Текст книги "Возлюби врага своего"

Сдвинув вместе две кровати, мы получили настоящее брачное ложе, на котором и провели эту удивительную, наполненную любовной страстью ночь. Нам с Полиной повезло. Матвей, наевшись материнского молока, спал, почти до самого утра не просыпаясь. Возможно, он тогда чувствовал, что время нашего свидания подходит к концу и уже совсем скоро суровая реальность судьбы понесет нас в разные стороны по рельсам жизни.

В ту минуту мы остро чувствовали, что нам грядет расставание. Ни я, ни Полина еще не знали, что ждет нас впереди, и будем ли мы вместе. Мы были молоды, и мне казалось, что нам подвластны все испытания, которые преподносит нам жизнь.

Ночь, проведенная вместе, стала для нас одной из самых счастливых ночей за все время наших отношений.

Утром караульный принес нам хлеб, масло и чай. Я отдал Полине свою порцию.

Ей было нужнее. Матвей должен был расти здоровым, чтобы выжить в этом суровом и беспощадном мире. Пока Полина ела хлеб с маслом, я ходил по камере и носил на руках сына, наслаждаясь радостью отцовства. Он выглядывал из своего кокона и, улыбаясь, что—то лопотал мне на своем детском языке. Никогда в жизни, мне больше не придется ощутить подобных счастливых минут, которые обрушились на меня в этой холодной, но прекрасной стране. Время свидания подошло к концу. За железной дверью послышались шаги. Двери открылись, и на пороге появился русский солдат.

– Полина Ерохина, с вещами на выход, – сказал он.

В последний раз Полина, бросилась, мне на шею, и крепко обняв, стала целовать меня, как целует жена своего мужа, перед тем как навсегда расстаться. Я тоже заплакал. Слезы катились по моим щекам, и я не знал, что мне в таком случае делать. Я как будто остолбенел.

– Кристиан, Кристиан, милый мой, я тебя люблю! Чтобы не случилось, помни, я люблю тебя и постараюсь найти. Я буду ждать…

Караульный окрикнул Полину, строго на неё посмотрев. Он взял девушку за рукав пальто, и аккуратно вывел её из камеры. Полина уходила, держа Матвея на руках. Около двери она обернулась, и улыбнулась мне абсолютно счастливой улыбкой. Как ни странно, но её глаза были сухие. Такое состояние бывает тогда, когда внутри тебя уже нет ни обиды, ни желания жить. Нет ни чего – кроме разлуки или смерти. Такие глаза я видел, у русских солдат, всего за несколько минут до того как они прощались с жизнью. Её гордый и не покоренный взгляд вызывал страх. Страх у тех, кто видел, этот последний взгляд. Эти глаза отражали всю сущность славянской души.

Её взгляд, словно винтовочная пуля, пронзила мое сердце. Оно заныло, с жуткой нечеловеческой силой, и я был в тот миг морально повержен. Мне ничего не оставалось делать, как рыдать и выть от утраты. Было такое ощущение, что из меня живьем крюками выдирали жилы. Я просто не находил себе места. Мне было больно. Я катался по полу, стараясь успокоить невыносимую сердечную боль, но страх за судьбу Полины не отпускал меня.

Продолжалось это до тех пор, пока я не истратив душевные силы, уткнулся лицом в подушку. Я был уверен, что больше никогда не увижу ни Полину, не своего сына.

Мое одиночество было недолгим. Железная дверь вновь загромыхала, и я увидел, как в камеру вошел Василий Царев. Он подошел ко мне и присел на край кровати. Достав из кармана шинели папиросы, он сказал:

– Ну что «Фриц», попрощался?

– Я тебя не понимаю, – сказал я Цареву, уткнувшись в подушку.

Василий достал папиросы, и, похлопав меня по плечу, сказал:

– Хватит распускать нюни. Курить будешь?

Я оторвался от подушки и в подавленном настроении сел на кровать.

Он поднес мне огонь и я, прикурив, сказал на выдохе:

– Я Василий, не понимаю – за что Полина должна страдать. Она ведь ни в чем не виновата.

