Текст книги "Люди сороковых годов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyudi-sorokovyh-godov-47128.jpg)
Автор книги: Алексей Писемский
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 54 страниц)
– Какой смелый и знаменательный поступок Екатерины – отнятие крестьян у монастырей! – сказал Марьеновский, обращаясь более к Неведомову.
– Жаль, что она и у дворян не сделала того же самого, – отвечал тот.
– «Дворянство – слава моего государства», – говаривала она, – произнес с улыбкой Марьеновский. – Не знаю, в какой мере это справедливо, – продолжал он, – но нынешнему государю приписывают мысль и желание почеркнуть крепостное право.
– Кто же ему мешает это? – воскликнул Павел.
– Не решается, видно!.. Впрочем, инвентари в юго-западных губерниях[92]92
Инвентари в юго-западных губерниях. – Инвентарями, практиковавшимися в юго-западных губерниях царской России, назывались точные описания отведенных крепостным крестьянам наделов со всеми хозяйственными принадлежностями, а также перечень повинностей, лежавших на крестьянах. Инвентари до известной степени ограничивали хозяйственный и отчасти личный произвол помещика по отношению к крестьянам.
[Закрыть] сделали некоторым образом шаг к тому! – присовокупил Марьеновский; но присовокупил совершенно тихим голосом, видя, что горничная и Иван проходят часто по комнате.
– Что же тогда с нами, помещиками, будет? – спросила Фатеева.
Марьеновский пожал плечами.
– Вероятно, помещиков вознаградят чем-нибудь! – проговорил он.
– Что их вознаграждать-то! – воскликнул Замин. – Будет уж им, помироедствовали. Мужики-то, вон, и в казну подати подай, и дороги почини, и в рекруты ступай. Что баря-то, али купцы и попы?.. Святые, что ли? Мужички то же говорят: «Страшный суд написан, а ни одного барина в рай не ведут, все простой народ идет с бородами».
– В Пруссии удивительно как спокойно рушилось это право, – сказал Марьеновский. – Вы знаете, что король, во все продолжение разрешения этого вопроса, со всем двором проживал только по 50-ти тысяч гульденов.
– Пруссии, как и вообще немцам, предстоит великая будущность, – сказал Неведомов.
Он очень любил и немцев и литературу их.
– Что немцы! – воскликнул Замин. – Всякий немец – сапожник.
– Как, и Шиллер – тоже сапожник? – спросил его Павел.
– И Шиллер – сапожник: он выучился стихи писать и больше уж ничего не знает. Всякий немец – мастеровой: знает только мастерство; а русский, брат, так на все руки мастер. Его в солдаты отдадут: «Что, спросят, умеешь на валторне играть?..» – «А гля че, говорит, не уметь – губы есть!»
– Позвольте мне представить, как барышни поют: «Что ты спишь, мужичок?» – вмешался вдруг в разговор Петин.
– Пожалуйста! – сказал с великою радостью Павел.
Петин сел к столу и, заиграв на нем руками, как бы на фортепьянах, запел совершенно так, как поют барышни, которые не понимают, что они поют.
– Очень похоже! – сказала Фатеева.
Петин встал, раскланялся перед нею, уже как француз, и проговорил:
– Merci, madame.
Разговор после того снова склонился на несколько отвлеченные предметы и перешел, между прочим, на заявивших уже себя в то время славянофилов.
– Был, брат, я у этих господ; звали они меня к себе, – сказал Замин, – баря добрые; только я вам скажу, ни шиша нашего простого народа не понимают: пейзанчики у них все в голове-то, ей-богу, а не то, что наш мужичок, – с деготьком да луком.
– Хороши и противники-то их – западники, – сказал своим грустным голосом Неведомов. – Какое высокое дарование – Белинский, а и того совсем сбили с толку; последнее время пишет все это, видно, с чужого голоса, раскидался во все стороны.
– Не знаю, я за границей, – начал Марьеновский, – не видал ни одного русского журнала; но мне встретился Салов, и он в восторге именно от какой-то статьи Белинского.
– Он обыкновенно в восторге от всякой книжки журнала, – подхватил Неведомов.
– Особенно, когда этим можно кого-нибудь попилить или поучить, – пояснил Павел.
– Именно: попилить и поучить! – подтвердил Марьеновский.
