Текст книги "Возлюби врага своего"

Глава пятнадцатая

Жуткая весть

По плану ротации, перед самым наступлением русских, нашу триста третью группу заменили полком «альпийских стрелков», переброшенных из Франции. Нашу потрепанную выходом из окружения группу полка Бранденбург– 800, вывели, в глубокий тыл для отдыха и пополнения личным составом. Таким образом, мы с капитаном Крамером вновь оказались в Витебске. После прибытия в город, нас разместили в одном из уцелевших общежитий, где когда– то до войны проживали русские. Центральное отопление было нарушено. Зато в каждой комнате была своя печь, труба, которой выходила в окно. От этого мы все воняли потом и дымом, а весь город был погружен в дымку, которая висела над Западной Двиной тяжелыми, завораживающими слоями.

У меня вновь появилась возможность, встреть свою первую женщину, которая год назад лишила меня не только девственности, но и покоя. Я чувствовал, что при одном лишь упоминании её имени Анна, мое сердце начинает стучать в бешеном ритме, а мужское естество наливается горячей кровью.

– Ну что студент, решил навестить кабачок, где тебя пригрела русская шлюшка, – спросил Крамер, видя как я, надраиваю ваксой свои сапоги.

– Я почти готов, герр капитан. Только прежде хотелось бы навестить русскую баньку. Наши тела непристойно пахнут и более нуждаются в тщательном мытье, чем в плотских утехах.

– Вот и прекрасно! Нам фюрер дал возможность зализать наши боевые раны, и мы не упустим возможности навестить не только городскую баню, но и фронтовой кабачок.

Нет, наверное, я не был влюблен в неё, но она первая женщина, которая подарила мне радость интимной близости и научила меня тому, о чем я мог только мечтать по ночам, прибывая в юношеских поллюциях.

– Что, студент, не терпится увидеть её? – спросил меня Крамер, видя, как я прихорашиваюсь, приводя в порядок потертый боевыми походами армейский френч.

– Я, герр капитан, хотел бы еще раза два, а то и три, разгрузить свои «пороховые погреба». Я думаю, десяти марок будет достаточно, чтобы вновь коснуться этой восхитительной груди и этих шикарных бедер! Черт побери – она даже по памяти возбуждает меня, и я уже начинаю чувствовать, как хочу её!

– Ладно, ладно студент, я думаю, пару дней фюрер может подождать и простить нам маленькие тыловые шалости!

Крамер начистил до блеска хромовые сапоги, оросил себя первоклассным французским одеколоном, на который он денег никогда не жалел. Почистил свое кожаное пальто, которое он приобрел в Берлине во время последней командировки, и в таком почти парадном виде, предстал передо мной, сияющий безупречной свежестью и аристократическим лоском.

– Ну и как я выгляжу, мой боевой камрад?

– Великолепно! – сказал я, чувствуя легкую ревность. – Вы герр капитан, вполне можете позировать студентам художественной берлинской академии.

Действительно – капитан выглядел, словно с глянцевой обложки журнала «Вермахт», и я чувствовал в нем достойного конкурента в делах амурных. Все мои усилия придать себе подобный бравый вид терпели фиаско. Глядя на себя в зеркало, я был чрезвычайно разочарован: потертая в боях шинель не имела той былой свежести, когда я получал её, поступив на службу. Тяжелые кованые солдатские сапоги дополняли и без того мой жалкий и убогий вид. В эту минуту я понял: я обязательно должен быть офицером, чтобы покорять женские сердца бравой статью и решимостью.

Крамер, глядел на меня с чувством сожаления.

– Ты студент, должен поступить в офицерскую школу. Тогда с тебя получится настоящий германский офицер. Без ему об этом образования дальше унтер – офицера прыгнуть не сможешь.

– Я подумаю. Может, это мне не надо? Хотя время покажет, если останусь жив!

Весенняя грязь да почерневший от солнца и бомбардировок снег придавали нам унылое настроение. В эту минуту город напоминал скорее муравейник, где каждый был занят своими делами и не обращал на нас никакого внимания. Я еще не знал, но буквально через два квартала, все наши приготовления посетить фронтовой кабачок потерпели неудачу. Желание стать бравым офицером, которое возникло совершенно спонтанно, так же внезапно растворится, словно утренний туман.