– Хватит канючить – твоя Полина, нарушила закон! За это преступление у нас, предусмотрена уголовная ответственность. Ей, между прочим – может грозить до пяти лет ссылки. Она Петерсен, должна была доложить, в органы НКВД, о том, что ты, появился на хуторе. Она скрыла тебя, вместо того чтобы выдать властям.

Мне было непонятно: почему я, солдат вражеской армии не могу нести ответственность.

– А почему, меня не посадят вместо неё, – спросил я Василия.

– Потому что, Петерсен, Советский союз ратифицировал, гаагскую конвенцию о статусе военнопленных. Если ты, дашь, свое согласие на сотрудничество с контрразведкой, то и твоя Полина может получить подобный защитный статус, как «член семьи военнослужащего» – если вам, разрешат пожениться.

В ту минуту, я проклинал всех: проклинал русского майора, проклинал Гитлера и всю его команду. Я ненавидел себя, и ненавидел то, что я немец. Я ненавидел, всех, кто мешал или вредил моему счастью. Я хотел просто жить, иметь семью и не думать не о политике, ни об этой войне.

Глава двадцать восьмая

Контракт со смертью

Я вошел под конвоем в помещение контрразведки с какой—то рабской покорностью. Теперь мне было все равно: расстреляют меня сейчас, или же повесят на городской площади Великих Лук, как повесили полковника Эдуарда фон Засса. Я считал тогда, что моя жизнь, уже оплакана моей матерью и она подошла к концу.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал мне вежливо полковник по– немецки. – Меня звать Анатолий Михайлович Шестаков. Я начальник второго отдела контрразведки СМЕРШ.

Я, сняв шапку, присел на стул. Взглядом какого—то полного безразличия я взглянул на него.

– Закурить желаете, Кристиан Петерсен, – сказал дружелюбно контрразведчик и положил передо мной пачку папирос и коробок спичек.

Я закурил. Глубоко и с каким—то благоговением втянув в себя табачный дым, я на выдохе сказал:

– Чем могу служить, герр полковник?

– Вы, наверное, голодны? – спросил он, лукаво улыбаясь.

– Нас кормили…

Полковник нажал на кнопку. В кабинет вошел дежурный по отряду.

– Дежурный по отряду сержант Сенцов, – сказал он.

– Сенцов, голубчик, принеси пленному чай, хлеб и масло. Пусть пленный позавтракает.

– Есть, – сказал дежурный по отряду. Он щелкнул каблуками, и исчез, за тяжелой дверью кабинета.

Я не успел даже выкурить папиросу, как сержант вернулся. Он, держа в руках поднос с горячим чаем, белым пшеничным хлебом, и двумя «шайбами» масла.

– Завтракайте господин Петерсен, кушайте, – сказал полковник.– У нас будет очень длинный разговор. Вы, же хотите, вернуться домой в Германию?

Вспомнив о Полине, я отставил банку со сгущенкой в сторону и сказал:

– Герр полковник, я прошу вас, эту банку молока передать моей фрау. У нас ребенок, а ему сейчас нужно хорошо питаться, чтобы быть здоровым.

– Не беспокойтесь товарищ Петерсен. Я приказал, и ваша семья уже поставлена на все виды довольствия.

Я удивился такому подходу. Ведь нас приучали к той мысли, что русские – это дикие варвары не способные ни к состраданию, ни к чувствам, а оказалось наоборот.

Пока я пил чай, полковник, закурив папиросу, подошёл к окну. Он молча смотрел на улицу и курил, пуская дым в открытую форточку.

Когда я закончил пить чай, контрразведчик доброжелательно улыбнулся мне, и, подсунув папиросы, сказал.

– Перекусил, теперь можешь закурить! Теперь будем общаться о вашей дальнейшей судьбе, – сказал он, удивительно искренне.

Я закурил.

– Что я должен делать, герр полковник? – спросил я.

– Хочу довести до вашего внимания, следующее: по статусу военнопленного вы, имеете право получать продукты питания по нормам солдатского пайка. В случае если вас, зачислят в штат истребительного отряда, то вместе с продовольственным пайком, вы будете получать и денежное довольствие, которое по аттестату может быть передана вашей семе.