Вихров был совершенно доволен тем, что у него на вечере говорилось и представлялось, так как он очень хорошо знал, что Клеопатра Петровна никогда еще таких умных разговоров не слыхивала и никогда таких отличных представлений не видывала.
При прощании просили было Петина и Замина представить еще что-нибудь; но последний решительно отказался. Поглощенный своею любовью к народу, Замин последнее время заметно начал солидничать. Петин тоже было отговаривался, что уже – некогда, и что он все перезабыл; однако в передней не утерпел и вдруг схватился и повис на платяной вешалке.
– Глядите, глядите!.. На что он похож? – воскликнул Замин, показывая на приятеля.
– На сухую рыбу, – проговорил Павел.
– На енотовую шубу вытертую, – сказал Замин.
Все взглянули: и в самом деле – Петин был похож на енотовую шубу.
– Совершенно шуба вытертая, – подтвердила и m-me Фатеева.
Когда все ушли, Павел не утерпел и сейчас же ее спросил:
– Ну, как тебе понравились мои приятели?
– Марьеновский, по-моему, очень умный человек!
– Я этого ожидая, – подхватил Павел, – но умнее всех тут Неведомов.
– Я этого не знаю: он все больше молчал, – сказала m-me Фатеева.
– А какова прелесть – Замин с своим народолюбством и Петин!
– Петин – это шут какой-то, – отвечала Фатеева.
– Да, но шут умный, который стоит тысячи глупых умников.
M-me Фатеева ничего на это не возразила; но, по выражению лица ее, очень ясно было видно, что приятели Вихрова нисколько ей не понравились и она вовсе их разговоры не нашла очень умными.
XV
Макар Григорьев – Велик
То, о чем m-me Фатеева, будучи гораздо опытнее моего героя, так мрачно иногда во время уроков задумывалась, начало мало-помалу обнаруживаться. Прежде всего было получено от полковника страшное, убийственное письмо, которое, по обыкновению, принес к Павлу Макар Григорьев. Подав письмо молодому барину, с полуулыбкою, Макар Григорьев все как-то стал кругом осматриваться и оглядываться и даже на проходящую мимо горничную Клеопатры Петровны взглянул как-то насмешливо.
– Я еле-еле нашел вашу квартиру: в каком захолустье живете! – произнес он.
– Да, мы переехали, – отвечал Павел, распечатывая письмо.
– Что ж, тут барыня, что ли, какая содержит эту квартиру? – продолжал допрашивать Макар Григорьев.
– Барыня! – отвечал Павел и, начав читать письмо, с каждой строчкой его бледнел все больше и больше.
«Любезный сын, Павел Михайлович! – выводил полковник своими каракулями. – Сейчас приезжал ко мне Борис Николаевич Фатеев и известил меня, что жена его снова бежала от него и ныне пребывает в Москве, у тебя в доме, находясь с тобой в близком сожительстве. Разумея то, что в твои лета тебе надо уже иметь какую-нибудь бабу-забавку, я при оном полагаю, что гораздо бы лучше тебе для сего выбрать девку простую, чем срамить тем своего брата-дворянина. Я же господину Фатееву изъяснил так: что сын мой, как следует всякому благородному офицеру, не преминул бы вам дать за то удовлетворение на оружие; но так как супруга ваша бежала уже к нему не первому, то вам сталее спрашивать с нее, чем с него, – и он, вероятно, сам не преминет немедленно выпроводить ее из Москвы к вам на должное распоряжение, что и приказываю тебе сим письмом немедленно исполнить, а таких чернобрысых и сухопарых кошек, как она, я полагаю, найти в Москве можно».
Павел любил Фатееву, гордился некоторым образом победою над нею, понимал, что он теперь единственный защитник ее, – и потому можно судить, как оскорбило его это письмо; едва сдерживая себя от бешенства, он написал на том же самом письме короткий ответ отцу: «Я вашего письма, по грубости и неприличию его тона, не дочитал и возвращаю его вам обратно, предваряя вас, что читать ваших писем я более не стану и буду возвращать их к вам нераспечатанными. Сын ваш Вихров».
Запечатав снова письмо, он подал его Макару Григорьеву.
– Возврати это письмо обратно к отцу и более его писем не трудись приносить ко мне, – проговорил он.
– А что он, видно, больно строгонько пишет к вам? – спросил его Макар Григорьев, принимая письмо.
