Текст книги "Возлюби врага своего"

Глава тридцать четвертая

Последний рейд

«Студебеккер» монотонно шевели поршнями, и катил по пыльному грейдеру, освещая фарами крупный гравий, которым была засыпана дорога до Бокситогорска. Василий сидел рядом со мной и, глядя в темноту ночи, курил в открытое боковое стекло.

– Как ты думаешь, твой Бенеман нам поверил, – спросил Василий.– Что– то мне не очень хочется в конце войны получить пулю от твоих камрадов, когда они узнают, что мы их сдали истребителям.

– Не лезь на рожон, как говорят русские, и будешь цел, – ответил я.– Война ушла далеко в Германию и каждый немец, который остался в тылу, теперь понимает, что никому из них тоже не хочется умирать.

– Пулю можно получить даже в тылу, – сказал Царев, и, выкинув окурок, закрыл окно. Вот сейчас пойдем бомбить склад, а кто нибудь из наших «подельников» захочет отличиться, и начнет палить во все стороны.

– Сами пойдем. Их оставим на подстраховке.

Я повернул в проулок и, выключив фары, проехал метров триста и остановился.

– Ну, вот и приехали. Пришла пора осмотреться.

Мы с Василием вылезли из машины. Он стукнул ладонью по брезенту и сказал не сильно громко, но так, чтобы было слышно.

– Эй, бродяги, приехали. С вещами на выход.

Из кузова на улицу спрыгнуло шесть бывших хиви.

– Ну и где ваш склад, – спроси один из шуцманов, по прозвищу Штырь.

– Отсюда метров двести, – сказал Василий. – Мы с фрицем, снимем часовых. А вы по нашему сигналу, подгоните машину к складу. Будем грузиться.

– Заметано, – ответил Штырь, – моргнешь нам лампочкой, и мы подъедем.

Как было решено с полковником Шестаковым, мы с Царевым скрытно подошли к контрольно – пропускному пункту – сторожке, где по плану операции размещалась бодрствующая смена охраны склада.

На всю акцию ушло всего пару минут. Пока я делал вид, что «убираю» ножом часового, Василий жестоко «расстреливал» из автомата караульное помещение, поливая тела НКВДеников заготовленной бутафорской кровью. Наши подельники ждали сигнала возле машины. После того, как Василий трижды выключил возле сторожки лампочку, послышался звук мотора, и машина въехала на территорию склада.

Бандиты работали со знанием дела – говорил их опыт разбойных нападений отработанный в составе банды. Замки на дверях склада были не помехой и слетели, не представляя никакой преграды. Грузились очень быстро, Тюки с формой, телогрейки, комплекты нижнего белья, униформы скидывали на плащ– палатки и заворачиваясь в баулы. Сапоги, шапки ушанки все это грузилось в кузов навалом. Время хоть и было для нас не ограничено, но не настолько, чтобы злоупотреблять им. На всё ушло не более пятнадцати минут.

– Все уходим, – сказал Василий, и мы, попрыгав в машину, не включая фар, почти на ощупь скрылись во мраке ночи.

Налет на склад был более чем успешным и разыгран как по нотам. Бандиты даже не поняли, что это был настоящий театр. Целая рота, готовых на атаку «псов» скрывалась совсем рядом и контролировала каждое движение бандитов. Цель была достигнута. Что касаемо оружия, то здесь произошла накладка. Управление НГБ не дало разрешение на кражу оружия, посчитав, что с ним могут произойти сложности. У бандитов и без того его хватало, чтобы вооружить конвойную роту. Через сутки все было готово к движению. По плану управления, бандиты ничего не подозревая, должны были войти в один из бокситных карьеров, которые были идеальным местом для ликвидации такого количества людей. Я почему– то верил полковнику Шестакову и знал, что СМЕРШ интересуют не немецкие солдаты, уставшие от войны, а русские, предавшие свою родину.

Группа, согласно плана полковника Бенемана, была построена по принципу боевого подразделения вермахта на марше. Впереди, на расстоянии одного, полутора километров на нашем «Студебеккере» двигался авангард в форме конвойных войск возглавляемый майором Рваным. Машина отъехав вперед на расстояние пару километров останавливалась, в ожидании подхода основной колонны. Русские бандиты, переодетые в форму НКВД, были задействованы в качестве конвоя. Они шли по бокам колонны, делая вид охраны. Со стороны подобная процессия выглядела вполне достойно, и не вызывала никаких вопросов ни у органов власти, ни у местных жителей, которые выстраивались вдоль дороги, чтобы поглазеть на пленных. Следом за пленными, ехало несколько подвод, на которых перевозилось спрятанное стрелковое оружие, и продукты питания.