– Да, я знаю. Мне об этом уже говорил майор Милютин.

– Коротко о целях вашего участия в планах контрразведки СМЕРШ: По нашим данным в Новгородской области в лесах орудует хорошо вооруженная банда. Командует этой бандой какой—то немецкий офицер. В её состав входят немецкие солдаты, которые вышли из окружения во время наступления наших войск. Эта банда проводит налеты на деревни и села, которые не попадали в полосу военных действий. Они насилуют женщин, грабят и убивают мирных жителей. Если вы, согласитесь и подпишете договор, то я могу гарантировать вам, достойную жизнь товарищ Петерсен. Ну, а после освобождения Германии от фашизма, мы можем гарантировать вам, и возвращение домой в числе первых.

Времени на раздумье у меня тогда не было. Надо было на что—то решиться. Статус пленного меня вполне устраивал, но статус сотрудника большевистской контрразведки меня пугал.

– Я согласен! – сказал тогда я. – Какова будет моя роль?

– Ваша роль товарищ, Петерсен, влиться в эту банду. С вашим послужным списком вам не трудно будет войти в доверие к главарям. Нам нужно знать их планы и места дислокации. Больше всего нас интересуют не рядовые солдаты, а военные преступники. Полицаи, бывшие эсэсовцы, которые принимали участие в карательных операциях и уголовники, участвовавшие в грабежах и разбоях на оккупированной территории. Пойдете со старшиной Царевым. Вы знакомы и, наверное, можете доверять друг другу. Связь будет осуществляться через связных. Царев уже владеет инструкциями по этому вопросу.

– Меня интересует, что будет с Полиной и моим сыном? – спросил я, возвращаясь в разговоре к своей семье.

– За них можете не переживать товарищ Петерсен, они находятся в полной безопасности. На время операции мы постараемся перевести их в более безопасную зону.

Вот тут– то до меня дошло, что моя Полина и Матвей теперь находятся в заложниках у контрразведки. Любой отказ или срыв операции могут привести к их преследованию и осуждению трибуналом. Я испугался за Матвея, чувствуя сердцем, что ему придется воспитываться в детском доме.

– С завтрашнего дня вы, как полноправный член истребительной команды можете приступать к тренировкам. Вам надо восстановить свою форму. Вам предстоит найти и нейтрализовать банду. Место их базирования постоянно изменяется. Привлекать к их розыску и уничтожению армейские силы мы не можем. Наши войска уже довольно близки к победе и в данный момент готовятся к штурму Германии.

Впервые я был просто ошарашен такой новостью, когда узнал, что русские подошли к самым границам Германии. Капитан Крамер был прав, когда пророчил такую судьбу всей восточной компании Гитлера. Естественно, мне противиться в такой ситуации не имело никакого смысла. Нужно было принимать правила игры, которые мне были предложены. Полковник подсунул мне листы договора, и я, не читая, и на полном доверии подписал этот контракт с одним лишь желанием – закончить эту чертову войну.

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Фронт в тылу

Царев дышал в затылок, он подтолкнул меня по стремянке в «Дуглас», и уже через несколько секунд летчик захлопнул за нами двери. Черт! Черт! Я снова лечу на фронт. Полтора года мирной жизни остались позади, как сон. Это время было самым лучшим в моей жизни. Мне представилась возможность через любовь, познать саму суть человеческого бытия и принять нелегкое решение оказаться на стороне «врага». Я знал, что через несколько месяцев война закончится. В воздухе уже чувствовался запах победы русских. Уже скоро они войдут в Берлин, и покажут всему миру не только силу русского духа, но и какое—то христианское благородство. На идее Гитлера о мировом господстве русские поставят огромный крест. Эта война принесла нам немцам не славу, не богатство, а огромное вселенское горе. То горе, которое ощутит на своей шкуре несколько поколений немцев.

Мы летели молча. Я видел что Василий волнуется, ведь это был его первый прыжок. Радовало одно – мы прыгали днем, и не на штыки взбешенных большевиков, а на поле. Желтый огонек над кабиной пилота заставил мое сердце встрепенуться и еще раз проверить экипировку. Я, проверил грудной обхват, карабины, зацепил фал, и показал Василию на часы. Он повторил все действия за мной, и он кивнул головой в знак согласия и готовности.

