить о себе в рассказе, как различие стирается: Дюпен и Д. удваиваются мифологическими персонажами – братьями Пелопидами; Дюпен – как герой мести – становится запятнанным возмездием над Д.

Сравнивая «Похищенное письмо» с более поздними новеллами о мести, «Бочонок Амонтильядо» и «Прыг-Скок», можно увидеть, что в них месть также выступает в роли «злой шутки» (evil turn, 222), ее причина или не указывается, или явно не соответствует жестокости расправы. В обеих новеллах появляется и образ чудовищного пира – возмездие совершается во время карнавала или костюмированного бала, сопровождается мотивом веселья и вина. Герой «Бочонка Амонтильядо» заживо замуровывает обидчика в своем семейном склепе, карлик в рассказе «Прыг-Скок» сжигает короля и его придворных, предварительно вымазав их дегтем и куделью. В «Похищенном письме» кровавая сторона отмщения полностью смещается в область цитируемого текста: на деле речь идет только о политическом уничтожении противника. В отличие от других рассказов, здесь ярость мстящего Дюпена опосредуется письмом, более того, литературным произведением – трагедией Кребийона. В роли опосредующего месть текста в XX-м в. начинает выступать само «Похищенное письмо».

Интерес к «Похищенному письму» в критике связан с двумя известными французскими работами о нем, вокруг которых тотчас образовалось рецептивное поле. В 1955 «Похищенному письму» посвятил семинар Жак Лакан, и одиннадцатью годами позже открыл им «Сочинения» (Ecrits), нарушая хронологическую последовательность своих работ. В 1975 г. Жак Деррида написал резко критикующую анализ Лакана работу «Носитель истины» (Le Facteur de la vérité), которая впоследствии была включена в «Почтовую открытку».

Жак Лакан, «Семинар» которого спровоцировал ряд последующих чтений «Похищенного письма», открыто рассматривает текст По как психоаналитическую притчу522522
  Именно так предлагает читать Семинар Лакана, например, Шошанна Фелман: Felman Sh. «The Case of Poe: Applications – Implications of Psychoanalysis» // Jacques Lacan and the Adventure of Insight. Psychoanalysis in Contemporary Culture. Cambridge: Harvard Univ. Press, 1987. P. 43.


[Закрыть]. В «Похищенном письме» он выделяет две сцены и три основные позиции, которые попеременно занимают в каждой персонажи рассказа – того, кто не видит письмо (Король, Префект), того, кто письмо видит, но не видит, что его видят другие (Королева, Министр) и, наконец, того, кто видит (Министр, Дюпен). Этим позициям имплицитно соответствуют три важнейшие категории его учения – Реальное, Воображаемое и Символическое. Лакан сам то и дело играет на аллегорических смыслах, неизбежно возникающих в ходе такого прочтения. Например, Дюпен «подслушал» о местонахождении письма у двери профессора Фрейда; с Дюпеном Лакан шутливо отождествляет самого себя, бросившего в споре с Леклером в Цюрихе: «Ешь свой Dasein! Вот пир, поистине достойный Фиеста!»523523
  Там же. С. 291.


[Закрыть] (Сходство тем более убедительное, учитывая созвучие слов – Dasein и Dessein (замысел)).» Последним похитителем письма оказывается психоаналитик; по мнению комментаторов «Семинара», эту позицию в конечном счете занимает Лакан524524
  См., например, Muller J.P. and Richardson W.J. Lacan’s Seminar on the «Purloined Letter»: Overview // The Purloined Poe. P. 61—62.


[Закрыть].

Похищенное письмо выступает в «Семинаре» в роли сакральной силы («маны»525525
  Лакан Ж. Семинары. Книга 2. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. М.: Гнозис, Логос, 1999. С. 290.