Добравшись до того места, где мы год назад, так чудесно провели время, нам предстала трагическая картина. «Кабачок» нашей фронтовой мечты, напоминал, некое подобие свалки битого кирпича. Посреди разбитых взрывом стен, зияла, огромная воронка, припорошенная снегом. На куске арматуры, которая торчала из стены, висел покрытый пылью и снегом красный кусок бархатной драпировки. Я видел эти шоры в апартаментах Анны, и от этого на душе стало тоскливо.

– Боже, есть ли ты на свете, почему все это случилось? Почему, на этой войне погибают лучшие и самые достойные люди, – сказал я вслух – Я, что зря готовился к этой минуте?

– Как ты сентиментален, студент! – сказал Крамер. – Не думал, что ты пожалеешь эту шлюшку?

– Мне герр капитан, не жаль врага, который находится с оружием в руках. Но мне всегда было жаль тех, кто погибает случайно и трагически. Анна, не была шлюхой, герр капитан. В моем понимании она была простой женщиной, которую я мог вполне спокойно полюбить и провести с ней незабываемые дни нашей жизни.

Капитан достал портсигар и, закурив, сказал, стараясь меня утешить.

– Не хандри, студент! Может она не погибла!? Может во время воздушной тревоги она спряталась в бомбоубежище? Если хочешь, я поинтересуюсь у жандармов, местной комендатуры. Они ведь знают больше чем мы.

В то время, ввиду близости комендатуры гарнизона по улице прохаживался патруль полевой жандармерии. Капитан Крамер пошел навстречу наряду и, отдав честь спросил:

– Герр обер – фельдфебель! Летом мы имели удовольствие отдохнуть в этом ресторанчике. Он тогда еще был цел – что случилось? Я вижу, что теперь на этом месте только яма.

– Это, герр капитан война! Еще осенью во время бомбардировки города, большевики прямым попаданием развалили к черту этот балаган. Возможно, они метили в комендатуру, которая находилась рядом, ну, а попали сюда.

– А что все погибли? – спросил я, сгорая от нетерпения.

– Да, да, тогда погибли все, кто отдыхал в этом балагане.

– А девушка по имени Анна?

– Там было много девушек, герр унтер– офицер, – ответил полицейский на мой вопрос.– Разве всех упомнишь.

– Она блондинка с короткой стрижкой. Под мальчика. У неё еще бюст такой, – спросил я, показывая на себе параметры.

– А, Анна, – переспросил обер – фельдфебель. – Анна осталась жива. За пару дней до бомбардировки, её арестовало СД. Я вам советую, герр унтер– офицер не наводить про неё справок иначе мне придется доложить по команде. Она была большевистской шпионкой и диверсанткой.

– Не делайте поспешных выводов, обер – фельдфебель, – сказал Крамер, стараясь защитить меня. – У этого камрада, был с ней небольшой романчик, поэтому он хотел, просто хотел развлечься с этой шлюшкой. Это же была его первая женщина.

– Даже так, —спросил обер—фельдфебель, поглядев на меня с улыбкой.– Первая женщина всегда запоминается ярче остальных.

– Мы совсем недавно вышли из окружения. Вы, наверное, господа в курсе гибели гарнизона в Великих Луках? Парень боится, что застудил свою «гаубицу», – сказал, шутя Крамер.

Жандармы засмеялись. Обер – фельдфебель похлопал меня по плечу и, подбадривая, сказал:

– Не переживайте, унтер – офицер, в этом городе еще много таких балаганов с красивыми шлюхами. Так что вашему «шванцу», не суждено будет заржаветь. Желаю приятно провести время!

– Хайль! – сказал Крамер, и мы, отдав честь, распрощались с патрулем.

Капитан снял кожаные перчатки, и вновь достал из серебряного портсигара сигарету.

– Слушай меня студент, если ты не хочешь попасть в лапы СД – лучше помалкивай! Этим мясникам папы Мюллера, абсолютно все равно кого отправлять в лагерь или штрафной батальон.