– Да, чересчур уж!
– Он и мне о том же самом пишет, – прибавил Макар Григорьев.
– О чем это? – спросил Павел.
– О барыне-то этой, – отвечал Макар Григорьев, указывая головой на дверь в следующую комнату.
– Тсс… тише! – остановил его Павел.
– Пишет, – начал Макар Григорьев уже шепотом, – чтобы вы ее как-нибудь поскорее отправили от себя.
– О, вздор какой!
– И пишет, чтобы я и денег вам не выдавал, пока вы не проводите ее: осерчал, видно, старик сильно!
– Что же, ты и не будешь мне выдавать?
– А откуда же мне? Я ведь не свои вам даю, а его же.
– Ну, что ж! Можешь, значит, отправляться, – сказал ему с досадою Павел.
Макар Григорьев, однако, не уходил.
– Вы подождали бы маненько писать к старику-то: авось, он и поуходится!
– Чего ждать? Он не отменит своего приказания.
– Где же тоже, чай, отменить! – произнес Макар Григорьев в каком-то раздумье.
– Ну, а я не намерен никогда исполнять его приказания, – сказал Павел.
– Эх-ма! – проговорил Макар Григорьев, как-то чмокая губами. – Затем, прощенья просим! – прибавил он все еще в каком-то раздумье.
– Прощай! – сказал ему Павел.
Старик, идя домой, всю дорогу был как-то мрачней обыкновенного.
По свойственной всем молодым людям житейской смелости, Павел решился навсегда разорвать с отцом всякую связь и начать жить своими трудами. Он даже не сказал Фатеевой о полученном письме и решился прежде всего приискать себе уроки. Для этого, на другой же день, он отправился к Неведомову, так как тот сам этим жил: но – увы! – Неведомов объявил, что он теперь решительно не знает ни одного свободного урока. Павла это сильно опешило; он, выйдя от приятеля, не знал, что и предпринять: жизнь еще в первый раз скрутила его с этой стороны. Дома между тем его ожидало новое не очень приятное известие. M-me Фатеева встретила его с заплаканными глазами и чем-то сильно сконфуженная.
– Я получила письмо от своего милого супруга, – начала она.
«Ну, и с этой стороны пошла бомбардировка!» – подумал Павел.
– Он пишет, – продолжала Фатеева, и ее голос при этом даже дрожал от гнева, – чтобы я или возвратила ему вексель, или он будет писать и требовать меня через генерал-губернатора.
– А вексель разве ты ему еще не возвратила? – спросил Павел.
– Нет, и никогда не возвращу! – произнесла Клеопатра Петровна с ударением. – А то, что он будет писать к генерал-губернатору – это решительный вздор! Он и тогда, как в Петербург я от него уехала, писал тоже к генерал-губернатору; но Постен очень покойно свез меня в канцелярию генерал-губернатора; я рассказала там, что приехала в Петербург лечиться и что муж мой требует меня, потому что домогается отнять у меня вексель. Мне сейчас же выдали какой-то билет и написали что-то такое к предводителю.
– Все-таки это – неприятные хлопоты, – произнес Павел.
– Очень! Но меня гораздо более тревожит то, что я как поехала – говорила) ему, писала потом, чтобы он мне проценты по векселю выслал, на которые я могла бы жить, но он от этого решительно отказывается… Чем же я после того буду жить? Тебя мне обременять этим, я вижу, невозможно: ты сам очень немного получаешь.
У Павла кровью сердце облилось при этих словах… «Не немного я получаю, а я ничего не получаю!» – подумал он.
– И ты, пожалуйста, – продолжала Фатеева (она, кажется, в этом случае выпытывала Павла, – если тебе это обременительно, ты сейчас же мне скажи; я – хоть пешком, но уйду к матери.
– Ни за что! – воскликнул Павел. – Неужели ты думаешь, что у меня недостанет толку и смысла просодержать тебя: я, наконец, скоро кончу курс и буду служить.
– Но я думала, что все-таки тебе это будет тяжело! – произнесла Фатеева, потупляя глаза.
– Да если бы даже разорвало меня пополам, так я сделаю это!