[Закрыть]), которая полностью изменяет сущность того, кто им владеет. Оно феминизирует своего похитителя и делает его потенциальной жертвой следующей кражи: так, укравший письмо Министр уподобляется женщине – Королеве. Дюпену удается снять с себя проклятие и выйти из символического кругообращения, лишь обменяв письмо на деньги (он просит Префекта предварительно выписать ему чек). Однако при этом он остается запятнанным тем, что чисто по-женски мстит министру. Выход из игры посредством вознаграждения является необходимым и для психоаналитика. «Подумайте хорошенько – ведь если бы мы этой платы не требовали, мы тут же сами оказались бы участниками трагедии Атрея и Фиеста – трагедии, жертвой которой является каждый из тех, что приходит доверять нам свою тайну. Они рассказывают нам всякую чертовщину – и как раз поэтому сами мы в разряде священного и жертвенного отнюдь не находимся»526526
  Там же. С. 290.


[Закрыть]. Психоаналитик, которого Лакан сравнивает с Дюпеном, получая плату от Префекта полиции, избегает опасности «быть в чем-то перед кем-то в долгу»527527
  Там же. С. 290.


[Закрыть]. Подобная неуязвимость оказывается проблематичной, как показывает дальнейшая критическая рефлексия: в «Семинаре» обе символические модели – платы и долга – неразделимы в случае Дюпена: он и получает деньги, и остается в долгу.

Жак Деррида продолжает и развивает линию отождествления, когда пишет о неудачной попытке – как Дюпена, так и «Семинара» похитить письмо. Дюпен (в данном случае герой одновременно рассказа и «Семинара») и «Семинар» (Лакан) обнаруживают точное место письма на карте, но при этом не видят карты – самого текста или – шире – литературности и литературы как таковой.528528
  Деррида Ж. Носитель истины // О почтовой открытке от Сократа до Фрейда и не только. С. 697.


[Закрыть] От обоих похитителей ускользает «Похищенное письмо» – текст, написанный Эдгаром По; письмо в значении écriture. Обвиняя Лакана среди прочего в изъятии из текста «рамки», Деррида помещает его самого в «рамку» рассказа По на правах персонажа. Следуя Деррида, Лакан миметически подражает не только Дюпену, но и Министру: он крадет письмо у дамы, ученицы Фрейда и автора книги о По Мари Бонапарт. Согласно Деррида, Лакан приходит к тем же выводам, что и Бонапарт, но без указания источника: «Как автору, столь щепетильному в вопросе долгов и приоритетов, следовало бы признать того, кто заложил фундамент для всей его интерпретации, например, процесс повторного присвоения фаллоса как собственно пути письма, «возвращение письма» к «своему «назначению», после того как оно было найдено между стоек-ног камина».529529
  Там же. С. 701. И Бонапарт, и Лакан связывают местонахождение письма с анатомией женского тела. Параллели Бонапарт носят куда более буквалистский характер: каминный проем – клоака, медная шишечка – клитор, письмо – пенис и т.д.: Bonaparte M. E. Poe. Sa vie – son oevre. V.2. P.581.


[Закрыть] Деррида также указывает на пренебрежительный намек на Бонапарт в тексте Лакана и особенно в сноске, где тот имплицитно называет ее кухаркой530530
  Там же. С. 701.


[Закрыть]. За пренебрежением скрывается «презрительная нервозность в адрес женщины-психоаналитика»531531
  Там же. С. 702.


[Закрыть]. Беспокойство разоблачает аналитическую беспристрастность автора Семинара: Лакан сам оказывается вовлечен в «долговой процесс», сводя счеты с Бонапарт, недостойной претенденткой на «завещание» Фрейда.

Тема мести получила развитие и в других работах. «Кухарка» в сносках «Семинара», по мнению канадского исследователя Франсуа Перальди, обидный, почти оскорбительный намек на проблему интимного характера, которой страдала психоаналитик. Причина оскорбления – раскол в самом психоаналитическом сообществе, в результате которого Мари Бонапарт приняла сторону Саши Нахта, ненавистного «брата» и бывшего друга Лакана532532
  Peraldi F. A Note on Time in the «Purloined Letter» // The Purloined Poe. P. 337