– Мне, герр капитан, девчонку жалко. Я ведь не знал, что она партизан…

– Ладно! Не ты один навещал её апартаменты. Были люди и поважнее тебя. Порезвимся на родине. А ты забудь её, как эротический сон.

На этом наши поиски фронтового борделя окончились. Уже на следующий день транспортный самолет уносил нас с капитаном в Польшу. Ради подъема боевого духа в Вермахте, фюрер, решил лично наградить тех, кто отличился в боях на восточном фронте. Это была его прихоть и маленький каприз главнокомандующего.

Глава шестнадцатая

«Железный крест»

По прибытии в Растенбург, нас с капитаном Крамером разместили в гостевом доме за внешним периметром ставки. С самого начала войны там находилась ставка главнокомандующего – «Вольфшанце». Согласно, командировочных предписаний – нас поставили на довольствие и даже выдали долгожданное денежное содержание, которое два месяца мы не могли получить на фронте.

Тщедушный фельдфебель с круглыми очками на носу, был придан в распоряжение капитана Крамера в качестве денщика. Он постоянно зевал, и фальшиво суетился, делая видимость, что работает не покладая рук.

Гостевой дом, где располагались кандидаты на награждение, представлял собой двухэтажное здание с черепичной крышей. Внутренняя часть была отделана в лучших немецких традициях «красным» деревом. В центре охраняемого периметра, кроме бункера фюрера, располагалось офицерское казино и столовая. Еженедельной традицией, было награждение, тех, кто отличился в боях. Этот ритуал, который проводил фюрер, предавал всему личному составу Вермахта высокий боевой дух и страсть к победе над врагами Рейха. Кроме нас в гостевом доме поселили чуть более двух десятков офицеров и простых солдат, которые, как и мы, отличились на Восточном фронте.

Куратором наградной команды был гаубштурмфюрер СС «Адольф Гитлер» Герхад фон Кноль. Его холеная физиономия ярого наци подчеркивала не просто идейного соратника и служаку, но и человека всеми фибрами души приближенного к «императору».

Черный мундир СС, добротное кожаное пальто, шитое на заказ, сидели на нем, как на дорогом манекене. В его служебные обязанности, входила подготовка гостей, которые прибывали из войск на встречу с Гитлером. Большое значение Кноль уделял их внешнему виду. Адольф Гитлер обожал эту церемонию и не допускал никаких изменений протокола.

Холодные, колючие глаза гауптштурмфюрера пронизывали насквозь каждого, кто с ними сталкивался хоть раз. За день до приема в зале церемоний, ординарец привез мне новый парадный мундир, в обмен моего фронтового френча. Уже к вечеру того же дня, мы были готовы получить свои награды. А еще нас ждал десятидневный отпуск по награждению, который капитан Крамер планировал провести на лыжном курорте Обергоф невдалеке от Ордруфа.

– Волнуешься студент, – сказал с ухмылкой Крамер. – Непривычно получать награду из рук фюрера?

– Естественно герр капитан – волнуюсь! Не каждый же день фюрер награждает меня «Железным крестом». Впервые в жизни судьба предоставила мне шанс, увидеть Адольфа Гитлера на длину вытянутой руки.

– О, плохом – даже не думай! В этом есть и положительные моменты. Твой фронтовой френч будет подвержен тщательной чистке и дезинфекции. Его постирают, погладят и даже заштопают, – сказал ехидно Крамер.

Мой командир был неисправимым солдафоном. Прямо в обуви он завалился на кровать и, закурив сигару, стал с каким– то изяществом выпускать дым кольцами. Мне казалось, что ему в тот момент было наплевать на награду. Он прибывал какой—то нирване. Его больше заботил не «Железный крест», а отпуск, который был положен за наши заслуги перед Германией и те триста марок, которые должны были стать материальным поощрением его героического поступка.

– А я бы оставил себе этот новенький китель. Очень хочется показаться в нем Габриеле.

– А я бы… Я бы сейчас закрылся в отеле «Обер Швайхерхутт» и целую неделю пил бы шнапс до поросячьего визга. Мне Кристиан, так осточертела эта война, что мне хочется проблеваться с балкона на эти сальные физиономии наших чертовых аристократов.