Звенящий зуммер и зеленый огонек возвестили о том, что пришла пора. Один из летчиков открыл нам дверь в преисподнюю.

– Давайте парни – пусть вам будет удача, – сказал выпускающий.

Он хлопнул меня по плечу. Ветер, летящий навстречу, снес мое тело под самый хвост самолета, и я увидел, как следом за мной из его черного чрева вывалился Царев.

Хлопок, рывок и я повис над черным пространством осеннего леса. Со дня на день должен был пойти снег и уже четвертая зима примет меня в свое холодное объятие. Оглянувшись, я увидел Василия. Он показал мне большой палец, успокоив, что все идет по плану.

Потрескивание ветвей под ногами стало предупреждением о приближении земли. Сейчас нельзя было расслабляться. Чувствуя трясущимися поджилками, приближение земли, я подогнул ноги. Я был готов принять на себя удар огромного земного шара. Падение смягчил редкий перелесок, который погасил парашюты и смягчил удар о землю. Я завис всего в пятидесяти сантиметрах от земли. Расстегнув замки парашютных лямок, я спрыгнул в желтую осеннюю листву, которая слегка была припрошена снегом. Где– то рядом прохрустел Царев. Он, словно бомба протаранил торчащие ветки, и также как и я, очутился на земле, метрах в пятидесяти от меня. В наступающих сумерках уходящего дня я видел, как он, поднимаясь с земли, перекрестился.

– Ты немец, жив, – прокричал он мне.

– Жив, – ответил я себе под нос.

Времени расслабляться, не было. Стянув с деревьев парашюты, мы спрятали их под вывороченным корнем большой сосны, которую когда—то завалило ветром.

Перед тем как перейти к выполнению задачи, я присел на ствол дерева, лежащий на земле, и закурил.

– Надо идти на Север, – сказал я, визуально ориентируясь.

– Может ты, скажешь, еще, где этот Север, – сказал Василий, доставая компас.

– Север там, он никуда не может деться. Он всегда на одном месте.

Царев положил компас на ствол дерева, и стрелка указала именно то направление, куда я показал рукой.

– А ты, Петерсен, не так уж прост, – сказал старшина.

– У меня позывной «Студент», к тому же я солдат.

– А я «Студент» не солдат, я старшина, – сказал Василий, осматриваясь. Он достал карту и, сориентировав её по компасу, сказал: – Нам туда. Через три километра будет деревня, там перекусим и заночуем.

Еще во время подготовки русское руководство этой операцией аналитически вычислило продвижение бандитской группы. По логике их разбоев и нападений на колхозные кассы, можно было понять, что группа уверенно идет на Север. Западное направление в сторону Германии было полностью перекрыто наступающими войсками и у них не было шансов прорваться. Уход в сторону Прибалтики так же не имел никаких перспектив. Судя по количеству совершенных разбоев и налетов на советские предприятия, банда было многочисленная и хорошо подготовленная. Они были мобильны, и передвигались на лошадях и подводах. В условиях леса это был идеальный транспорт, не оставляющий следов. Было необходимо любыми путями найти бандитов и вывести её на истребительный отряд НКВД.

– Как ты считаешь, «Студент», нам удастся найти банду? – спросил старшина.

– Нет, я не знаю. Все зависит от случая.

– А ты, меня своим не сдашь? Может ты, и сам захочешь уйти за границу.

– Ты Василий, дурак, – сказал я по —немецки. Я не хочу в Германию. У меня есть семья, и я могу остаться здесь.

Василий сложил карту, и, закинув вещевой мешок на плечо, направился в сторону, которую он вычислил при помощи компаса.

– Ты «Студент», на меня не обижайся. Ты же знаешь я не со зла…

– Ты Василий – дурак! Если бы я хотел уйти в Германию, я бы не стал ждать, когда ты придешь за мной. Я бы ушел еще летом сорок третьего года, когда фронт был близко.

