Текст книги "Возлюби врага своего"

– СМЕРШ это– «Spionageabwehr»…

– Правильно СМЕРШ, это контрразведка, —сказал Царев.

В момент нашего разговора в дом вошли еще двое солдат из группы захвата. У одного из них, в руках было три автомата МР—40, которые мы с Полиной неудачно спрятали в коровники и забыли о его существовании. Это было оружие тех карателей, которых мне пришлось убить. Солдат положил автоматы на стол.

– Товарищ старшина, вот в коровнике оружие нашли. Что прикажете с ним делать?

Я усмехнулся и по—немецки сказал:

– Ich habe keine Waffen, – и тут же повторил это по —русски. —У меня нет оружия! Это не мое!

– Вот же сука, – сказал солдат, и хотел было ударить меня в лицо.

– Отставить, – закричал старшина.

Но солдат все же успел стукнуть меня в челюсть. Из глаз рождественским фейерверком брызнули искры и я, провалившись в бездну, упал лицом в пол. Сквозь пелену нокаута, я услышал, как Полина закричала:

– Что же вы, делаете? Вы же советские люди! Зачем вы, его бьете? Это же не его оружие!

– А чье спросил, – старшина Царев. —Чье, это оружие у вас на хуторе? Оно спрятано в вашем доме, в котором уже больше года живет фашистский захватчик?

– Это не его оружие, – повторила Полина. —Я, могу это доказать. Кристиан здесь не причем.

– Ну – ну, доказывай, – сказал старшина Царев. От волнения, он вновь вытащив папиросу и закурил.

Полина достала с русской печи жестяную коробку, которая пылилась там под самым потолком. Это был несгораемый «сейф» её деда Матвея. В нем он хранил свои награды, пожелтевшие письма своей жены, которые он пронес через плен первой мировой войны и рассаду табака. Достав из коробки солдатские книжки, аусвайс «Ost – Hilfswilligen» и три медальона, которые я снял с покойных, девушка с нескрываемым раздражением, бросила их перед Царевым на стол:

– Вот это чье оружие! Мы их трупы закопали за коровником. Их место под навозной кучей.

НКВДешники, сделав удивленные лица, переглянулись.

– Ты, девочка, хочешь сказать, что этот твой «Фриц» завалил двух матерых эсэсовцев и полицая?

– Трех, – сказала Полина.

– Ну—ка Семашко, возьми лопату, и достань мне останки этих жмуриков. Что—то мне хочется глянуть на них. Если это правда, то это совсем другое дело.

– А почему я, – спросил рядовой.

– Это тебе как наказание за рукоприкладство! Руками махать не надо было, – ответил Царев.—Это приказ —тебе надеюсь понятно!?

Я сидел на стуле и глядел в пол, а рядом со мной решалась не только моя судьба, но судьба моей семьи. Хранение огнестрельного оружия в условиях войны, могло стать уголовным преступлением. Меня могли осудить и даже направить в лагерь не как пленного, а как обыкновенного уголовного элемента.

Полина, не скрывая эмоций, стала рассказывать русским, как я раненый и полуживой, попал к ним на хутор. Как несколько месяцев, меня лечил дед, думая, что я раненый красноармеец. Как хотел убить меня вилами, когда узнал, что я немец. А потом пришли они – и стали глумиться над ними не зная, что их есть кому защитить.

Старшина остановил рассказ Полины. Он, достав из планшета бумагу чернильную ручку, и сказал ей:

– Тыдевочка, грамотная? Написать, то, что мне рассказала – сможешь?

– Смогу.

– Вот и прекрасно! Пиши «шапку». «Начальнику торопецкого районного отдела контрразведки «СМЕРШ», майору госбезопасности Милютину. От гражданки Ерохиной Полины Васильевны, проживающей на хуторе Ерохинский, куньинского района. «Заявление». Пиши дальше: Я Ерохина Полина Васильевна, проживающая на хуторе Ерохинский, куньинского района, добровольно и без принуждения, хочу сообщить следующее….:

Старшина Царев расхаживая по комнате стал диктовать ей текст, который девушка записывала за ним красивым каллиграфическим подчерком.

