Текст книги "Возлюби врага своего"

– Кристиан, студент, взгляни на этих недотеп. Они установил перед входом в цитадель все пулеметы и минные поля. «Иваны», по всей вероятности, ждут нашего прорыва именно из центральных ворот. Тем самым они оголили фланги, на которых сосредоточены только незначительные силы. Я думаю, что танки лейтенанта Коске, смогут отвлечь русских от центра. З полчаса до прорыва мы двумя группами спускаемся по стене и врываемся в траншею с флангов. Русские постараются оттянуть силы от центра, и тогда наша основная группа вступает в бой. Я думаю, что с наступлением темноты наши саперы постараются незаметно снять мины перед центральным входом, обеспечивая прорыв. А лучше, лучше, будет устроить большевикам настоящий фейерверк. Мы свяжем все мины инициирующими зарядами и с помощью этих зарядов пробьем широкую галерею для штурма. Русские при виде массированного подрыва вынуждены будут сосредоточить на воротах весь огонь. У нас Кристиан, больше не будет шансов вырваться из этого котла.

– Мне нравится. Я пожалуй, соглашусь с этим планом. Я возглавлю свою группу по правому флангу. Мои парни проверены все в деле, и я ручаюсь за них.

– Жаль, конечно, что мы при высадке потеряли восемнадцать человек. И все ради чего? Ради этих трусливых людишек, не способных жертвовать своими душонками ради общего дела.

– Мои парни верят вам герр капитан! Они пойдут за вами в любое пекло.

– Ладно, пошли в подвал, сейчас нам необходимо составить стратегический план Пусть майор Трибукайт, занимается гарнизоном, а мы организуем прорыв в самом центре с применением военной хитрости. Иваны должны поверить, что здесь в цитадели собрались одни бараны, как говорят русские. Пусть Трибукайт играет роль баранов, а мы пойдем по своему пути.

С наступлением дня подготовка к прорыву шла согласно намеченному плану. Солдаты, задействованные в прорыве кольца, получили по тройной порции хлеба и тушенки, которую накануне сбросили с самолета. Все боевые группы были укомплектованы под завязку тройным боекомплектом.

По лицам солдат было заметно, что капитан Крамер, несмотря на потерю духа, все же смог внушить им веру в силу немецкого оружия. Я смотрел на капитана, а в душе завидовал его решимости и какой—то фанатичной вере. Ему удалось убедить солдат, что они потомки великих рыцарей– крестоносцев, которые еще в те далекие годы выступали за величие Германии и они поверили в силы. Несмотря на ослабление обороны цитадели, он снял половину боеспособных солдат и заставил их отсыпаться. Вторая половина должна была отдыхать следом за первой группой, чтобы составить самый сильный и самый боеспособный костяк, который будет способен пробить брешь в обороне русских. В то время «Иваны» предполагали, что гарнизон находится на гране капитуляции. Они почти не предпринимали никаких атак, надеясь на благоразумие командования гарнизона.

Стрелки часов неумолимо отсчитывали деления на циферблате, приближая час истины. За час до броска все солдаты и офицеры получили по последней кружке шнапса. Алкоголь слегка притуплял страх, вызывая в наших душах гнев и звериную ярость к врагу. Нам хотелось их резать ножами, бить прикладами и колоть штыками, чтобы вырваться из этой мышеловки. С каждой минутой напряжение боеспособного состава нарастало. Камрады, созрели для того чтобы идти на русские пулеметы не жалея сил и самой жизни.

За несколько недель до этого русская артиллерия приучила наших солдат к планомерному артиллерийскому обстрелу, который начинался в 02 часа ночи. По этому обстрелу можно было сверять часы. Этот факт и должен был стать сигналом к прорыву.

Русские, сидящие в первой линии обороны, бдительности не проявляли, надеясь на свою артиллерию и, зная, что наш солдат отсиживается в эти минуты в подвалах крепости. Но сегодня, сегодня была ночь настоящих длинных ножей и мы уже за десять минут до артподготовки должны были начать единственный и последний штурм. Тот штурм, который вырвет нас из лап бешеного русского медведя. В ту минуту каждый из нас надеялся на плечо своего товарища, надеялся на силу своего духа и господнее провидение.