[Закрыть]. Стивен Бретзиус развивает эту же мысль, смыкая две истории – французской Рыеставрации, на фоне которой разворачиваются вымышленные события рассказа По, и схизмы, которое переживало психоаналитическое движение в середине XX в. Мари Бонапарт – одновременно правнучка Наполеона и участница движения, поспособствовавшая исключению Лакана из Международной психоаналитической ассоциации в 1953 г. Лакан, не случайно, приводя слова Дюпена о том, что когда-то в Вене Д. сыграл с ним злую шутку, после слова «Вена» добавляет «на Конгрессе» – в скобках и с вопросительным знаком. Он, замечает Бретзиус, имеет в виду не только венский конгресс 1814 г. (отречение Наполеона Бонапарта от престола), но и Вену как столицу психоанализа. Австрия (Autriche), по мнению критика, написана «крупными буквами» в «Семинаре» Лакана, рассуждающего о «страусиной» (l’autruche) политике персонажей, о дискурсе Другого (Autrui), о жестоких (atroce) строках из «Атрея» (Atrée) Кребийона.533533
  Bretzius S. The Figure-Power Dialectic: Poe’s «The Purloined Letter» // MLN 110:4 (1995): 682—683.


[Закрыть] Вражда Дюпена и Д. в Вене, таким образом, удваивается враждой Лакана и Мари Бонапарт.

Но не один Лакан «расправляется» с соперницей при помощи «Похищенного письма». Известная американская исследовательница Барбара Джонсон остроумно доказывает, что Деррида совершает те же самые манипуляции с «Семинаром» Лакана, которые Лакан совершал с рассказом По534534
  Johnson B. The Frame of Reference: Poe, Lacan, Derrida. Ст. Джонсон мы будем цитировать по указанному выше сб. The Purloined Poe. Впервые она вышла в Yale French Studies, 55—56 (1977): 457—505.


[Закрыть]. Например, согласно Деррида, Лакан приписывает письму психоаналитический смысл, заполняя оставленный По пробел (содержание письма в рассказе остается неизвестным). Но и Деррида, замечает Джонсон, заполняет пробел в тексте Лакана, когда пишет о кастрации, только подразумеваемой, но не называемой автором «Семинара» (217—218). Деррида обвиняет Лакана в похищении и подмене: литературного текста – психологической «драмой». И в то же время сам он замещает текст Лакана обобщенным и усредненным представлением о том, что такое психоаналитическое учение, лишая в свою очередь «Семинар» его «рамки»535535
  Например, Джонсон замечает, что Деррида не только исключает «Семинар о Похищенном письме» из контекста семинаров Лакана, но и сводит «стиль» Лакана всего лишь к украшению (mere ornament), вуали, скрывающей недвусмысленное сообщение. Johnson B. The Frame of Reference. P. 218.


[Закрыть]. Обвиняя Лакана в «презрительной нервозности» по отношению к Мари Бонапарт, Деррида, как напоминает нам Джонсон, выступает в роли «защитника дамы» («partisan of the lady») – именно так называет себя возвращающий Королеве письмо Дюпен. «Интерпретацию письма… нужно вернуть „матери“, у которой эту интерпретацию украли – Мари Бонапарт. Деррида тем самым точно следует той самой логике, которую он опровергает у Лакана, логике выправления и корректирования…» (237—238). В прочтении Джонсон Бонапарт любопытным образом перемещается с места Министра на место Королевы, тогда как Деррида занимает уязвимую позицию Дюпена.

Вражда Лакана и Деррида подчеркивается их идейной непримиримостью. Для последнего за психоаналитической истиной, утверждаемой автором «Семинара», скрывается не только прикладное отношение к литературному тексту, но гегелевский логоцентризм и герменевтическая критика. Вместе с тем, Джонсон подчеркивает и личный мотив Деррида, упоминавшего «акты агрессии» в свой адрес со стороны Лакана после публикации «Грамматологии» в 1965 г.536536
  Об «актах агрессии» Деррида пишет в сноске к книге Position, которую приводит Джонсон: Johnson B.The Frame of Reference. P. 219, тогда как Перальди упоминает обиды личного характера, который Деррида поведал ему в устной беседе: art.cit. P. 338.