Я взглянул на Крамера, и многозначительно перевел взгляд на верхний угол комнаты, где как мне казалось, могли стоять подслушивающие устройства службы безопасности. Крамер равнодушно посмотрел на меня, и молча махнул рукой, делая вид, что ему плевать на хозяйство Генриха Мюллера.

– Не бери в голову! Этим парням из СД сейчас не до нас. Наши генералы – это предмет их интереса за провал под Сталинградом.

– Я герр капитан далек от политики. Я хочу получить награду и быстренько, поехать домой. Мечтаю увидеть маму и обязательно «вдуть» Габриеле. За два года она, должна была из куколки превратиться в настоящую и прекрасную бабочку, мечтающую о большой и светлой любви.

– Черт – мне бы твои проблемы Петерсен! В Германии, у меня ничего нет: ни семьи, ни дома, ни земельных наделов с виноградниками. Все мое имущество осталось в Поволжье, и теперь оно принадлежит советам и геносе Сталину. Черт, бы побрал эту страну! Мне в отличие от тебя Кристиан, спешить некуда. У меня нет дома.

Ночь пролетела очень быстро. В Растенбурге не было никакой войны, и этот фактор повлиял на мой сон. Не было ни криков раненых, ни рева танковых моторов, не было ни грохота орудий, ни воя мин – здесь была первозданная тишина, которая располагала к душевному соитию с природой. Здесь стояла гробовая тишина.

После утреннего кофе в офицерской столовой появился и наш куратор. Он ворвался в номер, и прямо с порога завопил:

– Хайль! Так, господа офицеры, через час состоится церемония. Фюрер изменил планы награждения. Давайте, пошевеливайтесь! Адольф Гитлер, человек пунктуальный и не любит опозданий – у него расписана каждая минута!

Наши сборы были не долгими. Через несколько минут мы, сияя до блеска начищенными ботинками, стояли во дворе гостиного дома в ожидании автобуса.

– Ты хотел, что– то увидеть студент, – спросил меня капитан. – Не стоит таращить глаза, в этом пейзаже нет ничего интересного. Кругом сплошной лес и холодная твердь немецкого железобетона.

Проехав первый пост охраняемого периметра, автобус въехал на территорию ставки. Серые бетонные здания похожие больше на ДОТы чем на цивильные строения были раскиданы на большой площади и напоминали заводские корпуса. Два мотоциклиста охраны СС сопровождали нас до тех пор, пока автобус не въехал на паркплац.

– Так господа офицеры, – сказал гауптштурмфюрер, – Проходим в конференц зал. Фюрер будет через несколько минут.

В те минуты я почувствовал себя довольно неуютно среди такого количества высших офицеров, я был всего лишь унтер– офицер, и мое звание не давало мне возможности чувствовать себя комфортно.

– Кристиан, – сказал мне капитан Крамер, – расслабься! Не будь огородным пугалом посреди этих достопочтимых людей.

– Я чувствую себя, не в своей тарелке. Здесь столько генералов, что невольно хочется стоять по стойке смирно.

– Ты, солдат! Ты приглашенный гость, поэтому старался держаться естественно.

– Внимание фюрер, – прокричал чей– то голос, и присутствующие обернулись в сторону дверей.

Двухстворчатые дубовые двери открылись. Держа скрещенные руки ниже пояса, в зал вошел Адольф Гитлер.

– Хайль Гилер, – вновь прокричал церемониймейстер, и все гости главы великой Германии вытянулись по стойке смирно, приветствуя вождя, дружным и громким ответом. Фюрер махнул рукой, и, не громко сказал:

– Поберегите голос камрады, он вам еще понадобится отдавать приказы своим солдатам.

Гитлер собственной персоной подходил к каждому офицеру и жал награждаемому руку. Адъютант зачитывал, за какие подвиги присуждается награда, и фюрер брал её с подноса и ждал когда, личный кинооператор наведет камеру на него. Тот стрекотал аппаратом, стараясь запечатлеть для хроники лица тех, кто сегодня вершил историю. Награжденный щелкал каблуками сапог и, произносил заветные для каждого солдата слова.

– Отдам жизнь за фюрера, народ и отечество!