Без десяти два лейтенант Коске запустил моторы танков. Группа «А» в количестве тридцати человек под моим командованием, скрытая покровом ночи, покинула крепость и залегла в пятидесяти метрах от русских окопов. Все наше оружие было наготове. В руках были пистолеты, кинжалы и штыки. Лежа в снегу, мы ждали условного сигнала.

Группа «Б» находилась с другой стороны от цитадели. В отличие от нас им повезло больше, по той причине, что к стенам крепости подходило настоящее болото, переходящее в реку Ловать. То место русскими простреливалось плохо и поэтому располагало к успешному прорыву на плечах врагов.

Еще за несколько часов до штурма наши саперы связали русские мины в единую сеть подрыва. Вот в эту брешь и должны были устремиться остатки гарнизона на уцелевших бронетранспортерах и танках.

С каждой минутой все сильнее и сильнее впрыскивались в кровь новые и новые порции адреналина, заставляя сердце набирать оборота. Чем ближе подходила минута атаки, тем сильнее и сильнее потели ладони рук. Холодный пот струился меж лопаток, несмотря на то, что на улице было двадцать градусов мороза.

Ровно в два часа ночи вой снаряда крупного калибра возвестил о неизменной традиции большевиков. Как правило, первый снаряд всегда был пристрелочным, на разрыв которого ориентировались прицелы других орудий. В то самое время, когда его взрыв, сотрясая грохотом окрестности, возвестил о начавшейся артподготовке русских, наши саперы, используя «сети», произвели подрыв минного поля. Они пробили в нем брешь, повергнув противника в состояние смятения.

Танк лейтенанта Коске, первым выскочил из цитадели и на полной скорости полетел на траншеи русских. К сожалению, танковой атаки по Гудериану у нас не получилось. «Иваны» четырьмя снарядами рассадили второй танк, застопорив все движение в воротах крепости. Но даже этот промах с нашей стороны уже не мог остановить начавшегося прорыва. Используя только холодное оружие, мы ворвались в русские траншеи, сметая на своем пути врага.

Нас встретили перекошенные и испуганные лица русских солдат, которые, не ожидали нашей атаки, считая, что в крепости ходячие мертвецы не способные на рукопашную жестокую атаку. Ворвавшись в укрытия, блиндажи и пулеметные гнезда, мы повергли врага в состояние паники. Ошеломленные неожиданным броском «Иваны», так и не смогли организовать достойной обороны и уже скоро резня была закончена.

Мои камрады в каждой траншее вели рукопашный бой, с успехом пробивая себе путь к освобождению. За артиллерийской подготовкой во втором и третьем эшелонах русской обороны командование так и поняло, что первая линия обороны пала, оставляя в траншеях до батальона убитых солдат.

Схватка проходила настолько молниеносно, что к концу обстрела в окопах уже никого в живых не оставалось, кроме тех русских, кто, бросив оружие, сдался в плен. В свете разрывов и осветительных ракет из холодного мрака траншей, вырывались изувеченные мертвые тела русских. Кто лежал с простреленной головой, кто со вскрытым ножом горлом, кто с пробитым штыком сердцем. Вся эта картина была трагична.

Исполнив долг, и при этом, потеряв не белее десяти человек, мы вышли на оперативный простор, где нам на встречу уже двигались дпарашютно – пехотные подразделения капитана Карла Беккера.

В ту минуту надо было идти вперед, только вперед. И мы шли по траншеям все дальше и дальше, пробивая с обеих сторон русскую оборону.

К половине шестого утра боеспособные остатки гарнизона вышли навстречу капитану Беккеру, оставляя на поле брани поверженного врага. На этот раз слава и доблесть досталась солдатам Германии. Большевикам не удалось устроить нам второй Сталинград, и мы гордились тем, что не стали безропотными агнцами на заклание.