Павел при этом постукивал ногой; все нервы в нем ходили. Он говорил, что сделает это; но как сделает – и сам еще не придумал; а между тем, по натуре своей, он не был ни лгун, ни хвастун, и если бы нужно было продать себя в солдаты, так он продался бы и сделал, что обещал. Мысли его в настоящую минуту остановились на том, чтобы занять денег; но у кого? У кого даже спросить: кто дает денег взаймы? Салов был в этом случае единственный человек, который мог бы его научить; а потому, как тот ни противен был ему, однако Павел отправился к нему. Салов жил очень недалеко от него, на Петровке, и занимал довольно большую квартиру, в которой Павел застал страшный беспорядок. В зале стояла мебель из гостиной, в гостиной – из залы; на нескольких стульях было разбросано платье и валялись на полу сапоги; на столе стоял чайный прибор и недоеденный кусок ростбифа. Сам Салов, с всклоченной головою, в шелковом разорванном халате и в туфлях на босу ногу, валялся на мягком, но запачканном диване и читал.
– A, monsieur Вихров! – воскликнул он не без удовольствия.
– Я к вам с просьбой, – начал прямо Павел.
– Слушаю-с! – воскликнул Салов, обертываясь к нему лицом. – Вы, я слышал, mon cher, бабеночкой тоже завелись и только, говорят, и делаете, что занимаете ее… а?
– Есть такой грех, – отвечал Павел несколько в тон ему.
– Хвалю и одобряю! – произнес Салов. – Я сам, хотя и меняю каждый день женщин, но не могу, чтобы около меня не было существа, мне преданного. Наклонность, знаете, имею к семейной жизни.
– Вот по случаю этой-то жизни, – начал Павел, воспользовавшись первою минутою молчания Салова, – я и очутился в весьма неприятном положении: отец мой, у которого очень хорошее состояние, узнав, что эта госпожа живет со мною, рассердился и прекратил мне всякое содержание.
– О, жестокий родитель! – воскликнул Салов. – Но вы знаете, не говорите об этом в обществе… Сюжет уж очень избит, во всех драмах…
– С большим бы удовольствием не говорил, – сказал Павел, – но мне, пока я кончу курс и поступлю на службу, нужно занять денег.
– Что же, под залог каких-нибудь предметов? – спросил Салов.
– Каких же предметов… Я могу мой заем обеспечить только тем, что я – единственный наследник хорошего состояния.
– Ну, здесь в Москве требуют более осязаемого: или каких-нибудь ценных вещей, или закладной на какое-нибудь недвижимое имущество.
– Но неужели же мне никто без этого не поверит? – спросил Павел с волнением в голосе.
– Полагаю! – отвечал протяжно Салов. – Разве вот что, – прибавил он, подумав немного и с какою-то полунасмешкой, – тут у меня есть и водится со мною некто купчишка – Вахрамеев. Батька у него уехал куда-то на ярмарку и оставил ему под заведование москательную лавку. Он теперь мне проигрывает и платит мне мелом, умброй, мышьяком, и все сие я понемножку сбываю.
Павел, слушая Салова, удивлялся и не знал, к чему он это говорит.
– Я скажу этому купчишке, чтоб он дал вам под заемное письмо за порядочные проценты этого мышьяку, чернильных орешков, а вы и сбывайте это тоже понемногу; вам, конечно, при вашей семейной жизни надобны не все деньги вдруг.
Павел не знал, смеется ли над ним Салов или нет, но, взглянув ему в лицо, увидел, что он говорит совершенно искренно.
– Нет-с, в этой форме я не желаю делать займа, – сказал он.
– Эх, mon cher, мало ли в какой форме придется в жизни сделать заем… Я раз, честью моей заверяю, заем делал во французском магазине – перчатками… Возьму в долг пару перчаток за полтора рубля серебром, а за целковый их продаю; тем целый месяц и жил, уверяю вас!
– Вы человек особенный, – сказал ему Павел.
– Я человек коммерческий, – произнес насмешливым голосом Салов.
Вихрову стало уже невыносимо слушать его болтовню.
– Итак, вы решительно не можете достать мне денег? – спросил он.
– Решительно! – проговорил Салов.
Павел поклонился и пошел было.
– Постойте, Вихров! – кликнул ему вслед хозяин; ему, видно, казалось, что он мало надругался еще над приятелем. – Я могу достать вам пятьсот-шестьсот рублей, с тем чтобы вы сели с нами играть в карты.
