Текст книги "Возлюби врага своего"

Голова была тяжелая. Двое суток на ногах делали меня не боеспособным, необходимо было отдохнуть. Капитан правильно сказал, что этого Казакова нужно было достать с потрохами. Он был неуловим, а значит, каждого нашего офицера ждала смертельная опасность.

Из всей моей группы о существовании Казакова знал я и лейтенант Йорган. Я рассказал ему о наших догадках, которые мы обсуждали с Крамером. Ганс даже как—то просиял, словно лик святого Николауса. Казаков – это была его цель, которая будоражила его душу. Узнав о том, что Казаков жив, он автоматически запускал механизм охотничьего азарта и готовности вести борьбу дальше. Ведь это был вызов. Это была та «перчатка», которую бросили «Иваны» в лицо нашего чемпиона. Йорган радовался, словно мальчишка. По этому поводу он достал из своего офицерского чемодана бутылку отменного французского коньяка и поставил её на стол.

– Парни, вас с удачной охотой! Вот берег на Рождество, но по такому случаю не грех отметить и нашу маленькую победу.

Камрады, вдохновленные удачей, мгновенно подхватили повод и уже через десять минут тосты и здравицы заполнили весь дом.

Глава девятая

Апокалипсис местного значения

Слегка поддав, лейтенант Йорган, решил похвастать перед нами своим уникальным оружием. Он достал из футляра, первоклассный охотничий «Маузер» – с оптическим прицелом и показал нам.

– Как вам парни, мой карабин?

– Что, сожалеешь, что не удалось прогреть стволы, —спросил я.

– Не повело сейчас, повезет завтра. Я думаю камрады, нам еще представится возможность оросить свое оружие кровью жертвы. Мне винтовку делали на заказ в Зуле. Я хотел по охотничьей традиции «оживить» ствол. У нас у охотников существует такое поверие: если освятить оружие кровью первой жертвы, оно начинает приносить удачу и будет бить без промаха. Это ритуал жертвоприношения богу охоты.

– А кто этот бог охоты, – спросил пулеметчик Альфред Винер. – Хотел бы и я своего «пса» освятить, таким образом.

– Бог охоты в римской мифологии – Диана, – сказал Ганс, пряча свою винтовку обратно в футляр.

– Ох, парни, а я бы сейчас вдул этой Диане. Может быть, нам прокатиться в дивизионный бордель?

– Сегодня Альфред, твоей богиней будет рука, – сказал Винер. —Если ты еще в состоянии мастурбировать.

Глаза слипались от усталости. Я не удержался от соблазна и влез на печь. Голова, не успела коснуться подушки, как я уже заснул, отключившись от всех реалий. Мне было наплевать, что я стал добычей русских клопов. Чем только мы не травили этих тварей, но они почему—то плодились с невиданной скоростью. В то время, когда твое тело до предела истощено, когда постоянная усталость преследует тебя, заставляя спать даже на ходу, никакие сны не появляются в твоем сознании. Любая минута, любой свободный час и солдаты, измученные боями, мгновенно засыпали, словно убитые.

Разбудил меня жуткий грохот, исходивший откуда—то из недр земли. Он, словно свалившийся с горы огромный булыжник с невероятной силой ворвался в русскую хату. Рубленый дом подпрыгнул подобно картонной коробке. В разбитые взрывной волной окна, ворвалась горькая гарь тринитротолуола. В одно мгновение из—за дыма ничего не было видно. Он, повис сплошной, непроглядной пеленой. Кто—то в этом хаосе кричал. Кто—то выбивал ногами оконные рамы, чтобы покинуть помещение. Кто—то выпрыгивал в двери. Я, слетел с печи, на пол и, хватая сапоги, выпрыгнул из хаты на улицу, словно щука из воды.

Огромная дымящаяся воронка в пятидесяти метрах зияла своей черной язвой среди белого снега. Боковым зрением я увидел, как мои камрады бегут прочь в направлении занесенного снегом окопа.