Сейчас время работало против нас, и Василий Царев делал все возможное, чтобы этот криминальный сброд предателей народа продолжал верить в чудо спасения. Момент встречи с истребительным отрядом НКВД, приближался все ближе и ближе. Так оно и случилось: Руководство отряда, ничего, не подозревая, провело колонну прямиком на Тихвин. Здесь она была встречена массовым наплывом любопытного народа, который, как нам казалось, собрался со всего города. Немцы, вдохновленные шансом на прорыв, шли уверенно, изображая из себя поверженных жертв гитлеровского режима, падших к милостивым ногам победителей. Через десять километров случилось, то ради чего весь этот спектакль затевался.

По решению руководства СМЕРШ, банду решено было вывеси за предел города в сторону Дымского шоссе, чтобы там, среди болот и полей нейтрализовать её без единого выстрела.

Русские шуцманы, переодетые в нашу униформу шли впереди в надежде, что им достанутся лавры победителей. Они еще не знали о своей незавидной судьбе. Как только им предстоит войти на мост через речку Воложбу, прямо там, на мосту, они столкнутся с войсками НКВД. К моменту прибытия банды истребители оборудовали по обеим сторонам дороги скрытые огневые позиции. Час истины пробил. «Студебеккер», двигавшийся в голове колонны, внезапно остановился. Рваный в форме майора НКВД вместе с двенадцатью переодетыми в форму конвойных войск бандитами, были мгновенно нейтрализованы, внезапно появившимися автоматчиками. Русские знали свое дело туго. Очереди из ППШ в воздух и ни один полицай не дернулся, мгновенно оценив бесперспективность сопротивления. НКВДешники плотным кордоном перекрыли нам все выходы, и на этом банда как боевая и преступная единица прекратила свое существование. После нескольких пулеметных очередей поверх голов, желающих оказать сопротивление, не нашлось – немцы упали на дорогу и больше не поднимали своих голов. Все эти дни перед нейтрализацией, я находился в каком– то неприятном напряжение. Война подходила к концу, и мне не хотелось просто так погибать, не увидев, чем закончится этот блицкриг. Я– хотел жить. В тот же день местный №157 лагерь НКВД в котором уже находились представители «голубой дивизии» обновился новой партией военнопленных.

Для меня война закончилась, а уже через полгода и для всей Германии. Правда, от этой победы нашим пленным лучше не стало, кроме изменившихся норм продовольственного пайка. Многих из наших солдат и офицеров в те годы осудили военным трибуналом к длительным срокам заключения, а особо «отличившихся» в убийствах мирных граждан казнили, на площадях русских городов.

В жуткий период начавшихся репрессий Бог, вновь защитил меня. Почти во всех крупных городах на площадях стояли виселицы, и победивший в этой войне народ старался от души насладиться своей местью к тем, кто когда– то убивал и сжигал их дома. Не миновала месть и тех, кто предал свой народ. Особо рьяных вешали и расстреливали, а тех, кто кровью руки не окропил, сослали далеко в сибирские лагеря валить лес.

Со временем, отношение к нам со стороны русского населения заметно изменилось. Местные мальчишки перестали бросаться камнями и все больше общались с нами без всякой злобы и ненависти. Русские бабы не смотря на своих убитых мужей и сыновей, с окончанием войны очень изменились и иногда даже угощали нас молоком, хлебом и вареной картошкой.

Постепенно великая Россия стала оправляться от последствий войны. Уже в 1948 году в сторону моей Родины потянулись первые эшелоны с освобожденными пленными. С фашизмом как нам тогда казалось было покончено, и теперь нам предстояло восстановить свою страну, которая, как и Россия лежала в руинах. После нюрнбергского процесса о прошедшем кошмаре никто старался не вспоминать, и даже говорить об этом, придав теме нацизма табу.

Глава тридцать пятая

Возвращение

Я вернулся домой лишь тогда, когда все кошмары, связанные с гитлеровским режимом остались далеко позади, а разрушенные американской и русской авиацией города восстанавливались ускоренными темпами. Русское партийное руководство в течение нескольких месяцев убеждало нас в пагубности национал– социалистической идее в антифашистской школе в Красногорске. Русские и немецкие идеологи на занятиях по политической подготовке рисовали нам перспективы новой жизни в Германии, под крылом коммунистической партии СССР и мы начинали верить в это. Кто вовремя осознал весь кошмар этой войны, всю её пагубность и бесперспективность, учился с охоткой, ощущая те перспективы, которые будут востребованы при построении нового социалистического государства.