– И проиграть вам все будущее состояние?
– Вероятно.
– Нет, я таких займов не желаю.
– Как хотите! Я вам делал предложение весьма выгодное.
– Я полагаю, весьма подлое, – проговорил Павел и ушел; он очень рассердился на Салова и прошел прямо на Кисловку к Макару Григорьеву, с тем, чтобы рассказать ему все откровенно, посоветоваться с ним, – что делать и что предпринять. Он видел и заметил еще прежде, что Макар Григорьев был к нему как-то душевно расположен.
– Ай, батюшка Павел Михайлович! – вскричал тот, увидя Павла и вскакивая с своего кожаного дивана, на котором лежал вверх лицом.
– Не тревожься, пожалуйста, и лежи; а я сяду возле тебя! – сказал Павел и сел на стул.
Но Макар Григорьев, разумеется, не лег, а встал даже перед барином на ноги.
– Я в ужасном положении, Макар Григорьич, – начал Павел.
– Что уж, какое дело, – произнес тот невеселым голосом, – возьмите покамест у меня оброчные деньги; а я напишу, что еще прежде, до получения письма от папеньки, выдал их вам.
– Да, но эти деньги весьма малые.
– Деньги пустые!
– Ну, а мне, пока я доучусь и получу порядочную службу, вдесятеро больше надобно; потому что я живу не один, а вдвоем с женщиною.
– Пустое дело – эта госпожа. Так только вы приняли на себя эту заботу.
– Ну, уж если я принял, все же должен честно выполнить свою обязанность против нее.
– Да какая обязанность! Взяли да сказали ей: чем-мо, матушка, мне содержать тебя, ступай-ка лучше к мужу, откуда пришла.
– А ты знаешь, что сказать ей это… не говоря уже, как это лично тяжело для меня… сказать ей это – все равно что убить ее.
– Отчего убить? – возразил Макар Григорьев. – Пустяки! Живущи они, проклятые, как-то на это!.. Мне ведь горничная ихняя сказывала: она не то что из нежных и деликатных барынь, а гулящая ведь.
– Ну, Макар Григорьич, ты не знаешь и не можешь своим языком говорить о женщинах нашего круга, – остановил его Павел.
– Да, известно, где уж мне, вразумить ли вас!.. По пословице: не по хорошу мил, а по милу хорош!
– Что же, где мне занять денег? – продолжал Павел своим тоскливым голосом.
Макар Григорьев подумал несколько времени.
– Что тут занимать-то, нечего! – проговорил он. – Берите у меня, сколько вам понадобится.
– Как у тебя? – спросил Павел, не понимая, что такое говорит старик.
– У меня, – повторил тот. – Я просодержу вас, пока у самих денег не будет.
– Да как же и когда я отдам тебе эти деньги? – спросил Павел.
– Да когда хотите, – отвечал Макар Григорьев каким-то легкомысленным тоном.
Павел все еще не мог хорошенько сообразить.
– Ты меня все время, пока я не поступлю на службу, будешь содержать с этой госпожой?
– Буду содержать, – отвечал Макар Григорьев, – не мотайте только больно – не миллионер же я какой, в самом деле.
– Послушай, Макар Григорьев, я не могу от тебя этого принять, – начал Павел прерывающимся от волнения голосом. – Чтобы я на свое… как, быть может, ты справедливо выразился… баловство стал у тебя деньги, кровным трудом нажитые, брать, – этого я не могу себе позволить.
– Чего – кровным трудом, – возразил Макар Григорьев, – я ведь не то что от пищи али от содержания своего стану отрывать у себя и давать вам; это еще постой маненько: я сам охоч в трактир ходить, чай и водку пить; а это у меня лежалые деньги в ломбарде хранятся.
– Но деньги все же целым веком нажитые.
– Да ведь вы мне отдадите их когда-нибудь, не зажилите.
– А если ты умрешь, и я не успею отдать?
– Ну, жене-старухе отдадите.
– А если и жена умрет?
– Ай, батюшки, все так и перемрем; ну, в церковь положите.
– Нет, я не могу так! – произнес Павел, подумав немного, и потом прошелся несколько раз по комнате и, как видно, что-то придумал.
– Вот на что я могу согласиться, – начал он, – я буду брать у тебя деньги под расписку, что тотчас же после смерти отца отпущу тебя и жену на волю.