В тот момент я засмеялся. Я видел его недоверие ко мне и понял, что я могу изменить договоренностям с полковником. Двигаясь сквозь леса и болота, мы четко шли по следам бандитов на Север. Встреча с бандитами произошла на третий день наших поисков, во время очередного привала. Мы доедали с Василием последнюю банку тушенки.

– Я же тебе говорил Василий, не делиться едой с крестьянами, – сказал я по—немецки.

– А если мы не найдем банду?

– Там были голодные дети, – ответил мне старшина по—немецки, завязывая вещевой мешок. —У нас есть деньги, так что, по пути что– нибудь купим.

Вдруг в это самое время позади нас хрустнула ветка. Я, схватив автомат, взвел затвор и направил его в ту сторону, откуда доносился звук:

– Ты слышал? Там кто—то есть!

– Слышу, —ответил Царев, переводя свое оружие в боевое положение.

Мы держали оружие наготове, всматриваясь в глубину леса. Вдруг из—за елки вышел бородатый человек. На нем был надет камуфлированный анарак «цейтбан», а на голове защитного цвета суконный кепи. По всем признакам это был настоящий немец. По его внешнему виду было видно, что он давно скитается в этих лесах. Я направил на него пистолет—пулемет и по– немецки спросил:

– Ты кто?

– Меня звать Франц Рудольф – оперативная группа «Нарва».

– А я, унтер – офицер Кристиан Петерсен, диверсионно – разведывательная группа «Герра», дивизии «Бранденбург».

– А это, что за «Иван» с тобой? – спросил гренадер, направив на него автомат.

Я держал его под прицелом и был готов в любую секунду опустошить магазин.

– Убери оружие! Этот хиви, он со мной. Это нам нужный человек.

Франц поставил оружие на предохранитель и поздоровавшись присел рядом к костру. Его лицо было каким—то серым и неприглядным. По нему было видно, что он долгое время скитается по лесам.

– У вас парни, есть, что —нибудь поесть, – спросил он, протягивая руки к костру.—У нас с едой полный швах.

– Ты камрад опоздал, мы только что, прикончили, последнюю банку фарша, – ответил я.– Сухари есть – будешь?

Незнакомец протянул руку и я дал ему пару сухарей.

– А табак у вас имеется? У нас табака совсем нет!

– У «Ивана» есть, – сказал я и обратился к Василию, который делал вид, что не понимает нашего разговора.

– Эй, ты, «Иван», у тебя есть закурить? Табак, давай бистро. Сигареты – раухен!

Царев быстро сообразил, и, делая вид покорного слуги, полез в свой вещевой мешок, чтобы достать самосад. Он вытащил газету, и хотел было оторвать от неё полоску, чтобы свернуть самокрутку, но Франц в этот момент меня спросил:

– У вас есть газета – что пишут советы, —спросил он.

Я перевел Василию вопрос. Тот ухмыльнулся, посмотрев на газету, потом на гостя, сказал:

– Скажи ему, что русские уже стоят на границе с Германией. Последний рывок и будет Гитлер капут!

Я перевел слова Василия. У Франца от удивления, глаза вылезли на лоб.

– Это что, правда, – спросил он, принимая от старшины самокрутку.

Я взял газету и, развернув её, нашел рубрику «положение на фронте». Водя пальцем по строчкам, я стал читать её, как учила меня Полина. Франц тем временем, все больше и больше приходил в уныние, пока не заорал, впадая в истерику:

– Черт, Гитлер, нас предал! Нас бросили здесь, чтобы мы все передохли, как собаки. К черту эту войну! К черту эту Россию!

– Я на фронте с самого начала войны, – сказал я Францу.– И я камрад, совсем не паникую. Я иду в Финляндию, а оттуда можно попасть в любую страну мира.

Я говорил ему так, как говорит капеллан на воскресной проповеди, вселяя в душу прихожан надежду и веру в светлое будущее. Франц курил русскую махорку и, открыв рот, слушал меня с желанием верить мне.

– А, фины?

– Что фины, – спросил я, – фины, они наши союзники!

– Ты считаешь….

– Я считаю, что война проиграна, и нам надо поскорее смываться отсюда. Пока русские не повесили нас на своих площадях или не заставили валить тайгу ручными пилами. Целые полки истребителей из СМЕРШ сейчас прочесывают леса прифронтовой полосы. И здесь будут.