В отличие от других пленных, которые нас считали предателями Родины, изменниками присяги, мы пользовались преимуществом и льготами. Нам даже разрешалось свободно передвигались по городу и получать за свой труд зарплату. В нашем лагере бы магазин. Нам на заработанные деньги разрешалось приобретать продукты питания и носимые гражданские вещи.

Пока я охотился за бандой шуцманов в лесах новгородской области Полина странным образом исчезла, не оставив мне даже весточки. Я не упускал возможности найти Полину и Матвея, но ограничения в свободе не давали мне возможность посвятить этому мероприятию больше времени. Иногда Царев навещал меня, и мы долго общались, прохаживаясь по городу. Каждый раз, когда разговор заходил о Полине, Василий, начинал суетиться и уходил, ссылаясь на занятость. Я понимал Василия – он не хотел меня расстраивать. Он знал, что полковник Шестаков, который вербовал меня, обманул Полину. Нет – её не судили за оказание помощи врагу, её просто сослали в ссылку далеко на Север в город Норильск. Я тогда не мог даже представить, что именно Василий Царев станет для моей семьи надеждой и опорой, не смотря на то, что Полина его никогда не любила.

Она была красавица, и Василий делал все, чтобы завладеть её сердцем, но все его ухаживания, так и не принесли ему счастья. Полина любила меня. Шли годы, и я никак не мог забыть эту русскую девочку, которая словно разрывная пуля разорвала мне сердце, поселив в нем ростки нового мировосприятия. Ценой своей свободы она сохранила мне жизнь. Мне было не дано забыть ни сына Матвея, ни её чарующих голубых глаз.

– Ну что немец, тебя можно поздравить с возвращением на родину, – сказал Василий, провожая меня, домой в Германию.– Я представляю студент, как ты сейчас счастлив…

Я не слушал Царева, а всматривался в окружающую местность, стараясь найти среди толпы Полину. Один раз – хоть последний раз я хотел взглянуть на неё, перед тем, как поезд увезет меня далеко на Запад. Мне хватило бы одного её взгляда, чтобы понять, что она не забыла тех минут, которые мы провели вместе.

– Ты, Полину ждешь, – спросил Василий.

– Жду! Если бы я нашел, её, я бы остался здесь в России, – сказал я Цареву. —Жаль что мои рисунки остались там на хуторе.

В этот миг Василий расстегнул шинель и достал картонную папку.

– Это что?

– Это твои наброски. Я оставил половину для Полины, чтобы она могла показать сыну, что его отец художник. Остальные можешь забрать с собой, ведь они тебе дороги как память.

Я взял серую папку и, отвернув резинки раскрыл. Там, с первого листа на меня смотрело её улыбающееся лицо с венком ромашек на её голове. К моему горлу подкатил комок и я, захлопнув папку, заплакал.

Как много лет назад паровоз подал гудок, и я впервые жизни обнял своего бывшего врага, словно лучшего друга. Василий крепко пожал мне руку и, попрощавшись, похлопал по плечу.

– Ладно, не держи Кристиан зла. Даст бог – может еще свидимся, – сказал он, протягивая мне пачку первоклассных папирос.—Это тебе в дорогу.

– Спасибо.

Я достал из кармана письмо и подал его Василию.

– Если Полину найдешь, передай ей, – сказал я, и, сунув ему за отворот шинели конверт, ускоренным шагом пошел к вагону.

– «Прости меня Полина», – мелькнула в голове мысль, и я, вытирая рукавом текущие по щекам слезы, влез в вагон.

– Что плачешь камрад, – радоваться надо, домой едем, – сказал мне один из моих соотечественников, который курил в тамбуре.

– Остаться хочу…

– Я понял, ты влюбился, – ответил он мне, и по дружески положил руку на плечо.

Глава тридцать шестая

Возвращение

Вернувшись, домой, я не мог себе представить, что мой уютный городок во время войны ничуть не пострадал. Некогда бывшие казармы Карла Вильгельма, построенные еще в 1911 году, на правах хозяев теперь занимал русский танковый полк. Стрельба на полигоне русских танков и артиллерии постоянно доносилась до Ордруфа, как напоминание, о прошедшей войне.

Словно после далекого и страшного путешествия, наполненного всевозможными приключениями, познавший смерть, любовь и предательство, я шел по своему городу, умиляясь в душе цветению каштанов. Мне не верилось, что моя восьмилетняя одиссея в России закончилась, и радость спокойной и тихой жизни навсегда поселятся под крышей родительского дома.