– Да пошто нам на волю-то… не пойдем мы на волю…
– Хорошо, если ты не хочешь, так я отпущу родных твоих на волю за ту твою услугу; деньги отдам тебе, а за услугу родных отпущу.
– Вот как, и деньги отдадите и родных на волю отпустите, – что-то уж больно много милостей-то будет. Нечего тут заранее пустое дело болтать. Есть у вас теперь деньги или нет?
– Мало.
– Ну, вот вам – двести рублей. Живите поаккуратней! – проговорил Макар Григорьевич и подал Павлу деньги.
Тот принял их от него; у Павла при этом руки и ноги дрожали, и сам он был чрезвычайно сконфужен.
– Благодарю, благодарю! – пробормотал он несколько раз.
– Не меня благодарите, а маменьку вашу, – сказал с некоторым чувством Макар Григорьевич, – не вам еще я пока теперь служу, а покойнице – за то, что она сделала для меня…
Павел вышел от Макара Григорьевича до глубины души растроганный, и, придя домой, он только и сказал Фатеевой:
– Ну, мой друг, мы обеспечены теперь совершенно в материальном отношении.
– Каким же образом ты это устроил? – спросила она с удовольствием.
– После как-нибудь расскажу, – отвечал Павел, и, ссылаясь на усталость, он ушел и лег на постель.
Слезы умиления невольно текли у него из глаз при воспоминании о поступке с ним Макара Григорьевича.
XVI
Еще старый знакомый
В одно воскресное утро Павел сидел дома и разговаривал с Клеопатрой Петровной.
– А что, друг мой, – начал он, – ты мне никогда не рассказывала подробно о твоих отношениях к Постену; поведай мне, как ты с ним сошлась и разошлась.
Клеопатра Петровна немного покраснела.
– Тебе это, я полагаю, не совсем приятно будет слушать, – проговорила она.
– Это почему?
– Потому что в тебе все-таки при этом должна будет заговорить отчасти ревность.
Вихров подумал немного.
– Пожалуй, что и так!.. – произнес он. – Но по крайней мере скажи мне, что он за человек.
– Человек он – положительно дурной. Знаешь, этакий высохший, бессильный развратник, – отвечала Клеопатра Петровна.
– Как же он тебя любил?
– Он меня любил как хорошенькую женщину, как какой-нибудь красивый кусок мяса; со всеми, знаешь, этими французскими утонченностями, и так мне этим омерзел!.. Потом, он еще – скупец ужасный.
– Это сейчас видно было.
– Ужасный, – повторила Фатеева. – Когда мы с ним переехали в Петербург, он стал требовать, чтобы я вексель этот представила на мужа – и на эти деньги стала бы, разумеется, содержать себя; но я никак не хотела этого сделать, потому что вышла бы такая огласка… Тогда он перестал меня кормить, комнаты моей не топил.
– Негодяй какой! – воскликнул Павел.
В это время раздался звонок в дверях, и вслед за тем послышался незнакомый голос какого-то мужчины, который разговаривал с Иваном. Павел поспешил выйти, притворив за собой дверь в ту комнату, где сидела Клеопатра Петровна. В маленькой передней своей он увидел высокого молодого человека, блондина, одетого в щегольской вицмундир, в лаковые сапоги, в визитные черные перчатки и с круглой, глянцевитой шляпой в руке.
Павел, вглядевшись в него, произнес:
– Боже мой, кого я вижу – Плавин!
– А вы – господин Вихров? – спросил тот.
– Так точно, – отвечал Павел, и приятели подошли и поцеловались друг с другом.
– Как я рад с вами, Плавин, встретиться! – говорил Павел, но не совсем искренно, потому что, взглянув на одну наружность Плавина, он уже понял, какая бездна существует между ним и его бывшим приятелем.
– Я, приехав в Москву, нарочно зашел в университет, чтобы узнать ваш адрес… Как не стыдно, что вы во все время нашей разлуки – хоть бы строчку написали, – говорил Плавин, видимо желая придать своему голосу как можно более дружественный тон.
– Писать-то, признаться, было нечего, – отвечал Павел, отчасти удивленный этим замечанием, почему Плавин думал, что он будет писать к нему… В гимназии они, перестав вместе жить, почти не встречались; потом Плавин годами четырьмя раньше Павла поступил в Петербургский университет, и с тех пор об нем ни слуху ни духу не было. Павел после догадался, что это был один только способ выражения, facon de parler, молодого человека.