Она написала: как год назад на хутор пришли трое эсэсовцев из разбитого 56 корпуса дивизии вафен СС «Мертвая голова». Как они избили деда Матвея, требуя, от него продуты питания и шнапс. Как они хотели изнасиловать её, и как немецкий дезертир по имени Кристиан Петерсен, отрезал, полицаю голову косой, а остальных убил в рукопашном поединке. Полина записала о том, как я мужественно встал на их защиту, их чести и достоинства и собственными руками уничтожил эсэсовцев. Пока Полина писала «Заявление», в хату вошел солдат.

– Разрешите доложить, товарищ старшина!?

– Давай Семашко, что там у тебя….

– Есть товарищ старшина! Как рассказала эта селянка, там лежат трое. Двое в форме СС, а третий сука, в форме полицая. Голова отсутствует.

– Голова там – рядом, – сказала девушка.—Её Кристиан косой отрезал, когда тот хотел меня изнасиловать.

– Так это выходит правда, – глядя мне в глаза, спросил старшина.

– Ja, wirklich! ответил я, – правда!

– Ну, Петерсен, везучий же ты, сукин сын, – сказал старшина Царев. —Ловко тебе удалось в самый последний момент очки набрать – просто сказка какая—то. Не «фашист», а настоящий «ангел хранитель». Там под Верховьем, зимой сорок третьего, заставил карателей пленным продукты передать. Приказ расстрелять русского сержанта не выполнил. А может ты Петерсен, вовсе и не фашист? Может ты законспирированный немецкий коммунист?

– Нет! Я не коммунист! Я человек…

Было странно – всего лишь каких—то два года назад, старшина Царев был обречен и не смог бы выжить – не вмешайся я в его судьбу. Смерть шла за ним по пятам, и даже если бы я, не забрал его со сборного пункта в качестве «подсадного гуся», он бы погиб, как те двести несчастных русских, в которых попала их же бомба. Теперь он жив. Я искренне был рад этому. Ведь хлебнув горя в плену, Царев, не просто остался жив. Он стал той надежной защитой, от которой зависела теперь не только моя судьба, но и судьба моего сына и моей любимой Полины.

– Ты, «Фриц», хочешь вернуться в свою Германию? – спросил меня Царев.

– Я не «Фриц» – я Кристиан, и я не хочу возвращаться! Мой дом теперь здесь в России.

– Эка тебя хватило брат!!! Извини, Петерсен, но мы это не решаем! У нас есть начальство, есть законы и только суд может решить твою дальнейшую судьбу, – сказал мне старшина Царев.—У нас есть директива наркомата внутренних дел отлавливать подобных дезертиров и придавать их суду военного трибунала. В случае малейшего сопротивления или неповиновения расстреливать. Так что, «Фриц» по закону военного времени мы тебя уже могли расстрелять, но появились новые обстоятельства, о которых ты еще не знаешь.

– Я не «Фриц» – я Кристиан Петерсен, – сказал я, подтверждая свое имя.

– Я знаю, – спокойно ответил Царев.—Разберемся! Группа, слушай мою команду: Трупы прикрыть, пусть с этим разбираются следователи. Оружие в машину. Задержанных в машину. Даю десять минут на сборы, – сказал Царев.

– А как корова?

– Что корова, – переспросил Царев

– Кто за ней будет ухаживать, она же сдохнет, – спросила Полина, вытирая платком нос и слезы.

– За корову ты, не переживай! Сейчас поедем через деревню, я прикажу председателю забрать её в колхозное стадо. Если тебя отпустят, то заберешь её обратно домой.

– А что будет со мной, – спросил я Царева.

– Что будет – что будет, это немец, решит мое начальство! Ты, же еще, не знаешь, наверное, что Красная армия почти стоит на границе с Германией. Со дня на день мы возьмем Варшаву и всё «Фриц» – алес капут! Восточная Пруссия встречает нас с распростертыми руками!

Меня тогда, словно ударило током. Было такое ощущение, что русские разыгрывают меня ради какой—то неизвестной цели.

– Как в Польше, – спросил я удивляясь.