Разработанный план капитаном Крамером был осуществлен теми, кто не только хотел выйти из окружения, но и хотел остаться в живых. Несмотря на потери, мы все равно вырвались из котла, оставив на поле брани десятки и сотни убитых большевиков.

К девяти утра, после контратаки частями третьей ударной армии, гарнизон пал. Русские захватили в плен тех, кто уже был не в силах сопротивляться. Даже рыцарский крест врученный фюрером полковнику Зассу не спас его от виселицы. В1946 году русские повесили его, припомнив все то, что творила немецкая армия.

Глава тринадцатая

Траур

Дрожащей рукой Гитлер, сдвинул тяжелые зеленые портьеры в сторону, подошел вплотную к окну и посмотрел в глубокую и траурную черноту февральской ночи. Известие о потери двадцати двух дивизий в Сталинграде, нанесла такой удар по его здоровью, что он за три дня буквально постарел больше чем на десять лет. Щеки фюрера впали, а в организме начались необратимые процессы. Кифоз грудного отдела позвоночника, искривил его осанку, и это болезненное состояние, стало поводом для беспокойства ведущих врачей Германии. Он заложил руки за спину, и молча смотрел в пустоту, ощущая, как над Рейхом начинают сгущаться тучи. Левая рука и нога предательски дрожали, напоминая о не долеченной болезни.

По случаю траура фюрер был одет в парадный, мундир кремового цвета. Его лацкан в знак траура пересекала черная шелковая лента по погибшим дивизиям под Сталинграда.

Фюрер молчал, он ждал, когда на военный совет соберется весь генералитет ставки Вермахта. Фельдмаршал фон Клюге и генерал– фельдмаршал Эрих Монштеин, должны были зачитать доклад о положении дел на Восточном фронте, после краха сталинградской кампании.

В кабинете стояла гнетущая траурная тишина. Никто из высшего генеральского руководства не хотел тревожить фюрера. Гитлер, отойдя от приступа болезненного ступора обернулся, окинув взглядом собравшихся, он отошел от окна. Увидев генерал – фельдмаршала Монштейна, фюрер в скорбном молчании наклонил голову и, глядя на него тихо спросил:

– Дорогой Эрих, неужели это правда, я до сих пор не могу в это поверить?

– Да, мой фюрер, – ответил генерал– фельдмаршал, и опустил свою голову.– Это скорбная правда!

Гитлер, молча не спеша, обошел тяжелый дубовый стол, и, осмотрев присутствующих, сказал:

– Как, как я спрашиваю вас, Эрих, это могло случиться? Как, как русским удалось уничтожить четверть наших боеспособных войск? Это же катастрофа! Это катастрофа для всей Германии! Почти миллион человек! Миллион человек! Три с половиной тысячи танков, двенадцать тысяч орудий и минометов! Это что!? Это, это полнейший крах! Это Эрих, апокалипсис! Полный апокалипсис!

Гитлер в гневе кричал, махал руками, брызгал слюной. Он топал ногами, переходя в истерию, и вновь и вновь обрушивал гнев на руководство Вермахта. Командующие армиями стояли молча, не смея прервать гнев фюрера, надеясь, что он скоро прекратится.

– Вы, Гюнтер, – обратился он к фельдмаршалу Клюге.– В то время, когда наши солдаты умирали под Сталинградом, вы умудрились сдать врагу Великие Луки. Я же приказывал, ни шагу назад! Я приказывал, стоять насмерть – до последнего солдата! До последнего солдата и патрона! Как, как случилось, что награжденный мной «Рыцарским крестом» полковник фон Засс, сдался в плен к Сталину!? Это же настоящее предательство, это предательство, Гюнтер! – обратился он к командующему армией «Центр».

– Почему мои доблестные войска несут такие огромные потери, почему!? – спросил фюрер, махая руками перед носом Клюге.