Вся эта церемония выглядела довольно торжественно, оставляя в памяти неизгладимое впечатление. Вскоре очередь дошла до капитана Крамера, который вытянувшись в струнку, четко отрапортовал:

– Капитан Крамер, командир диверсионной роты —«Герра» дивизии Бранденбург– 800.– четко сказал он, боясь даже шелохнуться.

Рядом стоящий офицер зачитал наградной лист, в котором говорилось о том подвиге, за который предстояло получить награду моему командиру.

– Вас, капитан Крамер, следовало было расстрелять! – улыбаясь, сказал Гитлер. – Вы нарушили мой приказ и помогли вывести войска из осажденного города. Мне известно, какого героизма вам это вам стоило. Это похвально, мой офицер, это похвально! Вермахту бы больше таких отчаянных офицеров и мы бы не потеряли ни Сталинград, ни Великие Луки!

Фюрер надел на шею «рыцарский крест» на ленточке и пожал Крамеру руку. В тот момент я увидел, как на лбу моего командира проступила легкая испарина. По всей вероятности, он уже представил, что фюрер вместо награды повесит на его шею крепкую веревку. Он вытянулся в струнку и, сказал:

– Отдам жизнь за фюрера, народ и отечество!

Следующим на очереди был я, ноги мои сделались ватными, как после разрыва русского снаряда. Адольфа Гитлера так близко от себя я никогда не видел. Я даже почувствовал его дыхание, запах дорогого мыла и даже тепло от его лица. Он холодным и колючим взглядом заглянул мне в глаза, и неожиданно спросил:

– Как звать тебя, мой герой!?

Я, слегка робея, вытянулся и выдал на одном дыхании:

– Унтер– офицер Кристиан Петерсен, диверсионное подразделение «Герра» дивизии «Бранденбург– 800», – сказал я без запинки.

Офицер, который стоял по правую руку фюрера, взял наградной лист и зачитал всю мою подноготную.

– Унтер – офицер Кристиан Петерсен, на Восточном фронте с первых месяцев войны. Участвовал в освобождении гарнизона Великие Луки. В рукопашном бою убил около десяти большевиков. Был ранен! Награжден: почетным знаком «За рукопашный бой», медалью «За зимнюю кампанию». Представлен, к «Железному кресту» второй степени!

Я не ожидал, но Гитлер, улыбнулся мне. По– отцовски он потрепал меня по плечу.

– Сколько вам лет унтер– офицер!?

Еще более я выпятил свою грудь и на одном дыхании ответил:

– Двадцать, мой фюрер!

Гитлер обернулся к генералам, и уставшим голосом сказал:

– Вот, господа генералы, на таких доблестных солдатах, держится наша Германия! Я больше чем уверен: если бы у Паулюса были такие солдаты, мы никогда бы не проиграли большевикам ни одного сражения. Вот, вот! Вот мои верные и достойные сыны третьего Рейха! – сказал Гитлер.

Он взял с подноса «Железный крест» и приколол его к моей груди.

– Отчизна будет помнить тебя, мальчик! – сказал фюрер, и пожал руку.

Я вытянулся в струнку и, щелкнув каблуками, сказал:

– Отдам жизнь за фюрера, народ и отечество!

После награждения я от волнения, словно провалился в какой– то подвал. Я уже ничего не слышал. «Железный крест», приятной тяжестью оттягивал новый мундир. А я, стоя в церемониальном зале, представлял, с какой гордостью встретит меня мать и мои боевые камрады, которые остались там в России.

По окончании ритуала фюрер произнес заученную речь, после чего удалился в окружении генеральской свиты.

Глава семнадцатая

Дом

После моего награждения в ставке фюрера, свидание с матерью было недолгим. Таких дней в моей жизни больше никогда не будет. После двухлетней разлуки это было, что – то совсем неописуемое. Возможно, поэтому моя память и хранит эти минуты, как хранит холодный подвал вино элитных сортов.

Приятно было осознавать, что к полученной из рук Гитлера награде еще полагалась небольшая денежная премия. Я приплюсовал эти деньги к фронтовым сбережениям, которые мне полагались по штату, получил приличную сумму, которая и должна была стать вкладом в мою послевоенную жизнь.

Как я и предполагал, парадную униформу после награждения, которую выдали мне для торжественного случая, пришлось вернуть назад и мне не довелось пощеголять в новенькой форме, очаровывая юных фроляйн блеском наград.