– Как—как? А вот так! Пока ты, тут на хуторе корову за титьки дергал, карателей мочил, да картинки свои рисовал, мы уже давно освободили Чехословакию и идем на Берлин.

– Могу предположить, что примерно через полгода мы закончим эту войну, а ты Петерсен, ту—ту – поедешь на лесоповал в лагерь для военнопленных! Будешь вместе со своими «Фрицами» и «Гансами» восстанавливать наше народное хозяйство. Так что давай – собирай вещички, и полезай в машину.

В глазах Василия и его подчиненных я не видел и не ощутил в отношении себя никакой агрессии. Полина не спеша собрала нужные нам вещи. Взяв на руки сына, она вышла из дома с горьким ощущением, что она в него больше не вернется. Девушка заплакала, и ничего не говоря, направилась к могиле деда в березовую рощицу. Я понял, что она пошла, прощаться с близкими.

– Ты куда пошла, —прокричал ей вслед один из солдат.

– Ефрейтор Евсеев отставить! Никуда она не денется! Пусть девчонка попрощается с родными, —сказал Царев, и закурил.

Я стоял с узлами в руках и смотрел в след Полине, которая брела по полю. На моей душе скребли кошки, а я внутренним чутьем ощущал, что уже совсем скоро судьба разведет нас с ней навсегда. Я еще надеялся, что мне удастся решить эту проблему. Я был наивен и еще не понимал, что русские живут не правилами цивилизации, а какими—то странными и непонятными нам законами природы и теми заповедями, которые делают из них русских.

Глава двадцать седьмая

СМЕРШ

«Студебекер», на котором прикатила «группа захвата», запустив мотор, тронулся, и как бы переминаясь с одной колеи в другую, покатил не спеша по осенней раскисшей дороге. Какая—то внутренняя сила сжала мне сердце, и я впервые за последнее время ощутил страшную тоску по дому и той микроскопической части вселенной, которая стала мне второй родиной. Почти за два года моего проживания на хуторе: эти поля, леса и перелески стали мне родными и близкими как моя Тюрингия. Здесь я нашел не только первоклассную глину для своих работ, но и самую настоящую любовь. Я понимал, что больше никогда не смогу вернуться на это место. Меня ждала неизвестность, которая страшила и одновременно интриговала меня, заставляя сердце стучать с удвоенной силой.

До какого—то момента мы ехали молча. Я не знал, что с нами будет и не хотел своими разговорами расстраивать Полину. Она трепетно прижимала к груди нашего сына, и напоминала своим видом испуганную куропатку, которая прикрывает своих птенцов.

– Старшина, а с зайцем, что будем делать, – спросил один из солдат, нарушив молчание. – Он ведь протухнет. А так, мы его освежуем, да на ужин вечерком с картошечкой – да, под «наркомовские» оприходуем всем отделением. За отлично проведенную операцию!

– Оставь «Фрицу», – сказал Царев. —Ему семью кормить надо!

– Ха, а на кой хрен он ему? Фашист обойдется? Один черт, его сегодня со своим выводком закроют на «губу» до вынесения решения. А там ужин дают.

– А это Евсеев, уже не твое дело. Пленный дичь не для тебя добывал, а для своей семьи. Девушке ребенка надо кормить, для того, чтобы молоко было. Девушка должна хорошо кушать.

Я словно «мокрый воробей» сидел рядом с Полиной, прижавшись к ней, и наблюдал, как эти русские делят между собой мою добычу. Я смотрел на этих таинственных славян, и уже прекрасно понимал, о чем они сейчас спорят.

– Что он хочет, – спросил я Василия, который сидел рядом с нами.

– Хочет твоего зайца забрать, – ответил Царев.

– Пусть забирает! Пусть мой ребенок умрет от голода, – сказал я Цареву по —немецки. —Это же так легко забрать еду у ребенка.

– Что он говорит, товарищ старшина, – спросил солдат, увидев, что мы общаемся.

– Он, говорит ефрейтор, чтобы ты, забрал зайца себе! Тебе же он нужнее! Ты же хочешь пожарить его с картошкой, да оприходовать под «наркомовские». Тебе же плевать на то, что ты, представитель органов НКВД. Чекист, как говорил великий Феликс!