Фельдмаршал Ганс– Гюнтер фон Клюге открыл кожаную папку и, достав оттуда приказ о награждении, сказал:

– Мой фюрер! Мы спасли людей оказавшихся в блокаде. Благодаря этим солдатам и офицерам часть гарнизона Великих Лук вышла из окружения, сохранив частично боевой потенциал. При прорыве блокады всего сто пятьдесят человек прорвали в рукопашном бою передовые части большевиков и пробились к нашим основным силам в район Новосокольников. По донесению разведки нашими солдатами было уничтожено более тысячи вражеских солдат, захвачено восемь орудий и сожжено около пяти большевистских танков Т – 34. Хотел бы отметить, что блокаду удалось прорвать благодаря диверсионно – разведывательной роте «Герра» дивизии Бранденбург– 800.

Гитлер взял в руки наградной лист и, взглянув на него, сказал:

– Гюнтер, почему в наградной лист не внесены все участники прорыва блокады? Вот они доблестные сыны своего отечества! На таких солдат должны равняться все, от рядового до фельдмаршала! Гюнтер, наградить офицеров «Рыцарскими крестами», а солдат «Железными крестами» второй степени. По окончании месячного траура я хочу лично вручить эти награды героям, – сказал Гитлер, подписывая наградной лист.

– Это ваши офицеры, адмирал!? – обратился он к адмиралу Канарису.

– Так точно, мой фюрер! – сказал Канарис.

– Это отличные солдаты! – сказал Гитлер, глядя в глаза адмиралу Канарису.

Организуйте мне встречу со всеми участниками прорыва большевистской блокады.

Глава четырнадцатая

Русская баня

Я пришел себя только на третьи сутки после прорыва блокады. Благодаря хитроумному плану Крамера, нам удалось прорваться из окружения и вывести из крепости не больше двухсот человек. Из всей нашей группы выброшенной на парашютах в начале января сорок третьего года, осталось всего восемьдесят четыре человека. За неделю боев мы потеряли сорок человек из триста третьей группы Бранденбург– 800. На какое– то время наши разведчики стали гостями капитана Эриха Дарнеде, командира первого батальона двести семьдесят седьмого полка, которому удалось вместе с нами вырваться из большевицкого котла. Два дня сильного алкогольного опьянения, на радостях прорыва, разбили мое тело настолько, что я не мог держаться на ногах.

Оказавшись, в расположении хозяйства генерал– лейтенанта Шерера в Новосокольниках, нам посчастливилось сделать передышку, перед тем как убыть в расположение гарнизона.

– Вставай студент, – сказал Крамер, вытащив меня из теплой постели.– Давай – приводи себя в порядок. Мы идем с тобой в русскую баню, парить наши яйца и жарить «партизан», (так мы звали вшей, без которых воевать было бы, наверное, скучно).

Я вылез из кучи какого– то тряпья и, потерев глаза, навел резкость. Тут я понял, что Бог очередной раз подарил мне жизнь, вытащив из самого пекла. Надо было жить. Надо было вернуться в нормальное состояние, а не посвящать свою жизнь «борьбе» с алкоголем, который ни одному человеку не удалось еще победить.

– Черт! Два года на восточном фронте, а я ни разу не пробовал, что такое русская баня! Жаль нижнее белье осталось в гарнизоне.

– Не бери близко к сердцу студент. Я нашел, две пары прекрасных русских кальсон первой категории. Ты даже не представляешь, какое это удовольствие помыться в русской бане.

От приятных слов Крамера, мое тело зачесалось, так, что мне хотелось даже лечь под гусеницу танка. «Партизаны» роившиеся в моих тряпках, прочувствовали свой конец, и перешли к активной фазе жизнедеятельности. Почесав спину о дверной косяк, я натянул анарак, я вылетел вслед за Крамером, чтобы не опоздать на сеанс омовения.

Так первый раз за все время пребывания на восточном фронте, я попал в русскую баню. Вода бурлила в котле, словно ключ. Камни в «каменке» были нагреты, докрасна и давали такой жар, что было просто нестерпимо. Скинув с себя униформу, Крамер повесил её под потолком бани над каменкой, где было самое пекло. Я последовал его примеру. Страсть, как хотелось избавиться от батальонов «партизан», которые кишели в складках моего белья и униформы.