Тюрингия встретила меня густым утренним туманом. Он лежал в низинах невысоких Тюрингенских гор, молочным покрывалом. Невысокие холмы, покрытые лиственной растительностью, переходили в Тюрингенские сланцевые горы. Хрустально чистые реки, стекающие с гор, стали приютом для речной форели, которая косяками стояла на каменистых быстринах, завораживая редких рыбаков своей игрой. Мое сердце в предчувствии родного воздуха, билось в груди с удвоенной силой. Радость встречи с матерью и соседской девчонкой Габриелой, которой я мечтал «вдуть», вызывало в моей душе удивительные приятный трепет. Я смотрел в окно, и от волнения курил одну сигарету за другой. Мне не терпелось оказаться быстрее дома. Хотелось ощутить тепло материнских рук и стен родного дома, где прошло мое детство и юность.

Краем глаза я видел, как капитан Крамер с завистью смотрел на меня и улыбался, видя, как меня разрывает душевное волнение.

– Тебе студент, везет как утопленнику! Еще мгновение, и ты уже будешь дома, рассказывать мамочке Кристине о своих подвигах на Восточном фронте. В отличие от тебя, мне своего дома, больше никогда не видеть, – сказал он и, уставившись, в окно, погрузился в свои мысли.

– Примите мое сочувствие герр капитан! Если мы победим, то вы обязательно вернетесь к себе домой, и все у вас будет хорошо. Я в это верю!

– Если мы победим – если мы победим…

– Ну да – я что —то не то сказал?

Он посмотрел на меня с чувством внутреннего разочарования:

– Не верь иллюзиям Кристиан! Мы немцы никогда не сможем победить русских! Эта страна за всю историю существования на это планете не проиграла ни одной войны. Фюрер на этот раз серьезно облажался, решив, что русские при виде танков Гудериана упадут на спинку и раздвинут свои ножки. Русские сдержали удар, и теперь нас ждут серьезные неприятности…

В этот миг, когда я услышал эти слова, на душе стало как—то не по себе. В тот миг я представил, что будет, если русские ворвутся в Германию. Мне показалось, что они со смертной яростью воздадут нам за дела и наши преступления. Острая боль пронзила мое сердце и я испытал настоящий страх. Я знал и каким—то внутренним чутьем чувствовал, что капитан Крамер был прав.

Скрип тормозных колодок возвестил о том, что поезд въезжает на территорию вокзала. Несмотря на раннее утро, на платформе было довольно многолюдно. Кто —то ехал на работу в Эрфурт, кто – то дальше в Айзенах, а кто– то как и мы, выходил на своей станции, чтобы раствориться в этом маленьком городке.

Я вышел на платформу следом за командиром, и глубоко вдохнул грудью воздух моей родины. Хотелось подышать настоящим пьянящим воздухом Тюрингии, но кислый запах горелого угля из паровозной трубы испортил все впечатления от пребывания в эйфории.

– Черт, черт, черт! Как же воняют эти паровозы! Надо скорее отсюда сматываться, пока мы герр капитан, не провонялись этим жутким дымом.

– Ну, давай веди! Здесь ты, за главного, – сказал капитан, и, направился следом за мной к выходу

– Боже, я не был здесь уже два года! Это герр капитан, самое красивое место на всей Земле. У нас бесподобные леса! Такие горы! А какие у нас реки! В них водится даже форель.

– Форель это хорошо! Но меня студент, сейчас больше заботят девушки, вино и возможность где– нибудь оттянуться. В твоем захолустье, найдется пара, красивых фроляйн, мечтающих провести время с таким как я красавчиком? Ведь мы студент, всего лишь пыль, на подошвах времени. Так не будем терять его даром!

– С десяток ресторанов имеется. Есть офицерский дом отдыха и даже казино. Тут офицеров обслуживают самые красивые девушки Европы.

– Черт, а тебе повезло родиться в таком чудном местечке, – сказал Крамер, осматриваясь по сторонам.

Мы вышли на привокзальную улицу, на которую я не ступал целых два года. Всё, здесь напоминало мне о моем детстве. Не смотря, что вся Европа была охвачена огнем войны, здесь всё оставалось первозданным и совсем не тронутым.