– Да старшина, мне наплевать на него! И на эту немецкую подстилку с их киндером мне тоже плевать, – сказал рядовой. – Им тоже было наплевать на наших жен и детей, когда они пришли на нашу землю! Им тоже было плевать на стариков, на женщин, – завелся солдат, переходя на крик.– Они суки, девятьсот дней наш Ленинград голодом морили, а сами в окопах жрали от пуза сосиски и запивали их шнапсом. На них вся Европа работала, когда мы тут пухли с голода!

Услышав о Ленинграде, Полина встрепенулась и слегка улыбнулась. Она хлопая ресницами подняла глаза на солдата, и тихо, но вполне внятно сказала ему:

– А, я – я родом из Ленинграда….

Солдаты между собой переглянулись. Старшина выслушал упреки со стороны ефрейтора Евсеева и, расстегнув бушлат, достал из кармана военный билет. В нем лежал пожелтевший листок бумаги, сложенный вдвое.

– А знаешь Евсеев, что это, – спросил Царев.

– Откуда мне знать? Я товарищ старшина, по вашим карманам не шарился. Нет у меня такой привычки с детства.

– На, вот – посмотри! Это, Евсеев, карандашный рисунок, – сказал старшина, и протянул солдату клочок бумаги.

Тот взял, и с любопытством стал разглядывать мои наброски, которые я нарисовал еще два года назад.

– Так это же вы, товарищ старшина? Очень похоже!

– Да, это я! Только рисунок этот был сделан у немцев в плену зимой сорок второго года. Как раз за три дня до моего побега из лагеря. Мне тогда единственному из двухсот наших парней удалось выжить.

– А рисовал кто, – спросил солдат, передавая другим бойцам мою работу.

Старшина ухмыльнулся, и, посмотрев на меня, сказал:

– А вот он – этот таинственный художник! Этот рисунок мужики, мне сделал наш подопечный. Правда —Петерсен?

Я молча кивнул головой. Накинув на плечи Полины одеяло, я еще сильнее прижался к ней, стараясь укрыть свое сокровище от солдатских насмешек и такой зябкой осенней прохлады, которая пробирала нас до самых костей. Полина улыбнулась. Прижав к груди сына, она положила мне голову на плечо.

– Вот это дела! Неужели так бывает? – спросил один из любопытных солдат. – Расскажите товарищ старшина – послушать хочется.

Старшина достал папиросу, не торопясь вальяжно закурил, и, сделав глубокую затяжку, начал свой длинный рассказ:

– На войне мужики бывает и не такое. Я думал, что сдохну тогда! Нас «Фрицы» собрали, человек двести, – сказал старшина Царев. Эсэсовцы согнали всех пленных перед отправкой в тыл, в одном из колхозных сараев. Целую неделю есть, практически не давали. Благодаря местным жителям, кое– как сводили концы с концами. А «Фрицы» эти, раз в три дня принесут баланду из капусты и картошки, дадут пайку хлеба из опилок и на этом всё – живи, как хочешь. Им было плевать на нас.

Василий рассказывал своим солдатам, как мы решили его сделать «подсадным гусем». Как кормили целую неделю, чтобы его не качало ветром перед прицелом снайпера. Как я рисовал его портрет, и как потом, русский ПЕ—2 разнес сарай с пленными в щепки, приняв его за склад тылового обеспечения.

– Я понял тогда, что ему отдали приказ меня расстрелять, – говорил Царев, глядя на меня.– Правда, Петерсен? Скажи, тебе ведь приказали расстрелять меня?

Я, стыдясь, отвернулся в сторону. Я не старался вникать в его рассказ, потому что все знал и все пережил раньше него. Внутри себя я ощущал какую—то обиду, которая затаилась в моей груди, напоминая мне о прошлом.

– А что дальше то было, – спросил рядовой Евсеев.– Как вы, товарищ старшина, из плена то сбежали и почему вас, не отправили в штрафбат?

– А дальше? Дальше – этот «Фриц», вывел меня на берег Западной Двины. Там на прощание он угостил меня сигаретой, зарядил автомат и….

– Застрелил, – спросил Евсеев.