– Вы уж чиновник, на службе царской, – говорил Павел, усаживая Плавина и все еще осматривая его щеголеватую наружность.
– Да, я столоначальник министерства внутренних дел, – отвечал Плавин не без ударения.
– Вот как-с! Столоначальник департамента. Это уж ранг не малый! – говорил Павел и сам с собой думал: «Ну, теперь я понимаю, зачем он приехал! Чтобы поважничать передо мною».
– Ну, скажите, а вы как и что? – отнесся к нему каким-то покровительственным тоном Плавин.
– Я кончаю курс по математическому факультету, – отвечал Павел.
– Дело доброе! – подхватил Плавин. – И что же потом: к нам в Петербург на службу?
– Не знаю еще, – отвечал Павел, вовсе не желая своего хладносердого приятеля посвящать в свои дальнейшие намерения.
– Какой славный город Москва, – продолжал между тем Плавин, – какой оригинальный, живописный!.. Так много в нем русского, национального.
Павлу было противно эти слова слышать от Плавина. Он убежден был, что тот ничего не чувствует, а говорит так только потому, что у него привычка так выражаться.
– Здесь, кроме города, народ славный, ума громаднейшего, с юмором – не таким, конечно, веселым, как у малороссов, но зато более едким, зубоскалистым!
На это Плавин одним только движением головы изъявил как бы согласие. «Точно китайский мандарин кивает головой!» – подумал про себя Павел.
– А скажите вот что-с! – продолжал он. – Вы в министерстве внутренних дел служите… какого рода инвентари были там предполагаемы для помещичьих крестьян?
Павел не без умыслу сказал это, желая показать перед приятелем – знай-мо, какими мы государственными вопросами занимаемся и озабочены.
– Да, это была какая-то попытка, – отвечал, в свою очередь, не без важности Плавин.
– Но, говорят, государь положительно желает уничтожить крепостное право, – говорил с увлечением Вихров.
На эти слова Плавин уж с удивлением взглянул на Павла.
– Я не слыхал этого, – произнес он, и в то же время физиономия его как будто добавила: «Не слыхал вздору этакого».
«Хоть бы высказывался, скотина, больше, поспорить бы можно было», – думал Павел. Его больше всего возмущал Плавин своим важным видом.
– А помните ли вы наш театр, который мы с вами играли – маленькие? – прибавил он вслух.
– Да, помню, всегда с удовольствием вспоминаю, – отвечал Плавин, черт знает что желая этим сказать.
«Ну погоди же, голубчик, мы тебя проберем. Я позову своих молодцов. Они тебя допросят», – думал Павел.
– А не будете ли вы так добры, – сказал он, видя, что Плавин натягивает свои перчатки, – посетить меня ужо вечером; ко мне соберутся кое-кто из моих приятелей.
– Мне весьма приятно будет, – сказал Плавин, потом прибавил: – А в котором часу?
– Часов в восемь, – отвечал Павел.
Плавин уехал.
– Кто это такой у тебя был? – спросила с любопытством вышедшая из своей комнаты Фатеева.
– Скот один! – отвечал Павел.
– Как скот? – сказала с удивлением Клеопатра Петровна; она смотрела на гостя в щелочку, и он ей, напротив, очень понравился. – Он такой, кажется, славный молодой человек, – заметила она Павлу.
– Славный, только из стали, а не из живого человеческого мяса сделан, – отвечал тот и принялся писать пригласительные записки приятелям.
«Неведомов, бога ради, приходите ко мне и притащите с собой непременно Марьеновского. Мы все сообща будем травить одного петербургского филистера[93]93
Филистер – презрительная кличка человека самодовольного, с ограниченным, узким, обывательским кругозором, без духовных запросов.
[Закрыть], который ко мне пожалует».
К Замину и Петину он писал так:
«Друзья мои, приходите ко мне, и мы должны будем показать весь наш студенческий шик перед одним петербургским филистером. Приходите в самых широких шароварах и в самых ваших скверных фуражках».
Отправив эти записки, Павел предался иным мыслям. Плавин напомнил ему собою другое, очень дорогое для него время – детский театр. Ему ужасно захотелось сыграть где-нибудь на театре.