Как и в минуты атаки, как во время русской бомбардировки, мое сердце билось в предчувствии встречи с матерью. С каждым шагом, который приближал меня к дому, сердце отбивало странный ритм.

Я шел по тем мощеным улицам, которые напоминали мне, о тех временах нашего безумия. Мы безусые юнцы гордо вышагивали в форме гитлерюгенд и совсем не понимали о тех последствиях, которые несла на себе безмерная и эгоистичная любовь к своему Отечеству.

Раз от разу к горлу подкатывал комок. Я останавливался, стараясь пересилить волнение. Незнакомые мужчины и женщины приветливо улыбались мне, глядя на мой деревянный чемодан, зная, что я один из тех счастливчиков, которому довелось выжить в этой войне и вернуться домой. Они здоровались, словно знали меня, и желали мне удачи. Я был счастливчик. Я выжил – выжил в этой войне, и теперь я шел к отчиму дому, чтобы жить дальше.

Мой дом, как и в те далекие годы, был скрыт зарослями дикого винограда. Окна просматривались блеском стекла среди свежей майской листвы. Поставив на землю свою котомку с нехитрым скарбом, я присел на любимое крыльцо. Подперев голову руками, я в ту минуту почему—то горько заплакал. Я не стеснялся слез, и они текли по моему лицу, не переставая. Сейчас, когда кошмар войны, плена и всех тех испытаний, которые мне довелось ощутить на собственной шкуре, были позади, я расслабился, и тут же получил «удар» в самое сердце.

Я был благодарен Богу, что мне удалось пройти этот ад и остаться в живых. Мне было больно, но я скрепя зубами терпел. Многие из моих друзей, так и остались лежать на полях великой России, покрываясь зелеными мхом забвения. Мне было горько за то, что мы, граждане Германии в свое время не распознали истинное лицо нацизма, приняв его идеологию, как единственно правильную. Мы поплатились за это миллионами жизней своих братьев, сестер, матерей и отцов.

Внезапно до моего слуха долетел веселый детский смех. Он словно выключатель отключил канал моих мыслей связанных с пережитым прошлым. Смех доносился из соседнего двора – там жила Габриела. Я тихо прошел в старый отцовский сарай, чтобы через окно в стене взглянуть на зеленеющую лужайку.

В тот миг я увидел, мальчика. Да, обыкновенного мальчика – лет пяти, шести. Он, догонял вислоухого спаниеля, бросая ему небольшой резиновый мячик. Мальчишка весело смеялся, радовался тому, как пес бросается на игрушку, а после носится с ней по поляне и счастливо лает.

Сердце, словно радар, что—то почувствовало даже на расстоянии. Неведомая сила схватила мою душу в стальные клещи, так сильно, что я испытал боль. Я, в тот миг я вспомнил не Габриелу. Вспомнил, те счастливые дни моего отпуска. Вспомнил, отель и белоснежные простыни, на которых тогда прошли минуты сладострастья с Габриелой.

«Неужели это мальчишка? Нет этого не может быть», —думал я, представляя Полину и моего мальчугана Матвея, которые, остались там в такой дикой и далекой России. Словно в калейдоскопе все, что меня окружало, закрутилось и слилось в одну сплошную серую стену. В неистовом отчаянии я обхватил голову руками и, не удержавшись на ногах, рухнул на старый и пыльный диван. Раньше я никогда не испытывал такой боли. Чувство счастья и благополучного возвращения домой, почему—то сменилось какими—то неизвестными мне страданиями. В груди, загорелся нестерпимый огонь, словно это был стальной осколок, прилетевший из далекого прошлого. В ту секунду я явно ощутил, как смерть подобралась ко мне на длину вытянутой руки. Я лежал на диване и выл– выл от этого жгущего душу огня. Я бился в страшных конвульсиях и припадках, которые терзали не только мое тело, но и душу.

В одно мгновение перед моими глазами пролетели почти десять лет. Лица погибших друзей сменялись лицами убитых русских. Они, тронутые тлением, как– то неестественно хохотали мне в лицо и костлявыми руками старались задушить меня. Перед моими глазами всплывали горы замерзших трупов коричневого и синего цвета. Их околевшие от мороза руки также тянулись ко мне и старались затянуть меня в преисподнюю.

Что тогда произошло со мной, я не помнил. Очнулся я только в своей комнате и первое, что я увидел, это было постаревшее лицо моей матери. Я лежал на спине с широко открытыми глазами и ощущал всем телом, всем существом, что эта проклятая война никак не хочет покидать меня. Голова кружилась, и в этой страшной круговерти на меня вновь и вновь пикировали русские бомбардировщики, медленно отделяющие от тел огромные бомбы. Я видел и слышал, как она, пронзительно воет стабилизаторами, и летит точно на меня, стараясь всей массой загнать меня в промерзшую землю. Уже на подлете бомба превращается в лицо русского разведчика, который зубами отрывает куски кровавого мяса, улыбаясь мне, оскалом скелета. Густая кровь стекает по его подбородку, и он смеется мне в лицо.