– Нет Евсеев! Он выстрелил в воздух, над головой и пошел докладывать, своему фюреру, как он меня убил. Так вот благодаря этому немцу я и остался в живых. А теперь ты, сидишь здесь такой красивый и рассказываешь всем, какие немцы жестокие и бессердечные. А сам—то ты живешь, по каким заповедям ….

Старшина бросил окурок и подвинулся ко мне, словно я был не пленный солдат вражеской армии, а его стародавний друг.

В тот миг что—то произошло с русскими. Было такое ощущение, что на них вылили ушат холодной воды. Евсеев молча вытащил из—под лавки солдатский вещевой мешок, и, достав из него банку тушенки и кусок хлеба, подал Полине.

– Ешь девка, тебе еще мальца поднять надо. А на «Фрица» своего ты, не надейся. Сейчас приедем, так его майор Милютин, сразу в изолятор контрразведки определит. А там дай бог, чтобы его не в Заполярье, а в Красногорский лагерь направили.

Вот так вот порой на фронте резко меняется судьба простого солдата. Сегодня ты, бьешь врага, а завтра уже враг бьет тебя, и ты не можешь представить себе, чем это всё закончится.

Василий долго смеялся, когда я рассказал ему, как по нашему замыслу он должен был стать «подсадным гусем» и сыграть роль немецкого полковника, чтобы выманить на себя снайпера. Ему необычайно повезло. Нас в тот день бросили на деблокирование гарнизона в Великие Луки, а наш знаменитый стрелок Ганс Йорган, оказавшись в одиночестве без поддержки, отказался от подобной групповой охоты. Используя опыт охотника одиночки, ему посчастливилось выследить и убить какого—то снайпера, доставлявшего нам столько неприятностей и хлопот. Каково же было удивление Ганса, когда стрелок, за которым он охотился целый месяц, оказался обычной русской девчонкой. Этот факт настолько поразил нашего чемпиона, что на этой почве он крепко запил и сошел с ума. Его охотничья удача стала не подвигом, а поводом для насмешек солдат целой дивизии. Ганс не мог пережить, что он великолепный стрелок – чемпион Германии, целый месяц охотился за русской девкой. Этот случай настолько перевернул сознание Йоргана, что он вернувшись в Германию, застрелился в своем родовом замке, так и не пережив, ни этого, как он считал «убийства», ни своего морального падения.

Разрезая колесами осеннюю грязь, мы с Полиной под конвоем автоматчиков НКВД ехали в кузове американского «Студебекера» все дальше от нашего дома. Что ждало нас, мы не знали. Солдаты, сидевшие в кузове машины, не обращали никакого внимания, будто я их вообще не интересовал. Не было в их взглядах, ни ненависти, ни желания поставить меня к стенке или повесить на ближайшем суку. Они однозначно ждали, когда окончиться война и их распустят по домам. Царев, словно ангел хранитель взял меня под свое крыло, и на душе стало как—то легко и умиротворенно. Через пару часов путешествия машина въехала в широкие кирпичные ворота, во двор какого– то старинного одноэтажного здания с крепкими решетками на окнах.

Старшина Царев крикнул:

– Отделение – к машине…

Солдаты покинули кузов, и выстроились в шеренгу. Старшина Царев заправился и, подняв руку под козырек, доложил начальнику о прибытии группы.

– Товарищ майор, истребительное отделение прибыло с задания по обезвреживанию и задержанию немецкого дезертира на хуторе Ерохинский. Операция проведена успешно, без применения оружия. Задержан дезертир – унтер—офицер дивизии «Бранденбург —800», и три единицы оружия МП—40 с полным боекомплектом.

– Абвер значит!? Абвер, старшина это уже тянет на поощрение! Так Царев, за службу благодарю! Задержанного в изолятор, рапорт мне на стол, отделению отдых, – сказал майор по военному коротко: —Вольно!

– Отделение вольно, – скомандовал Царев – разойдись.

Бойцы проследовали в казарму, а мы с Полиной так и остались сидеть в кузове машины, наблюдая со стороны, как решается наша судьба. После доклада старшина подошел к машине, и, облокотившись на борт, сказал:

– Так Петерсен, мне приказано проводить тебя на гауптвахту, а твою подружку в санчасть. Её и ребенка там осмотрит доктор, и примет решение.