Нырнув в узкую щель, я оказался рядом с нашим «подсадным гусем» который сидел на дне окопа. Мне было непонятно, как он освободился из закрытого чулана. Достав пистолет, я направил его на пленного, чтобы тот под шумок бомбардировки не убил меня. Сквозь хлопанье зениток я услышали пронзительный вой русского фронтового бомбардировщика. Он пикировал на нашу базу подобно огромному ястребу, и своим воем наводил на нас животный ужас. В тот миг от тела этого железного монстра отделилась смертоносная черная «капля». С каждой секундой она становилась все ближе и ближе, и вот наступил тот момент, когда её пронзительный свист был уже невыносим.

Я прижался всем телом ко дну окопа. Униженный страхом, я смотрел на предмет, несущий смерть, и не мог даже шевельнуться. В тот миг я неистово шептал какую—то молитву и просил бога отвести от себя эту смерть. А когда ты, понимаешь, что она уже близко твои кишки сжимаются от страха и ужаса с такой силой, что дерьмо, без твоего желания начинает самопроизвольно истекать из твоего тела. Кажется, что этот смертельный снаряд, словно живое существо: он видит тебя. Он летит с одним лишь желанием вогнать тебя в землю и разметать твою сущность на мелкие фрагменты.

Я заворожено смотрел на бомбу. Она неслась в мою сторону, и я не знал, что делать. Земля содрогнулась и стала уходить из—под моих ног, бросая меня в глубокую щель траншеи. Килограммы теплой земли обрушились на мою голову. Пронесло. Первой мыслью был пленный Иван. Я боялся, что пленный завладеет моим пистолетом.

– Живой, – спросил я его.

– Живой, – ответил он, отряхиваясь от земли.

– Черт! Эти русские бомбардировщики….

– Тебя «фриц», ни кто не просил приходить сюда, – сказал Царев. – Сидел бы ты, сейчас дом со своей фрау и пил бы кофе с молоком.

– Шайсе! Я солдат, и делаю то, что приказывает мне мой фюрер, – ответил я.

В этот миг я увидел свои сапоги, которые валялись на дне окопа. Я был бос и даже не почувствовал, что у меня нет обуви.

– Что камрад, страшно тебе, – спросил по – немецки пленный. —Ты, «фриц» даже сапоги не успел надеть.

В ту секунду мне действительно стало страшно. Царев смотрел на меня с тупой славянской ненавистью, и в любую секунду мог вцепиться мне в глотку, чтобы перегрызть её. Но он был неподвижен. В его глазах не было никакой агрессии.

Я отряхнулся от снега и земли, натянул на ноги сапоги, и сказал, слегка приободрившись:

– На войне «Иван» всем страшно! Все хотят жить! Вот и ты, если бы тебе не было страшно, ты бы убил меня и убежал.

– У меня нет оружия, – ответил Царев по—немецки.

– У тебя есть оружие, – сказал я, зная, что у Василия под видом ложки, в сапоге скрывается опасная бритва.

Всё пространство вокруг базы кипело от выстрелов зениток и крупнокалиберных пулеметов. Несмотря на плотный огонь зенитной артиллерии, русский самолет удалился в направлении линии фронта, оставляя за собой тонкую струйку дыма, которая исходила от мотора. Всего несколько тяжелых бомб сброшенных на наш гарнизон, повергли его обитателей в состояние смятения и вселенского хаоса. Отовсюду доносилась отборная брань, перемешанная со стонами раненых и умирающих.

– Ну что «Иван», концерт окончен, – сказал я.—Давай – пошли в дом!

Василий, ничего не сказал. Повинуясь, он вылез из окопа, и как ни в чем небывало подал мне руку. Это меня очень удивило. Когда мы покинули укрытие, перед нами предстала страшная картина. Деревня, которая еще пять минут назад была цела, прекратила свое существование. Охваченные огнем русские хаты горели подобно огромному костру, разнося искры. Тушить их было бесполезно. Обитатели гарнизона были заняты спасением раненых и поиском убитых. Вернувшись в дом, я первым делом надел анарак и привел себя в порядок.

– Ну что командир, будем делать, – спросил меня Альфред Винер.—Ни одного целого окна не осталось. Хате холодно как на улице.