– Клеопаша! – сказал он, развалясь на диване и несколько заискивающим голосом. – Знаешь, что я думаю. – нам бы сыграть театр.
– Театр? – переспросила та.
– Да, театр, но только не дурацкий, разумеется, как обыкновенно играют на благородных спектаклях, а настоящий, эстетический, чтобы пиесу, как оперу, по нотам разучить.
– Кто же будет играть? – спросила Клеопатра Петровна.
– Все мы, кого ты знаешь, и еще кого-нибудь подберем, – ты, наконец, будешь играть.
– Я? Но я никогда не игрывала, – отвечала Фатеева.
– Это вздор, научим, как следует, – отвечал Павел и начал соображать, какую бы пиесу выбрать. Больше всего мысль его останавливалась на «Юлии и Ромео» Шекспира – на пьесе, в которой бы непременно стал играть и Неведомов, потому что ее можно было бы поставить в его щегольском переводе, и, кроме того, он отлично бы сыграл Лоренцо, монаха; а потом – взять какую-нибудь народную вещь, хоть «Филатку и Мирошку»[94]94
«Филатка и Морошка» – водевиль в одном действии П.Г.Григорьева, впервые поставлен в 1831 году.
[Закрыть], дать эти роля Петину и Замину и посмотреть, что они из них сделают. Все эти мысли и планы приводили Павла в восхищение.
Клеопатра Петровна, между тем, хотела было велеть для предстоящего вечера привести комнату в более благоприличный вид.
– Не нужно-с, не извольте трудиться, – сказал ей Павел, – я хочу, чтобы этого филистера все у нас возмущало.
– Но для меня это нехорошо, понимаешь ты?
– Если сошлась с буршем, и сама буршачкой будь! – сказал Павел и поцеловал ее.
Клеопатра Петровна знала очень хорошо, что такое филистер и бурш. Павел давно уж это ей растолковал.
Неведомов, Марьеновский, Замин и Петин пришли раньше Плавина.
– А мой важный господин еще нейдет, – говорил Павел с досадой в голосе.
– Да кто он такой, что он такое? – спрашивали Вихрова все его приятели.
– Это один мой товарищ, про которого учитель математики говорил, что он должен идти по гримерской части, где сути-то нет, а одна только наружность, – и он эту наружность выработал в себе до последней степени совершенства.
– Comment vous portez-vous,[95]95
Как вы поживаете (франц.).
[Закрыть] значит, – понимаю, – сказал, мотнув головой, Замин.
– Нет-с, хуже потому что те сразу выдают себя, что они пошляки; а эти господа сохраняют вид, что как будто бы что-то в себе и таят, тогда как внутри у них ничего нет.
– Но почему же вы думаете, что внутри у них ничего нет? – спросил Павла Марьеновский.
– Потому что они никогда не высказывают ничего, а только согласие на все высокое и благородное проявляют.
– В Петербурге все молодые люди вообще очень сдержанны, – проговорил Марьеновский, обращаясь как бы ко всем.
– Все они в Петербурге шпионы, вот что! – заключил решительно Замин.
В эту минуту как раз вошел Плавин. Он был одет совершенно как с модной картинки: в черном фраке, в белом жилете, в белом галстуке и слегка даже завит.
– Фу ты, боже мой! Парад какой! Вы, может быть, полагали, что у меня будет бал? – спросил его Павел.
– Нет, – отвечал Плавин, дружески пожимая ему руку, – я после вас заехал к генерал-губернатору с визитом, и он был так любезен, что пригласил меня к себе на вечер; и вот я отправляюсь к нему.
– Вот как! – произнес Павел и сделал легкую гримасу. – Приятели мои: Марьеновский, Неведомов, Петин и Замин, – прибавил он, непременно ожидая, что Плавин будет сильно удивлен подрясником Неведомова и широкими штанами Петина; но тот со всеми с ними очень вежливо поклонился, и на лице его ничего не выразилось.
– А это – сестра моя двоюродная, – сказал Павел, указывая на Фатееву.
Плавин отдал ей глубокий и почтительный поклон. Разговор довольно долго не клеился; наконец, Плавин обратился к Фатеевой.
– Вы – одной губернии с Павлом Михайловичем? – спросил он ее со всевозможною вежливостью.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.