Всего третья часть черпака кипятка, вылитого командиром на раскаленные камни, повергли меня в настоящее смятение. Вся баня в одну секунду наполнилось прожигающим насквозь паром. В первое мгновение мне стало настолько жарко, что я почувствовал, как моя шкура стала лопаться и сползать с тела.

– Что студент, страшно, – орал Крамер, видя как я, обжигаемый паром, опустился почти до самого пола, где было немного свежее.– Вот так камрад, русские моются каждую неделю по субботам.

– Каждую неделю, – удивился я.

– Ну– ка студент, ложись на полку, я покажу тебе, где рождаются сильные духом мужчины и женщины.

И я лег. Я лег, не подозревая, что меня ждет. В это мгновение раскаленный дубовый веник со всей силы опустился мне на ягодицы. Это было жутко неприятно и даже больно. Мне захотелось бежать из этого пекла, но твердая рука капитана прижала меня к полке, а другая дубасила по спине «букетом» из дубовых веток. В первые секунды подобного истязания я орал, словно меня пытали в застенках гестапо.

– Я не могу больше.

– Лежать, – вопил капитан, продолжая экзекуцию.

Не выдержав истязаний, мне все же удалось вырваться из его крепкой хватки и, не смотря на мороз я, выскочив из бани, бросился в снег. Мне показалось, что снег шипит, превращаясь в пар, как будто я не человек из крови и плоти, а раскаленный кусок броневой стали. Тут же рядом кряхтя от удовольствия, упал капитан Крамер.

– Ну что студент, – спросил он меня. – Как твое самочувствие?

В этот миг я ощутил, что голова моя после двухдневного пьянства просияла, словно её коснулась рука самого господа, а тело стало легким и помолодевшим.

– Черт! Это фантастика! Это что– то удивительное!

– Это и есть, настоящая русская баня по– черному, – сказал Крамер, обтираясь снегом.

– Мне герр капитан, теперь понятно, почему этих русских не берет, ни наша пуля, ни это жуткий мороз. После такой закалки даже мне ничего не страшно. Эти чертовы славяне, знают толк в таких дьявольских удовольствиях.

– Повторим!? – спросил капитан.

– Повторим!

Мы вновь вернулись в баню. Крамер еще раз поддал пару. Теперь я хлестал его веником, а командир лежал на полке мычал от удовольствия. Я хоть и задыхался от пара, но старался держаться изо всех сил, выковывая в своем организме стойкость рыцарского духа.

В тот вечер мы несколько раз выскакивали на улицу и опять возвращались в прокопченное помещение. От чистоты тело скрипело, и было настолько обновлённым, что хотелось жить. К моему удивлению все «партизаны» в тряпках передохли.

– После бани, русские обычно пьют чай, пиво или шнапс, – сказал капитан, доставая бутылку самогона.

– Дикая культура, но в этом герр капитан, что– то есть такое, что хочется взять это для себя. Русская баня – это изобретение для всего мира, а не только для «Иванов».

Мы расположились в одном из домов, где еще до нас квартировали солдаты капитана Эриха Дарнеде. В свете керосиновой лампы мы пили шнапс и закусывали его украинским шпиком и солеными огурцами. После второго штофа шнапса, Крамер вышел во двор покурить на свежий воздух и привел хозяев этого дома. Бабка и дед жили рядом в холодном сарае вместе с худой коровой, которая была подвязана под брюхо, чтобы не упасть. Слегка захмелев, я с любопытством наблюдал за действиями моего командира и хотел понять его логику. Капитан Крамер, находясь подшофе, усадил хозяев дома за стол, и налил старикам по стакану шнапса.

– Давай – давай! Пьем шнапс за нашу победу! – сказал Крамер, чокаясь со стариками.

Дед с бабкой переглянулись. Хитро прищурив глаза, дед вдруг выдал нам по– немецки:

– Да, да, герр офицер, за нашу победу!