– Ну что полюбовался? Давай пошли быстрее, – сказал Крамер. – Жуть как хочу выпить кофе…

Окрыленный возвращением домой, я прибавил шаг, и пошел в сторону своего дома, стараясь меньше наблюдать за Крамером. Капитан был взрослым человеком и не нуждался в моей опеке.

– Боже, какое утро! Как хочется кофе! Сейчас тысячи немцев варят его на своих кухнях, – сказал капитан.

– Осталось не так далеко идти. Через десять минут мы герр капитан, сможем утолить жажду, – ответил я, шагая по гранитной брусчатке.

Миновав расстояние по тихим уютным улочкам, мы добрались до моего дома. На полянке перед домом росли пучки подснежников, которые выползли на свет и радовали глаз первой весенней зеленью. В воздухе пахло прелыми листьями и пахло настоящей весной.

Боже, кто никогда не был в разлуке с домом, со своей семьей никогда не поймет той душевной радости, восторга и счастья, которое распирает тебя в минуты встречи с близкими и родными.

Родная улица, где прошло мое детство, встретила меня не ухоженными зарослями плюща и дикого винограда. Он полз по стене нашего дома, оплетая его со всех сторон. Трясущимися от волнения руками я дернул за веревочку, и услышал знакомый звук латунного колокольчика, висевшего над дверями. Прислонив ухо, я услышал шуршание материнских шагов. Замок скрипнул, и в эту секунду на пороге появилась мама. Её передник поверх коричневого платья, как всегда блистал первозданной, белоснежной чистотой. Волосы были повязаны черным шелковым платком. Увидев меня, она, странно скрестив на груди руки, неожиданно вскрикнула:

– Кристиан, ты жив – мальчик мой!

– Жив, – ответил я, и слезы накатили на мои глаза.

Она бросилась, мне на шею, и, крепко обняв, прижала к своей груди. В какой– то миг я почувствовал, как ноги матери подкосились, и она, потеряв устойчивость, стала медленно опускаться.

– Боже, ты жив! Жив! Жив!

Она плакала. Слезы текли по её щекам, а она вытирала их кончиком своего передника и не могла остановиться. В эту минуту она не могла сказать не единого слова. Она плакала.

Очнувшись от неожиданной встречи, мать вытерла слезы фартуком, сказала:

– Что ж мы стоим? Проходите в дом, Кристиан.

– Знакомься мама, это мой бравый командир! Капитан Крамер! Он офицер, и настоящий герой!

Крамер подошел к матери. Как джентльмен он залихватски щелкнул своими каблуками и, взяв мать за ручку, нежно её поцеловал.

– Командир разведывательного отряда «Герра», капитан Питер Крамер!

– Фрау Кристина Петерсен! – представилась мама. – Проходите, герр офицер, располагайтесь, и будьте, как у себя дома.

Теплый воздух родного дома окутал лицо. С утра на кухне мама топила печь, чтобы на целый день приготовить еду.

– Ну, и как тебе живется, – спросил я, обнимая мать за плечи.

– Живу в молитвах по тебе – сынок.

Она поцеловала меня в щеку и, достав из шкафа кофемолку, приготовилась молоть кофе.

– После траура по армии Паулюса для всех немцев времена наступили очень трудные. Раньше было намного лучше. Люди очень изменились. Десятки тысяч похоронок, тысячи инвалидов заполонили всю Германию. Такое ощущение, что над нами всеми нависло облако смерти.

– Не будем мама о грустном – это же война, а не карнавальное шествие.

Я, достав из своего чемодана сверток, и подал матери.– Это тебе подарок. Из России.

– Что это?

– Разверни и посмотри.

Мама развернула упаковку и увидела небывалой красоты русский платок.

Я когда– то выменял его у русской фрау за булку хлеба. Ей нечем было кормить детей, и она готова была расстаться с любыми вещами, лишь бы приобрести немного пропитания.

– Боже, какая красота! Неужели у русских есть, такие красивы вещи, – спросила мама, примеряя подарок.

– Россия красивая страна, – сказал капитан Крамер. – Вам очень идет, фрау Кристина. Вы в этом платке похожи на настоящую русскую барыню.