Я спрыгнул с машины на землю, и, принял из рук Полины нашего младенца.

Царев поддержал девушку и помог ей спуститься с высокого борта «Студебекера».

– Ну что Полина, будь как дома! Бери свое дите, и идем со мной, – сказал Царев. Твоего «Фрица» приказано закрыть на гауптвахту, до решения его дальнейшей судьбы.

Царев подозвал одного из солдат и приказал ему доставить меня в помещение гарнизонной гауптвахты. Забрав узлы с вещами, я поцеловал напоследок Полину и пошел туда, куда солдат с автоматом, повел меня. В подвале старинного здания сложенного из красного кирпича, размещалась гарнизонная гауптвахта. Там содержались не только нарушители воинской дисциплины, но и задержанные за преступления и пленные камрады.

Так, моя судьба попала в руки контрразведки. Я еще тогда не знал, что, несмотря на мое согласие в сотрудничестве, Полину все равно осудят и отправят в ссылку далеко в Сибирь, а сына передадут в один из детских домов, которых в Советском Союзе было огромное количество. Пройдут годы, прежде чем Полина вернется домой и наладит свою жизнь. Вся дальнейшая её судьба теперь зависела не от меня, и даже не от старшины Царева, а от военного трибунала, который должен был решить её судьбу. Сегодня, как мне показалось, я видел нашего сына и её последний раз. Я лежал на нарах гауптвахты, думал не о себе – я думал о Полине, о Матвее. По моей вине, они были обречены на общественное призрение и порицание. Не знаю, но за это время, прожитое на хуторе вместе с русской девчонкой, я настолько её полюбил, что в тот миг мне казалось, что моё сердце разорвется на куски.

В какой—то миг я даже уснул, и совсем не услышал, как часовой открыл двери и разбудил меня, ударом сапога в нары.

– Эй, «Фриц» – подъем! Вставай – тебе к начальнику контрразведки – на допрос.

Я поднялся, накинул на себя ватную куртку и вышел во двор. Там на улице, я увидел Василия, который курил, ожидая меня. Он странно ежился от холода и, пряча окурок в кулак, грел, таким образом, руки.

– Холодно сегодня. Видно скоро будет зима, – сказал он. – Курить будешь, – и протянул мне сигарету. —Тебя начальник отдела вызывает– на допрос.

Я закурил. Сделав несколько затяжек, я затушил окурок, и спрятал его в карман ватника, до лучших времен.

– Ну что – давай двигай вперед.

Подчиняясь Цареву, направился к зданию с высоким крыльцом. Это было районное управление НКВД. Поднявшись по ступеням на второй этаж, Василий открыл двери и доложил:

– Товарищ старший лейтенант, пленный по вашему приказанию доставлен.

– Заводи, – услышал я голос, и вошел в прокуренный кабинет. На окнах с решетками висели тяжелые зеленые портьеры, которые придавали этому помещению гнетущее настроение.

– Присаживайся, – сказал мне офицер указывая на стул.

Судя по знакам различия, это был старший лейтенант. Я присел и замер в ожидании допроса. Офицер молча, сверлил меня своим проницательным взглядом стараясь с первых минут овладеть моими страхами, чтобы владеть безгранично моим духом.

Контрразведчик достал бумагу положил перед собой. Закурил. И после недолгой паузы по—немецки сказал:

– Имя, фамилия?

– Кристиан Петерсен.

– Воинское звание и должность?

– Унтер—офицер. Командир отделения разведывательной роты «Герра», дивизии «Брандербург—800», – ответил я, как по—заученному.

– Воинские награды есть?

– Почетный знак «За рукопашный бой», почетный знак «За ранение», «Железный крест второй степени». Медаль за зимнюю кампанию 1941—1942 года.

– В каких операциях участвовали? – строго спросил старший лейтенант.