Я был в шоке. Откуда этот деревенский дремучий «Иван» с седой бородой как у святого Николауса, так хорошо знал немецкий язык – я даже не знал.

– Эй, старик, ты, наверное, русский шпион! Ты партизан? Откуда ты, знаешь немецкий язык? Тебя готовил Сталин? – спросил я деда, чувствуя какой– то подвох.

Дед засмеялся и сказал:

– Я камрад, вашего брата еще в империалистическую войну под Нарвой бил. Потом был в плену. Только через четыре года вернулся домой. Ваш язык, я успел хорошо выучить, – сказал дед с укором. В Ордруфе, в Тюрингии – на кайзеровском полигоне, где располагался лагерь, у меня были достойные учителя. Я до конца дней своих не забуду.

– Этот старый хрыч, в первую мировую был в нашем плену, – сказал мне капитан.

– Ордруф, – переспросил я деда, вспомнив уютный городишко где я родился и вырос.

– Да Ордруф – будь он проклят, – сказал дед, и вытер накатившую слезу.

– О! Я родился в Ордруфе! У меня там живет мама и соседка Габриела Цинер.

– У тебя есть мама, – спросил дед, закуривая русский самосад.

– Да – да есть мама!

– А я думал «Фриц», у вас нет матерей. Я думал, вы как змеи из яиц вылупляетесь, – сказал дед, и сам себе налив в стакан шнапса, выпил его одним махом.

– Жаль я уже старый, а то я бы вам показал кузькину мать.

Я хоть и был, слегка выпивши, но почувствовал, что этот русский дед обидел меня до самой глубины души. Конечно, я бы мог ударить его, но я почему– то проглотил эту обиду, как горькую правду. Я знал, что этот дремучий старик прав.

Общаясь, каждый день с русскими, я стал понемногу их понимать. Моё сердце после русской бани непонятным образом оттаяло и стало более ранимым, чем ранее. В ту минуту мне было удивительно приятно, и я не хотел омрачать своего настроения. Сделав вид, что я ничего не понял, ушел в себя, не обращая внимания на ворчания старого «Ивана».

В какой– то миг мне все это надоело, и я вышел из– за стола и исчез в чулане. Там после прорыва из окружения я бросил боевой ранец, хранящий неприкосновенный запас. Достав из него поек, который я получил в Новосокольниках, я разложил это продукты перед старухой, стараясь задобрить хозяев.

– Это тебе мать! Бери – это вкусно.

– У тебя что Кристиан, проснулась совесть, – спросил капитан Крамер, глядя на меня глазами, наполненными удивления.– Ты, теперь все продукты будешь раздавать «Иванам», кто вспомнит о твоем городе?

– Мне герр капитан, мать рассказывала, про этот лагерь, где содержали русских пленных. Их плохо кормили. Я знаю, этот дед, много страдал. Возможно, он не доедал, поэтому такой злой.

– Сына убили, – сказал дремучий «Иван», смахивая слезы.– Зачем вы, убили сына?

Его слова еще больше тронули меня за душу, и я представил, как было бы мне плохо, если бы я потерял маму. Я налил себе в кружку шнапса и выпил, чтобы хоть как– то уйти от этой темы. Мне было стыдно за то, что мы немцы оказались виновны в горе людей.

– Ничего не понимаю, – сказал я. – Мне надоела, эта чертова война! Я хочу домой к маме и Габриэле. Я хочу вдуть ей, и остаться с ней навсегда.

– О, Кристиан, да ты набрался, – сказал мне командир. —Пошли спать.

Он подхватил меня под локоть и поволок на кровать, которая пряталась от глаз, за тряпичной занавеской.

– К черту! К черту эту войну.

Три дня отдыха после изнуряющего прорыва вернули мне силы. На исходе третьего дня нашего пребывания в хозяйстве генерал– лйтенанта Шерера к зданию комендатуры в Новосокольниках подъехали грузовые машины. Видел как капитан Крамер, озираясь по сторонам, появился на крыльце штаба. Увидев фельдфебеля Креймса из нашей группы, он подозвал к себе.