– Ты, прав Кристиан – надо драпать из этой дремучей страны хоть в Америку, хоть в Бразилию, хоть в Канаду. Авантюра папы Гитлера, для немцев вышла боком. Мы теперь тысячу лет будем расплачиваться за то, что мы натворили на этой земле.

Василий сидел рядом и ковырялся веточкой в костре. Там стоял котелок с водой, которую он поставил, чтобы сделать чай.

– Иван, давай – делай свой кофе, – сказал я, показывая Францу, что старшина в моем подчинении. Прибился еще полгода назад. Хочет попасть в Бразилию. Им какой—то дурак сказал, что в Рио —де —Жанейро, их ждут с красной ковровой дорожкой и полковым оркестром. Тупой, как баран. Шнапс жрет ведрами. На хрена ему эта Бразилия?

– У нас не лучше: «Иваны» —хиви, сбились в свою стаю и не хотят покидать родных мест. Им тут вольготно. Ходят в деревни по бабам, грабят магазины, почты, жрут шнапс, шпик, а нам достается только то, чем они поделятся. Наших камрадов в три раза больше, чем этих уголовных ублюдков.

– А кто у вас командир? – спросил я.

– А, это полковник Курт Бенеман и лейтенант Отто Лисовски.

– Бенеман? – переспросил я, припоминая майора.

– А, что ты, его, знаешь? – спросил Франц.

– Я знал одного майора Курта Бенемана. Он был командиром девятой роты 183 артиллерийского полка. В сорок третьем, мы вместе с ним прорывали блокаду Великих Лук. После этого я его не видел.

– О, да ты герой! Я слышал, фюрер лично наградил всех, кто вырвался из блокады

Я расстегнул куртку и с гордостью показал Францу «Железный крест».

– Вот смотри, это мне лично фюрер вручил. Собственной рукой. С тех пор я ни разу не снимал.

Царев делал вид, что нас не слышит и не понимает. Мы заранее договорились об этом. Так было проще. Он, зная немецкий язык, мог слышать то, что обычно не говорят в присутствии чужих. Я же в свою очередь прикидывался, что не знаю русского, хотя очень хорошо понимал, и мог вполне сносно говорить.

Василий заварил «кофе» – так он называл смесь жареных желудей, сушеных корней одуванчика и еще каких—то растений, которые придавали напитку далекое напоминание кофе.

Франц пил, обхватив кружку двумя руками. После каждого глотка он ворчал, и плевался во все стороны, опилками которые плавали на поверхности.

– Лучше такой кофе, чем вода из торфяника, – сказал я.

– Когда нет ничего, то и это пойло очень хорошо приживается в голодном брюхе – очень редкое дерьмо, – сказал Франц.—Ну что парни, попили кофейка – пришло время идти на базу, – сказал Франц.

Я поднялся с древесного ствола и накинул на спину вещевой мешок:

– Эй, Иван, давай собирай манатки. Мы уходим.

Старшина кивнул головой и, собрав манатки, молча посмотрел на меня. В его взгляде я прочел вопрос, на который был только один ответ– они.

Франц шел впереди. Он, великолепно ориентируясь на местности, вел нас в самую гущу леса. Там среди болот и лесов располагалась банда.

– Смотри внимательно под ноги, – сказал Франц.

– Заминировано, – спросил я, всматриваясь в осеннюю листву, лежащую на земле.

Франц усмехнулся, и, обернувшись ко мне лицом, сказал:

– Тут камрад, кругом дерьмо! Мы Кристиан, за два месяца обосрали всю эту местность.

– А что сделать туалет некому.

– Какой туалет!? Здесь крысиная нора, в которой спряталось от большевиков почти пятьсот человек. Землянки кое —как построили, а до туалета руки не доходят.

Я видел, что эта банда проживала в этом районе не один день. Количество человеческого дерьма, зашкаливало. Мы вошли в лагерь. По закону войны, вокруг базы были выставлены скрытые кордоны, которые проверяли и фильтровали заплутавших камрадов.