– С июня 1941 года я служил на восточном фронте в 257 мотопехотном полку в артиллерии на должности дальномерщика в звании обер– ефрейтор. Зимой 1942 года приказом командира полка бы переведен в развед—эскадрон, на должность картографа в бригаду полковника Ганса Шиммеля. Участвовал в разведывательно – диверсионных рейдах, за что был награжден, и произведен в унтер—офицеры. С лета 1942 года по ноябрь 42 года окончил диверсионную школу «Абвера» «Курфюрст». «Зимой 1943 года участвовал в десантировании на «Цитадель» и прорыве блокады Великолукского гарнизона. За это был награжден фюрером «Железным крестом» второй степени. В марте 43 года принял участие в операции «Восточный вал». Во время проведения акции, был тяжело ранен и долгое время находился в бессознательном состоянии. Очнулся я в лесу в доме русского лесника, который вместе с дочерью. Им удалось выходить меня после ранения.

– Откуда вы, господин унтер—офицер, знакомы со старшиной Царевым?

– Зимой 1942 года на сборном пункте в деревне Верховье, южнее города Велижа я выбрал Василия Царева, в качестве «подсадного гуся». Своими антропометрическими данными и внешностью он был похож на шеффюрера СС Эрих фон Бах—Целевского, на которого ваши снайпера устроили по всей линии фронта яростную охоту. Его организм был крайне истощен. Наша группа в течение нескольких дней откармливала его, чтобы придать ему образ настоящего офицера СС. В один их дней во время русской бомбардировки ваша бомба упала на сборный пункт пленных. Никого в живых тогда не осталось. В виду экстренной смены задачи для нашей группы, мне было приказано Царева расстрелять за ненадобностью. Я не смог выполнить этот приказ командира. Ваш старшина Царев ударил меня в лицо. Он, завладев моим оружием, сбежал, – сказал я следователю.

Я знал, что у старшины могут быть неприятности с контрразведкой. В Красной армии с этим было очень строго, и даже незначительное подозрение, приводило к глубочайшей проверке. Все мои показания старший лейтенант записывал с немецкой педантичностью – аккуратным почерком, выводя каждую букву.

– Это правда унтер – офицер Петерсен, что вы, уничтожили русского полицейского и двух офицеров СС? – неожиданно спросил меня старший лейтенант.

– Да, это правда – я этого не скрываю! Солдат, лишенный идеологии и духа победы, превращается в бандита и мародера. Как сказал начальник штаба генерал Шмидт: «Немецкий солдат мародером быть не может». Поэтому я убил их. Старшина Царев видел, останки и документы. Моя фрау Полина, может тоже подтвердить это.

– Слушай, «Ганс», меня не интересует, где лежат их останки. Может быть, ты убил их потому, что они хотели сдаться в русский плен? Может быть, и старшина Царев продался вам, во время плена!? Может быть, у тебя такое задание?

Я замолчал, опустив голову. Мне не хотелось разговаривать с этим молодым офицером, который по какой—то причине хотел выслужиться таким образом. Он что– то кричал, и даже размахивал пистолетом, но я чувствовал, что у него нет полномочий, меня убивать без приговора военного трибунала.

В какой—то момент допроса в кабинет вошел майор. Старший лейтенант вскочил по стойке смирно. Трясущимися от волнения руками он стал застегивать пуговицы на своем воротнике, стараясь престать перед начальником в образе добросовестного служаки. Майор вальяжно подошел к столу, и, взяв протокол допроса, стал внимательно его изучать. Затем он присел на место дознавателя. Посмотрев мне в глаза, он сказал на чистом немецком языке:

– Говорите Петерсен – «подсадной гусь»…

– Так точно герр майор!

– Вы, господин Петерсен, хороший солдат. У вас впечатляющие заслуги перед вашим фюрером. Вы, наверное, хотите вернуться в Германию, к своей матери и к своей фрау? У вас, наверное, есть девушка, которая вас ждет, – спросил он, довольно спокойным голосом.

– Да, герр майор.