– Вальтер, передай личному составу, что через час мы выступаем. Приказываю объявить группе – общий сбор. Тебе ясно?

– Есть, герр капитан, – сказал Креймс, и направился к месту расположения роты.

В то время солдаты нашего подразделения были обустроены по русским хатам, и поэтому собрать их не представляло особого труда. Трудней было добраться без потерь до Велижа, последнее время участились случаи нападение партизан на наши обозы, идущие от Невеля до Велижа. Дорога проходила через леса и болота, которые и становились могилами для немецких солдат.

Несколько месяцев на дороге действовала русская диверсионная группа специального назначения. Они, используя не прикрытые фланги групп «Север» и «Центр», чувствовали себя на этой территории хозяевами, тогда как мы, были не званными гостями.

Как и предписывал приказ, колонна машин, груженая разведчиками вышла точно по расписанию. В голове в качестве прикрытия шел бронетранспортер, ощетинившись тремя пулеметами, приданный стрелковой бригаде для усиления. Сзади колонну машин прикрывал еще один гусеничный бронетранспортер полка фельджандармерии.

Ближе к полуночи, преодолев более сотни километров, коновой прибыл на место постоянной дислокации. Знакомые места, политые нашей кровью, все же были ближе к нам. За два года мы успели привыкнуть к этой местности и поэтому, радовались, когда колонна въехала в сосновый бор.

– Привет парни. С возвращением, – орал лейтенант Йорган. – Вы знаете, «Deutsche Welle» передавала сообщения о вашем подвиге. Вы герои! Вы настоящие герои! Тысячи человек благодаря вам вышли из окружения. Я рад парни, что вы живы.

– У нас потери Ганс! Мы потеряли треть наших камрадов, – со скорбной миной ответил Крамер.

– Так это, что это все не правда?

– Война Ганс, – это одна большая лож!

– Ты лучше расскажи нам, как твои дела? Тебе удалось убить Казакова? Или нам предстоит ползать по уши в снегу, решая твои проблемы?

– Парни, я вычислил его таинственное логово. Я, уже скоро займусь этим асом.

– Да будь добр Ганс! Сходи, пожалуйста, повоюй! У фюрера и на твою грудь тоже найдется крест, – сказал Крамер, завалившись в кровать.

– Я герр капитан немецкий офицер, и не прячусь в тылу, как вы думаете. Мы делаем одно общее дело, и не стоит упрекать друг друга в количестве выпущенных пуль в сторону врага. Давайте лучше отметим ваше возвращение. У меня для такого случая есть две бутылки отличного «вайнбранда». Я берег это для подобного случая.

– Вот с этого и надо было начинать Ганс, – сказал Крамер.

Он присел на край кровати и, достав сигару, закурил, наполняя штабной блиндаж ароматным дымом.

– Объявляется выходной, – сказал командир. Он, вытянул из– под койки свой офицерский чемодан, где он хранил не только парадный мундир, но и выпивка, и достал из него две бутылки шнапса.

События последних дней настолько утомили и деморализовали всех нас, что наступал тот момент, когда хорошая выпивка, становилась настоящим лекарством для лечения той фронтовой хандры, которая обволакивала нас, после очередных провалов командования.

Лейтенант Йорган вытянул коньяк и поставил его на стол, делая вклад в общую копилку.

– Вот!

– О, Ганс, да ты, не такой уж и скупой, как мне показалось! – сказал гаупман, улыбаясь.– Ну что парни, закатим, маленький «климбим» по случаю возвращения? Пусть «Иваны» наступают хоть по всей линии фронта, я не сдвинусь и с места пока не выпью всё, что у нас есть.

– Студент, объяви по группе увольнение. Пускай камрады сегодня расслабляются в дивизионном борделе.