– Все живы, – спросил я, обращаясь к камрадам.—Раненых нет?

– Потерь нет, – ответил Ганс Йорган, осмотрев отделение, собравшееся в доме.

– Так камрады, вещи собрать и сложить все в «черепаху», привести себя в порядок. Меняем дислокацию. Через час возвращаемся на базу в Беляево, – сказал я.

Я вышел на улицу и увидел, что «хомяки», завернув шинели выше колен куда—то бегут.

– Курт, узнай, что там такое случилось, – спросил я Земана.—Куда это тыловики несутся.

Курт подошел к одному из интендантов, который отстал от своих и спросил его.

– Там командир, сарай с пленными….Короче русские, похоронили своих. Где был сборный пункт, теперь одна огромная яма.

Я в нервах открыл ногой дверь в чулан и увидел там Царева, который спокойно лежал матрасе. Достав из кобуры «Вальтер», я направил на него и сказал:

– Выходи!

– Ты Кристиан, решил меня расстрелять, —спросил спокойно Василий, словно ждал этого момента.

– Нет! Не было приказа. Выходи! Посмотри, что сделали ваши сталинские соколы!

Я вывел русского на улицу и приказал залезть в бронетранспортер. Маркус запустил мотор, и мы покатили на окраину села, где располагался сборный пункт. Подъехав поближе, мы увидели ужаснейшую картину: Мороз ужаса пробежал по моей шкуре.

Там где еще десять минут назад стоял длинный бревенчатый сарай, и содержались русские пленные, зияла огромная воронка диаметром не менее десяти метров. Разорванные взрывом бревна были разметаны по огромной площади. Они тлели, испуская белые столбики дыма. Тела пленных были настолько истерзаны силой взрыва, что месиво из мяса, крови, раздробленных костей и внутренностей были разбросаны на расстоянии в не менее ста метров от этой зловещей кроваво черной ямы.

Фактически весь снег в округе был окрашен красным цветом человеческого мяса и крови. Эта жуткая картина гибели стольких человек одновременно поразила даже сознание наших солдат, проклинавших «Иванов» последними словами.

Несмотря на смерть врага, многие новобранцы были в шоке, вывести из которого могла только добрая тройная порция шнапса. Из двухсот человек собранных вместе, не выжил ни один в этом огне ада. Исключением был Василий Царев, которого мы приютили до проведения акции.

– Ну что видишь? Это твой Сталин сделал! Это твои коммунисты…

Царев посмотрел на меня словно на обезумевшего и тихо сказал:

– Это сделал не Сталин – это сделал Гитлер…

– Почему, – спросил я Царева.

– Потому! Если бы вы не напали на мою страну, эти люди все были бы живы. Они ходили бы на работу. Растили бы детей. Строили бы дома. Лечили больных. Им не надо было идти на войну и защищать свою страну от вас.

– Мы пришли освободить вас от большевистского мракобесия, —сказал я чувствуя, что Василий прав.

– Мы вас об этом не просили, —спокойно сказал пленный, и выпрыгнул из бронетранспортера на улицу.

Я вовек не забуду тот миг, когда Василий Царев увидел всю эту картину. Он был в настоящем шоке. Его серое лицо сковал необъяснимый ужас. Было ощущение, что разум покинет его голову. Пленный стоял возле воронки с глазами отречения от самого себя и смотрел в её дьявольскую глубину и что—то шептал себе под нос. Я, наблюдая за русским, увидел, как он нагнулся, и что—то поднял с земли.

– Что это, —спросил я из любопытства.—Покажи!

Василий разжал ладонь, и я увидел на ней серебряную нательную иконку. Василий с какой—то неистовой верой поднес её к губам, и поцеловал, будто это было что—то для него бесценное. Это настолько меня поразило, что я в тот миг вспомнил слова капитана Крамера, который еще год назад сказал: «Напав на Россию, Гитлер уже проиграл эту войну. Теперь дело времени».

Поступок Василия настолько поразил меня, что я еще больше зауважал своего врага, который показывал мне, силу своего несгибаемого духа и веры в чистоту господних помыслов.