– У вас очень хороший послужной список, солдат. Вы, наверное, пользовались хорошим авторитетом среди своих камрадов? Я хотел бы предложить вам, два пути. Первый: вы подписываете эту бумагу, и вступаете в партию антифашистского движения «За свободную Германию». Вы будете помогать нам, отлавливать дезертиров вермахта и всяких бандитов из числа русских и белорусских полицаев. За это, вы будете получать продовольственный паёк, и даже денежное довольствие, как младший офицер советской армии. Второй вариант: я подписываю вот эту бумагу, и вы едите в лагерь военнопленных далеко на Север. Там вы, будете долго – долго пилить лес, которого у нас очень много. В Германию вы, сможете попасть после того, как наше правительство заключит с правительством Германии соответствующий договор. Только это будет после нашей победы!

Я задумался, представив себе перспективы лесоруба. Каждая из них была сама по себе хороша и гарантировала только одно – смерть. Правда, здесь был выбор. Или иметь возможность умереть достойно с оружием в руках и сытым желудком, или же умереть полуголодной смертью на валке леса с пилой в руках. Выбор был невелик, но в каждом выборе были свои преимущества.

– Я, герр майор, готов выбрать первый вариант! Только у меня есть просьба! Что будет с моей фрау, которая спасла мне жизнь? Я её люблю! Я хочу жениться на ней по вашим законам.

– Время, покажет Кристиан. А пока я могу гарантировать вам только одно. Она будет жива и с вашим сыном ничего не случится. Советская власть позаботится о нем, и мальчик получит достойное образование и воспитание. Я разрешу вам Петерсен, проститься с вашей фрау. Возможно, что когда– нибудь Верховный совет примет закон и вы, сможете жениться на ней, – сказал майор.

Вечером того же дня меня временно перевели в другое помещение. В отличие от солдатских камер, офицерская камера хорошо отапливалась. Здесь были деревянные полы и добротные кровати, с белыми простынями. Кирпичные своды напоминали мне о подвалах Велижа, в которых мы скрывались от артиллерийских обстрелов и бомбардировок. В углу около окна с толстыми коваными решетками стоял стол и три русских стула без спинок. Русские называли их странным словом —табуретка.

Через несколько минут двери громыхнули металлом, и я увидел, как вниз по лестнице спустилась Полина. Её хрупкое тело, облаченное в старое пальто, выглядело очень уставшим. В руках она держала сверток, из которого проглядывалась курносая кнопка Матвея, который спал после сытного ужина.

Полина положила ребенка на кровать и обняла меня, целуя крепко в губы. После страстной встречи она присела на край кровати, и заплакала почти навзрыд, вызывая в моей душе нестерпимую боль. Слезы катились градом по её лицу, и она, всхлипывая, вытирала их кусочком ткани, которая была похожа на носовой платок.

– Меня допрашивали, – сказала Полина. Офицер интересовался, как ты убил, тех немцев.

– Что ты, сказала, – спросил я.

– Сказала, как все было, – ответила Полина. – Офицер обещал, что тебя в лагерь отправлять не будут.

– Я знаю.

На моей душе скребли серые кошки. Ощущать подобные страдания мне было крайне тяжело. Я был не в силах, пережить нашего расставания, ибо мы настолько сильно были привязаны друг к другу, что разорвать этот союз без боли и крови, было не возможно. Я любил её – любил всем сердцем, всей душой и мне в ту минуту было плевать на всё мироустройство и политическую атмосферу. Накинув на плечи Полины солдатское одеяло, я обнял её и присел рядом.

– Полина, они хотят меня призвать на службу, – сказал я девчонке. – Ваш герр майор, обещал платить мне жалование, если я буду помогать ловить дезертиров и бандитов.

Полина улыбнулась. Она, нежно погладила меня по заросшей щетиной щеке и поцеловала.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

В то самый миг я почувствовал, как страсть закипает в моей груди. В животе вспорхнули бабочки и мы, теряя разум, отдались во власть природных инстинктов. Это было настоящее счастье. Наше свидание продолжалось всю ночь. Часовой принес нам два котелка гречневой каши с тушеным заячьим мясом, два больших куска белого хлеба и к чаю два куска масла. Впервые после смерти деда Матвея, нам посчастливилось, так прекрасно поужинать. Мне казалось, что Полина была на вершине блаженства, и теперь она могла полноценно кормить нашего сына. Матвей с каким—то невиданным азартом сосал материнскую грудь и я, наблюдая за ним, был готов умереть от умиления.