[Закрыть] Перальди проводит прямую параллель между мстящим Дюпеном (Атреем) и Деррида, упоминая в том числе «ярость» и «справедливое негодование» последнего – в связи с заявлением Лакана о том, что он якобы прибегал к услугам психоаналитика (338).

По словам Джонсон, письмо навязывает «заразительную» («contagious») логику (214, 218). Оно заражает повторением, удвоением критического жеста. Интерпретация Джонсон в свою очередь становится предметом анализа Джона Ирвина. С точки зрения Ирвина, исследовательнице удается выйти из игры постольку, поскольку она отказывается говорить последнее слово и тем самым претендовать на истинность своего высказывания, как это делают Лакан и Деррида. Утверждая «неопределенность» (undecidability) той или иной истины, она намеренно не говорит ни «чет», ни «нечет»537537
  Irwin J. Mysteries We Reread, Mysteries of Rereading: Poe, Borges, and Analytic Detective Story; Also Lacan, Derrida, and Johnson // MLN, 101.5 (1986):1176.


[Закрыть]. Тем не менее, Ирвин обращает внимание на то, что Джонсон, помещая собственную интерпретацию «Похищенного письма» в один ряд с «Семинаром» и «Носителем истины», невольно занимает и третью позицию в структуре рассказа – того, кто видит то, что не видят другие538538
  Джонсон называет третьей составляющей триптиха свою собственную статью. Johnson B. The Frame of Reference. P. 213.


[Закрыть]. Другой критик, Кэй Стокхолдер, пишет, что Барбара Джонсон, что «оскорбляет» («insults») Деррида, обвиняя его в повторении modus operandi Лакана539539
  Stockholder K. Is Anybody at Home in the Text? Psychoanalysis and the Question of Poe // American Imago 57.3 (2000) P. 312.


[Закрыть].

В такой интерпретации «Похищенное письмо» начинает выполнять едва ли не перформативную функцию: заражая мщением, причем мщением, облеченным в форму текстового анализа. Текст По, который цитируется, перефразируется и наделяется новым значением, опосредует месть почти таким же образом, как цитата из «Атрея» Кребийона опосредует месть Дюпена. В статье Джона Маллера своего рода сублимацией серийной мести становится отрицание как раскол: каждый из критиков обречен отрицать своего предшественника и одновременно самого себя. Письмо разделяет Лакана и Дюпена, Деррида и Лакана, но также и отчуждает Лакана от Лакана, Деррида от Деррида540540
  Muller J. Negation in «The Purloined Letter»: Hegel, Poe, and Lacan // The Purloined Poe. P. 365.


[Закрыть]. В конце статьи текст По предлагается будущему читателю – с уверенностью, что его «сверхъестественная сила» сохранится при последующем чтении (367). Таким образом, происходит еще одна подмена: текст замещается чистой функцией: любой критический жест обречен быть повторением и отрицанием предшествующего, письмо (и здесь вступает в свои права мифологизированная формула Лакана) в перевернутом виде неизменно возвращается к своему отправителю.

Чаемая По идея опасного, заразительного текста удивительным образом стала актуальной, была возведена в миф в критических высказываниях о «Похищенном письме». Его рассказ, с одной стороны, оказался логической ловушкой (раскрытие тайны неотделимо от повторения и возвращения), с другой стороны, стал источником нарратива, в основу которого легла иррациональная, архаическая логика – соперничества и мести. Стоит аналитику (как и детективу) оказаться заподозренным в сведении личных счетов – и он уже не может находиться «по ту сторону священного и жертвенного». Критический текст из «носителя истины» превращается в означающее мести, выражение агона. Безусловно, было бы ошибочно не учитывать игровой момент, а также самоиронию и рефлексию, свойственные современному научному дискурсу. Заражение в данном случае – это, разумеется, метафора, но метафора, поддерживающая интерес к «Похищенному письму» и в конечном счете инициирующая новую повествовательную завязь, одновременно случайную и закономерную. Одно остается несомненным – эффект, который сумел произвести рассказ По, чара, сохранившаяся «на расстоянии Столетий».