– Ну что встали – дел больше нет – расходимся, – проорал гауптштурмфюрер, подъехавший, на место трагедии на офицерском «кюбельвагене». – О, мой бог, большевиков всех разнесло в клочья! Что стоим!? Берем быстро лопаты и все зарываем кишки, – сказал он тыловикам. – Не хватало нам заразы…

Я достал сигарету и подал её Василию. Мне было как—то странно ощущать себя рядом с этим человеком. Я почему—то не чувствовал в нем врага. Я не чувствовал, что он для меня и для моей родины представляет какую—то опасность. Он был иным, и это притягивало меня к этому человеку.

– Курить будешь?

Царев молча взял сигарету и, достав из кармана шинели зажигалку, прикурил.

– Пусть земля им будет пухом, – прошептал он и развернувшись, направился к бронетранспортеру.

В тот злополучный день русской бомбардировки к счастью из моей команды никто не погиб. Условия складывались так, что нам пришлось покинуть этот район, и вернуться на основную базу группы «триста три».

Весть о налете авиации уже опередила нас, и я видел, как наши камрады смотрели на нас глазами полными сочувствия. Русские ежедневно на фанерных этажерках бомбили тыловые части, но их примитивное ночное бомбометание не приносило нашим войскам вреда. Иногда бомбы по большей части падали в лес, вдали от всех военных целей, где нашими парнями устраивались ложные цели с помощью лампочек и фонариков.

Сегодня день был особенный и «Иваны» сыпали на наши головы не просто бомбы – это были пятисоткилограммовые чудовища. Подобная бомбардировка была уже не просто военной неприятностью, это был настоящий кошмар, заставляющий немецкого солдата зарываться даже в промерзшую землю. Любой осколок от такого мощного заряда мог запросто пробить танк, не говоря уже о людях из крови и плоти.

– Ну что Кристиан, хорошо вас пощипали сегодня русские? Даже здесь с полок падали бутылки со шнапсом. Вам было жарко!? – спросил меня Крамер когда я прибыл в штаб группы.—А это еще кого ты приволок? – указывая на Василия.– На хрена он нам? Сидел бы на сборном пункте со своими камрадами.

– Нет больше сборного пункта и большевиков больше нет! Их бомбой разорвало на мелкие части. Кишки по соснам разбросало, словно рождественские гирлянды.

– Что всех сразу? – спросил удивленно Крамер без всякого сожаления.

– Нет – остался один. Вот он уцелел, – доложил я.

В те минуты я понял, что за два года войны совсем очерствел душой ко всем трагическим картинам фронтового пейзажа. Меня почему—то не трогала чужая смерть. Сотни убитых русских, растерзанных волчьими стаями, которые промышляли близ линии фронта, то и дело появлялись из– под снега.

На память почему—то пришел один случай.

Было это зимой сорок второго год. На лыжах мы, выдвигались по тылам большевиков. Вдруг на нашем пути возник образ «Ивана», ничего не боясь, стоял на нашем пути. В сумерках было трудно определить, что он делает здесь вдали от передовой. Он стоял, словно памятник, воткнув штык винтовки в погибшего камрада. Взглянув в бинокль, я увидел, что «Иван» вроде как не собирается никуда уходить.

– Что там командир, – спросил меня Карл.

– Кажется часовой, – ответил я.

– Не может быть. Здесь неделю назад окопались наши гренадеры.

Издали в бинокль я увидел, что это русский. Он стоял – словно живой.

– Будь, что будет.

Вскинув карабин, я выстрелил. Я видел, что моя пуля попала в него, но «Иван» даже не сдвинулся с места. Он даже не пошевелился. Через мгновение, мы палили в него уже всем отделением. «Иван» стоял как вкопанный. Нам тогда казалось, что он отлит из бетона или стали. Пули просто отскакивали от его шинели. Когда мы подползли к нему на расстояние вытянутой руки, то были поражены. Тело «Ивана» промерзло насквозь. Все наши пули попали в цель. Изрешеченный русский, продолжал стоять, опершись на свою винтовку. Русский штык торчал в груди немецкого солдата. И тут до меня дошло – во время рукопашной схватки, пуля, попала ему в голову или сердце и мгновенно убила его. Так и застыл он в гримасе нечеловеческой ненависти к врагу.