– Кто бы знал, что я солдат Великой Германии стану «партизаном», – пошутил я.

– Большевики научили нас, – ответил Франц.—Тут все оборудовано, как в партизанских отрядах. Кругом обустроены землянки, палатки.

Подойдя вплотную, я заметил, что в лагере горят костры. Возле них укрывшись, плащ– палатками сидели камрады всех мастей: танкисты, летчики, гренадеры, пехота. Все смешалось в этом месте, желая избежать возмездия большевиков. Все мечтали скорее выйти из этой передряги, но еще не знали как. Русские, судя по музыке и пьяным разговорам, находились невдалеке. В их лагере играла гармошка, и они пьяные вовсю горланили свои песни.

– Быдло, – сказал Франц, и плюнул в сторону русских.

– Они у себя дома.

– Я бы перебил их, да командир приказал не трогать. Он еще мечтает, сам свести сними счеты.

Франц провел меня в землянку, вырытую в земле. Из трубы шел дым. Спустившись по лестнице во внутрь, я из—за плеча Франца увидел знакомое изможденное лицо полковника Курта Бенемана.

Он сидел за столом и общался с каким—то человеком, который был одет в цивильное платье.

– Разрешите герр полковник, – сказал Франц.

– Что у вас обер – фельдфебель.

– У нас двое новеньких. Разрешите ввести?

– Кто такие, – спросил полковник.

– Один диверсант из «Герры», а другой шуцман.

– Пусть войдут, – сказал полковник.—Может быть они хорошую весть принесли…

Мы спустились в натопленное помещение. Я вытянулся по стойке смирно и доложил.

– Унтер – офицер Петерсен, группа «Герра» дивизии Бранденбург.

Полковник привстал, и в упор посмотрел на меня. Он разглядывал меня в упор через монокль в надежде вспомнить.

– Мы с вами унтер – офицер, нигде не пересекались, – спросил Бенеман.

– Не могу знать, – ответил я по уставу.

– В каких операциях вы участвовали, – спросил он.

– В операции «Барбаросса», «Восточный вал», и в деблокировании гарнизона 83 дивизии в Великих Луках.

– Ну, ка обер—фельдфебель, осветите мне этого унтер – офицера. Я слышу знакомый голос.

Франц взял со стола керосиновую лампу и поднес к моему лицу. Полковник внимательно осмотрел меня и сказал:

– Я со своей группой тоже прорывался из цитадели. Что—то я вас, унтер – офицер не могу вспомнить.

– Я тогда был на два года моложе – я, подчиненный капитана Крамера.

– Крамера!?

В ту секунду полковника, словно окатили холодной водой.

– Группа «Герра»!? Да! Да! Вы, высаживались на цитадель на парашютах! У вас еще командир такой был бесстрашный служака – капитан Крамер.

– Так точно, – ответил я.

– О, мой Бог! Эти бравые камрады вытащили нас тогда прямо под носом у большевиков. А капитан с вами?

– Никак нет, герр полковник, —сказал я.– С марта 1943 года я с ним не виделся.

– А где вы все это время были? Вы дезертировали?

– Никак нет! В апреле 1943 года я почти погиб при выполнении задания по уничтожению железнодорожного моста через Западную Двину. Очнулся на хуторе в нескольких километрах от места акции. Какой—то русский дед спас меня от смерти. Я долго лечился. Когда я узнал из газеты, что русские собрались штурмовать Кёнигсберг и Германию я решил уходить на Север, чтобы попасть в Финляндию.

– А кто это с тобой, – спросил полковник.

– Какой—то шуцман. Он прибился ко мне по пути. Он говорит, что знает местные леса и может вывести нас из этих болот.

– О– о– о! Нам только не хватало такого «Ивана», – сказал полковник с негодованием.

– В чем дело, герр полковник!? Мне Франц уже поведал о ваших проблемах с русскими, – сказал я.

– Наше дело, унтер – офицер, дерьмо! У нас много раненых и больных. Камрады устали воевать. Они хотят вернуться домой в Германию – они не хотят дохнуть в этих болотах. Вот смотри, что каждый день сбрасывают комиссары на наши головы.