Прекрасное слово увольнение – подействовало на меня как бальзам на старую боевую рану. На душе стало как– то приятно. Я вышел на улицу, глубоко вдыхая морозный воздух. Кругом было тихо. Даже большевики не грохотали своими пушками, от этого на душе затаилась тревога. Спустившись в блиндаж третьей роты, я вошел в жарко натопленное помещение. Здесь, как и в штабном бункере, играл трофейный патефон, а парни резвились.

– Камрады привет! Парни, сегодня папочка Крамер, объявил по группе увольнение. Можете сутки пить шнапс. Приказ подписан, увольнительные записки можно получить у каптенармуса. Сегодня разведка гуляет.

Таких радостных возгласов я в своей жизни еще не слышал. Камрады ликовали, чувствуя, что целые сутки можно валять дурака и ничего не делать. На столе в мгновение ока появились продукты и выпивка, которую парни берегли на всякий случай. Ранцы погибших камрадов в одно мгновение были выпотрошены, а вещи поделены среди живых. Это была традиция и мы, имея вещь своего убитого камрада, помнили о них, как это было угодно Богу.

– Давай, студент, присаживайся! Отметим наше возвращение и наши будущие награды. Генерал– лейтенант Шевалири, отметил нас в рапорте фюреру. Вся наша группа представлена к наградам.

– О, так вы, господа, герои! – сказал лейтенант.

– Это тебе, Ганс, не за русской «кукушкой» по лесам охотиться. В нашем деле господа разведчики, во время вырваться из котла и вспрыснуть это дело хорошей выпивкой. Пусть командование думает, что делать. А мы сегодня пьем и радуемся, что мы еще живы!

Капитан открыл бутылку и разлил шнапс по кружкам. Тем временем я достал нож и тонко нарезал шпик, который аккуратно уложил на ломтики черного хлеба. Сверху я добавил зеленые кружочки соленых огурцов, которые так любят русские. Когда я закончил таинство приготовления закуски, Крамер поднял кружку и сказал с какой– то грустью:

– Парни, нас осталось от группы, чуть больше половины. Я хочу выпить этот шнапс за то, чтобы эта чертова война скорее закончилась! Мне надоело терять друзей и братьев по оружию. Вы даже не представляете, какие сейчас события происходят в Сталинграде. Тысячи наших камрадов окружены русскими, а это означает только одно: «Иваны» будут бить нас до победного конца. Я хочу выпить за то, чтобы у нас у всех кто воевал на восточном фронте, были достойные пенсии.

Крамер заглотил шнапс и, крякнув, вцепился зубами в бутерброд. Я последовал его примеру, и осушив кружку, навалился на еду.

Чугунная печь потрескивала сухими дровами, а её корпус, раскалившись докрасна. В бункере командира было жарко. Парни, разомлев, начинали чесаться от укусов «партизан», которые от такого тепла пришли в движение. Только я и капитан Крамер сидел спокойно, наблюдая за этим действом.

– Ну что студент, теперь ты видишь, как нам повезло, – спросил он, намекая на вчерашнюю баню.

– Вижу! В условиях войны мыться нужно каждый день. Вши могут сожрать до смерти.

Ганс, достав свою губную гармонику, стал наигрывать до боли знакомую ностальгическую мелодию. Разлив очередной раз шнапс по кружкам, Крамер с удовольствием закурил, пуская клубы густого дыма. Он завалился на свою кровать и погрузился в нирвану.

– А может, сфотографируемся, – сказал Ганс – Йорган, достав из чемодана «Лейку». – Мне парни, после войны будет вас не хватать.

Фотоаппарат зажужжал словно муха, придавленная к стеклу, и щелкнул в тот самый момент, когда мы подняли кружки со шнапсом.

Тем временем пока я философствовал о добре и зле, Крамер напился, как настоящий русский. Всю ночь он горланил песни на русском языке, а пьяный лейтенант Йорган, подыгрывал ему на гармошке. Наши часовые несколько раз поднимали тревогу, думая, что это пьяные партизаны заблудились и вышли в расположение наших частей. Со стороны они выглядели забавно, но я не мог долго наблюдать за их концертом, а отключился и полетел штопором в черную бездонную яму.