Мое сердце на той войне тоже застыло на русском морозе, и превратилось в камень. Я не испытывал ни боли, ни жалости, и это состояние моей души стало для меня спасением от сумасшествия которое массово косило наших солдат

– Герр капитан, зачем нас отозвали?

– Охотиться на Казакова останется лейтенант Йорган – он нам не подчиняется и у него своя задача. Сегодня командир дивизии сообщил, что фюрер озабочен состоянием гарнизона в Великих Луках. Парни крепко попали в окружение третьей и четвертой армии Еременко. Комендант гарнизона оберст—лейтенант фон Засс, обратился к командующему корпуса генералу фон дер Шевалири и молит о помощи. Командир десятой стрелковой бригады выделил для прорыва блокады танковый батальон СС и наше подразделение. Ночью нам приказано высадиться прямо на город, чтобы усилить силы прорыва окружения, в составе живых защитников гарнизона. Операция предстоит опасная. Вашего «подсадного гуся» приказываю вернуть в распределительный лагерь. Пусть им занимаются те, кому это предписано штатным расписанием.

– Лагеря больше нет герр капитан! Его разворотило пятисоткилограммовой бомбой.

– Ах, да, я забыл, – сказал капитан Крамер.

– А может…

– Расстрелять!

В тот момент, когда капитан Крамер сказал эти слова, мое сердце почему—то вдруг ожило. В нем будто что– то сломалось, и я ощутил, что я не умер душой – я жив. Вопреки своему желанию, я сжав зубы, ответил:

– Есть!

Приказ командира для любого немецкого солдата был закон. Не выполнение, грозило строгим наказанием, и это была наша арийская ментальность. В душе чувствовалась странная досада, что мне придется исполнить приказ и расстрелять Царева. Спорить с капитаном я не имел права.

Василий понял все без слов. Он давно смирился с той мыслью, что рано или поздно его убьют.

– Давай пошел вперед, – сказал я, направляя Царева в сторону глубокого рва, который находился в ста метрах от помещения штаба.—Капитан приказал тебя расстрелять.

– Ты Кристиан, выполнишь приказ, —спросил Царев.

– Я немецкий солдат. А немецкий солдат всегда исполняет приказ, даже если это ему не нравится. Разве в Красной армии не так?

– Точно так, – ответил Царев, с ноткой грусти.

Я видел, как его глаза в долю секунды повлажнели, и крупные слезы покатились по серому лицу.

– Давай, давай, – пошли, —говорил ему я а мое сердце не хотело подчиняться приказу моего командира. Я не мог признать, что Царев мой враг.

Шли не спеша, словно он не мог перед смертью надышаться. Я подвел его на край оврага.

– Кристиан, – сказал он мне, – я могу перед смертью попросить у тебя сигарету. Хочется накуриться!

Я достал сигареты и подал их Василию. Он вытащил одну, и хотел было вернуть мне пачку, но я с намеком сказал ему те слова, которые он ждал от меня:

– Оставь себе, тебе еще пригодятся.

Василий улыбнулся и тихо мне сказал:

– Я понял тебя.

Он стоял на краю обрыва, и жадно курил, будто это была его последняя сигарета. Сделав несколько затяжек, он бросил окурок и сказал:

– Давай стреляй – я готов.

Тогда я мог исполнить приказ офицера и убить его, но странное чувство человеческой жалости проявилось в моей душе. Русский был беззащитен и не вызывал в моем сердце никакой ненависти. Напротив – как человек он был мне приятен. Я вспомнил строки из библии, которые звучал в моей голове голосом пастора. Бог, говорил мне – «Возлюби своего врага».

Вычеркнув из своего сердца порывы сентиментальности, я вскинул автомат и выстрелил. Василий вздрогнул, и, изобразив «умирающего», покатился под откос в овраг навстречу своей не легкой солдатской судьбе. Со стороны было видно, что я исполнил приказ, а остальное меня уже не волновало. В те секунды у меня появилось странное предчувствие, что это не последняя наша встреча. Нет– мне самому почему—то захотелось увидеть его живым, чтобы спросить, как сложилась его жизнь, которую мне довелось сохранить ему.