Сколько продолжалось мое противоборство с этой душевной болью, я не знал. Я пришел в себя лишь тогда, когда чья—то теплая и нежная рука коснулась моего лица. Я открыл глаза и увидел мою постаревшую мать. Она гладила меня по голове и плакала, не веря в чудо моего возвращения. Её седые волосы торчали из– под платка, который я подарил ей еще в годы, моего отпуска. Окончательно придя в себя, я вдохнул полной грудью воздух родного дома и, улыбнувшись, сказал:

– Я вернулся…

– Кристиан, мальчик мой, – сказала мать, и, обняв меня, стала целовать, прижимая меня к своей груди.

Я же лежал неподвижно и смотрел, смотрел в потолок, стараясь, словно накидкой зачехлить свою воспаленную память. Мне больше не хотелось возвращаться в прошлое, и я старался всеми силами вычеркнуть его из воспаленного сознания.

– Привет Кристиан, – сказала Габриела и, склонившись ко мне, поцеловала в губы, – с возвращением тебя…

– Что было со мной?

– Доктор сказал, что у тебя шок в виду нервного истощения.

– Молока хочу – теплого молока с медом! – сказал я, вспоминая, Полину. В минуты слабости она угощала меня сладким молоком.

– Я сейчас, сказала мама и, поцеловав меня, ушла.

Габи присела рядом со мной на кровать и сказала:

– Я ждала тебя Кристиан. У меня никого не было.

Габриела взяла мою руку и прижала к своей груди.

– Я, дождалась тебя. Я верила в то что ты жив —верила и чувствовала. Теперь мы будем вместе с тобой.

Я был слаб и не понимал, что происходит со мной. Было такое ощущение, что я очнулся после какого—то кошмарного летаргического сна и все, что всплывало в моей памяти, было ничем иным, как сон. В те минуты мне казалось, что все, что я пережил, все, что видел своими глазами, было просто не со мной. Мой организм, как бы очищал мое сознание от тех дьявольских картин, которые раз и навсегда могли перевести меня в тот мир, выхода из которого никогда не было

Тело было разбито. Несколько дней подряд я спал, просыпаясь лишь для того, чтобы выпить молока. В один из дней легкое прикосновение, разбудило меня. Открыв глаза, я увидел того белобрысого мальчугана, который играл с собакой. Он стоял рядом и держал меня за руку.

– Здравствуй, папа!

Эти слова настолько тронули меня, что я впервые за эти дни, даже привстал. Да это был тот мальчуган, который бегал по лужайке, играя с собакой. Да, это бесспорно бы мой сын, его глаза, его светлые волосы, напоминали мне самого себя, в то далекое довоенное время.

– Как звать тебя? – спросил я, глядя на сына.

– Питер! – ответил он, и на мои глаза вновь навернулись крупные слезы.

– Здравствуй, Питер! – сказал я и нежно взял его за руку.

Он смотрел на меня своими детскими доверчивыми глазами, и от этого чистого взгляда мне было необычайно хорошо. Надо мной опять появилось лицо матери и Габриелы, которые так же, как и Питер радовались моему возвращению. Всеобщее ликование по поводу моего выздоровления разделил даже пес Аксиль, который, виляя хвостиком, прыгал возле моей кровати и теплым и влажным языком лизал мне руку.

– Всё! – подумал тогда я. – Я, наконец– то, вернулся с этой проклятой войны!

Первые годы моей мирной жизни были для меня борьбой за выживание. Габи стала моей женой, но память о Полины, ни на один день не покидала меня. Я, глядя на Питера, старался представить себе и Матвея, который точно так же, как и Питер нуждался в отцовском внимании.

Все мои старания найти Полину через Красный крест ни к чему не приводили. Советские власти наложили огромную печать секретности на отношениях немецких солдат с мирным населением. Какие цели преследовали эти запреты, я не знаю. Как не знаю и то, что мы, придя в Россию, не только воевали. Мы искренне мечтали не о мировом господстве, а о простой человеческой любви. Не все из нас, пройдя сквозь эти тернии, сохранили верность своему безумному фюреру. Были и те, кто видел в этой войне скорее избавление от коричневой чумы, которая заразила всю нашу Родину и весь немецкий народ.