Полковник протянул мне листовку – пропуск. Я прочел листовку и ни чему не удивился.

– Русские унтер – офицер Петерсен, погрязли в обмане и лжи. Они утверждают, что их армия стоит на пороге Германии. Они забыли, как драпали в сорок первом году под натиском танков Гудериана. У нас вообще нет никакой связи с нашими основными силами, нет батарей к радиостанциям. Мы не знаем общей обстановки на фронте.

Я понял в ту минуту, что десятки и даже сотни этих людей, погрязших в новгородских болотах, абсолютно не знают, что русские уже стучатся в двери их дома. Последний бросок, и хваленая немецкая армия на веки перестанет существовать.

– Я знаю, – сказал я, и попросил своего «спутника» Царева, дать мне газету. Расстелив её на столе, я прочитал сводку с фронта месячной давности:

– Герр полковник, тут пишут, что Красная армия сейчас штурмует плацдарм наших войск на восточном берегу Дуная, южнее года Будапешт. Освобожден, город Шольт и уезд Надьката. А еще из Англии в Мурманск прибыли два транспорта, которые доставили десять тысяч граждан и советских военнопленных, которые освободили после изгнания немецкой армии из Франции.

Услышав, что войска союзников громят, группу армий «В» Эрвина Роммеля, полковник Бенеман обхватил голову руками, и медленно присел на нары, приняв новость как трагедию. Его глаза в тот миг уставились в одну точку. Найдя в себе силы, полковник сказал:

– Это камрады, настоящая катастрофа! Русские – они на пороге моего дома. Они будут в грязных сапогах ходить по столетнему дубовому паркету. Они будут насиловать наших жен и матерей. Они будут лежать в наших ваннах и пить наши вина!

Мгновенно испорченное настроение полковника, передалось на всех офицеров штаба. В наполненном табачным дымом помещении блиндажа, воцарилась мертвая тишина.

– Слушать приказ! Командирам рот и взводов объявить общее построение гарнизона. Всех до единого в строй, – сказал полковник.

– А русских, – спросил лейтенант Лисовски.

– Всех! Всех – до последнего, – проорал полковник, и стукнул кулаком по столу.

Офицеры и прочие покинули блиндаж. Я и Царев остались на едине с полковником.

– У вас унтер есть что—нибудь закурить, – спросил он, выжидая, когда гарнизон построится на поляне.

Я достал их внутреннего кармана сигару, которую берег для такого случая и подал её полковнику. Судя по выражению его лица, он оценил мое рвение по службе и даже улыбнулся сквозь проступившие слезы.

– А вы унтер—офицер, хитрец.

– Ни как нет – герр полковник.

– А сигара?

– Это мой неприкосновенный запас. Хранил на самый крайний случай. Пока перебивался русским табаком, – сказал я посмотрел на Царева, который стоял возле выхода.

Бенеман закурил и сказал:

– Настало время решительных действий. Нам пора прорываться…

– Только на Север, герр полковник. В Финляндию! Я думаю, что фины еще не вышли из войны.

Полковник разложил на столе карту и, взяв лупу, стал рассматривать её, намечая карандашом маршрут движения банды.

– Герр полковник, этот Иван, обещал вывести меня в Финляндию. Он знает эти места, – сказал я. – Насколько я понял, он работал экспедитором по поставкам сельхозтехники и продукции.

По плану второго отдела управления контрразведки, нам с Василием был рекомендован маршрут выхода банды. Тихвин – Волхов – Шлисельбург. Севернее Ленинграда, мы должны были пройти мимо северной Пальмиры в сторону Выборга, чтобы там под шумок перейти границу с Финляндией.

– Я не могу поверить в то, что русские так близко подошли к Германии, – сказал полковник! Неужели это действительно конец?

– Господин полковник, Иван хочет что—то вам сказать.

– Переведите, унтер—офицер.

Я позвал Василия к столу, и показал маршрут прочерченный полковником красным карандашом. От места нашего базирования, до Бокситогорска было не более тридцати километров. Можно было заслать разведгруппу, чтобы выявить обстановку в поселке.

– Эй, шуцман, господин полковник хочет слышать твое предложение.