Разрядив оружие я, вернулся к своей группе, которая в стороне ждала меня, наблюдая за происходящей «казнью». По выражению лиц камрадов, по их молчанию, я понял, что они не одобряли моего поступка. «Мы элита армии – мы разведка» – говорили мы, любыми путями оказываясь от карательных функций. «Мы не палачи – мы острие карающего меча».

– Зачем ты, убил русского, нельзя было поступить иначе? Он же был без оружия, – спросил меня Фриц Ланге.

– Это был приказ капитана Крамера – пленного «Ивана» расстрелять, – ответил я, и не ударяясь в обсуждение приказа направился в штаб.

Спустившись в блиндаж, я повесил оружие на гвоздь, и, достав сигарету, закурил, изображая из себя борца с совестью. Крамер с ухмылкой втянул в себя воздух и, улыбаясь, сказал:

– Зачет! Мне кажется, что…

– Даже не вякнул, – ответил я, делая глубокие затяжки, которые как мне казалось, симулировали нервное волнение. – Столько времени и средств было потрачено на этого «гуся». Одного колбасного фарша целый ящик. Ганс не одобрит вашего решения герр капитан.

– Так ты, что его расстрелял, – спросил удивленно Крамер.

– Я немецкий солдат. Я приучен выполнять приказы, —дерзко ответил я.

– Унтер – офицер Петерсен, – услышал я, – вы куда?

– Пойду, отрежу «Ивану» ухо, чтобы вы, герр капитан, удостоверились в исполнении приказа!

– Отставить, – сказал командир.– Ты мне, начинаешь дерзить мальчишка?

– Ни как нет, герр капитан! Я хотел предоставить, вам, доказательства исполнения приказа.

– Ладно! Слушай другой приказ! Нашему фюреру взбрендило в голову сбросить нас прямо на цитадель. Это такая крепость в Великих Луках. Там большевиками заперт наш гарнизон. Соколы Геринга будут ждать нас на аэродроме. Юнкерсы уже прогревают моторы. Ты еще не забыл, как прыгать с парашютом на головы врагов? – спросил командир переводя разговор в другое русло.

– Никак нет, герр капитан – не забыл.

– Тогда дуй в группу! Объявить общий сбор! Выкладка №1

– Так точно, – сказал я, и выскочил на улицу, удовлетворенный исходом последнего разговора.

Судя по немногословности нашего командира, можно было предположить, что он всем внутренним чутьем чувствует, что данная авантюра наших генералов очередной раз является блефом.

Три последних дня без сна выжали меня, словно лимон. Иногда от подобной усталости мне просто хотелось умереть. Я неоднократно был свидетелем, когда многие бойцы просто сами лезли под пули, чтобы ценой жизни избавить уставший организм от этих жутких страданий этой проклятой и грязной войны.

Правда сия чаша меня миновала. Я хоть и жутко устал, но все же сознанием надеялся, что совсем скоро этому кошмару придет конец. За снегом русской лютой зимы обязательно придет полноводная весна, а за ней наступит лето и нас опять отведут в тыл, чтобы отправить в Германию, зализывать раны и отдыхать.

Проснулся я от легкого толчка в спину. Крамер стоял надо мной и держал в руках

алюминиевую кружку с горячим кофе.

– Вставай, студент – уже пора! Пришла команда через час выступать!

– Ты знаешь студент – нас посылают к черту в пасть! По последним донесениям там сейчас жарко. Восьмая танковая дивизия генерала Бранденбергера выступила на прорыв блокады. Но как передают связисты, его танки горят на подступах к городу. Нам приказано для усиления гарнизона, высадиться на парашютах – прямо на крепость. Будем изнутри готовить прорыв окружения. Я думаю, чугунная заслонка от печи, привязанная к жопе нам не должна повредить. Падать нам сегодня придется прямо на русские штыки.