Мама улыбнулась, и её глаза засверкали искорками женского счастья.

– Да ты, Кристиан, мой мальчик, настоящий герой!

– А вы знаете фрау Кристина, что ваш сын и есть настоящий герой? Еще вчера лично ему фюрер вручил этот «Железный крест», – сказал капитан, указывая на мою грудь!

– Ты сынок, видел нашего фюрера? – удивившись еще больше, спросила мать.

– Как тебя! Он даже меня похлопал по плечу!

– Ой! – спохватилась мать, – я совсем забыла, про кофе.

Достав с полки жестяную банку, она вытащила из неё небольшой холщовый мешочек и, развязав шнурок, высыпала в кофемолку зерна настоящего бразильского кофе.

Она подала мне мельницу, я, как и в детстве, стал крутить ручку, удерживая тяжелый деревянный корпус под мышкой. Кофейные зерна приятно хрустели в жерновах мельницы, превращаясь в ароматный порошок. Чайник, стоящий на чугунной плите, уже кипел. Мама, высыпав в кофеварку кофейный порошок, залила его горячей водой и поставила её на чугунную плиту.

Я следил за каждым её движением и мое сердце наполнялось тоской. Я знал, что пройдет всего несколько дней, и вся эта сказка закончится. Я вместо теплого, отчего дома вновь окажусь на фронте, и буду вспоминать эти минуты с трепетом и ностальгией.

Уже скоро над туркой появится ароматная коричневая шапочка. Мама сняла её с плиты и поставила на деревянную подставку.

– Ну что господа, присаживайтесь к столу, – сказала мама и, поставив н стол три чашечки мейсенского фарфора, налила в них ароматный напиток.

Крамер от ожидания, сглатывал слюну, и не сводил глаз от материнских рук.

Я видел, что он полностью отключился от фронтовых реалий и старался раствориться в суете мирной жизни. Крамер нежно двумя пальцами взял чашечку и поднес к губам, вдыхая аромат напитка.

Вдруг окна дома сотряслись от взрыва. Мы с капитаном Крамером чуть не попадали на пол. Краем глаза я заметил, что мама никак не реагировала на эти взрывы и была полностью спокойна.

– Не бойтесь господа, это не русские и не американцы. Это у нас – на полигоне Тамбах– Дитарц стреляют. Там наш фюрер испытывает новые танки. Мы уже давно привыкли к этому. У нас последнее время в городе появилось много солдат, что скорее всего, свидетельствует о начале нашего наступления. В бывшем кавалерийском полку, тот, что на окраине города, расположился учебный танковый полк. «Адольф Гитлер» вроде называется. Почти каждую ночь на железнодорожные платформы прибывают новые и новые танки, которые испытывают тут рядом на этом военном полигоне.

Вернувшись за стол, я понял, что эта страшная война тоже дошла даже до маленького Ордруфа. На душе, вновь стало тяжело в предчувствии каких– то значимых для Германии перемен.

– Да, студент, из огня да в полымя, как говорят русские! Так хотелось отдохнуть от этой канонады, да видно рано. Я не думал, что в этом тихом городке я снова услышу взрывы артиллерийских снарядов.

– Недавно, Кристиан, у нас в городе произошел вообще страшно вопиющий случай. Ты представляешь, эти русские угнали танк, который наши солдаты должны были подбить на полигоне. Они въехали на нем в ресторан «Zum Löwen» прямо через витрину. Один «Иван» вылез из танка и заставил хозяина ресторана погрузить им большую бочку пива прямо на танк. Офицеры полка, сидевшие в ресторане, настолько напугались, что хотели уже сдаться в плен. Тогда весь город несколько дней жил в страхе. Правда, этот танк потом подбили. Русский вылез из него, когда ребенок перебегал улицу и упал прямо под гусеницы. Вот тогда этого «Ивана» убили. Я до сих пор не могу понять, почему же русский не стал давить немецкого ребенка. Неужели «Иваны» совсем не такие кровожадные, как говорит нам доктор Геббельс!? Ты, Кристиан, расскажи мне о них, ведь ты, наверное, встречался с ними на своем фронте? – сказала мать.