Текст книги "Возлюби врага своего"

До столкновения с воинским эшелоном оставались считанные секунды. Я уже видел главный прожектор паровоза, который слепил меня, и из– за этого я не заметил, что перед самым мостом, русские сложили из шпал некое подобие бруствера. Дрезина, постукивая на стыках рельс, все дальше и дальше уносилась на Север. Как мне казалось, воинский эшелон летел в мою сторону, а я словно японский камикадзе, снаряженный тротилом – навстречу этому эшелону.

Я знал, секунды жизни моей были сочтены. В душе не было никакого страха. Я знал, что через мгновение я погибну, а мое имя будет вписана золотыми буквами в пантеоне героев Германии.

Я вспомнил маму, вспомнил Габриелу и верил в то, что Германия и мой фюрер назовут меня настоящим героем. Я еще не знал, что уже через два года мое отечество забудет обо мне и этом подвиге. В те последние секунды я абсолютно не сожалел о прожитом времени. Я верил в незыблемые идеалы фюрера и верил в силу своего арийского духа.

Из мрака ночи вырвались огни прожектора паровоза. Я видел приближение состава и уже в своей руке сжимал шнур, который был привязан к чеке гранаты, примотанной к массе взрывчатки. После того как я дерну за шнур, всего четыре секунды должны были остаться до столкновения с поездом. Всего четыре секунды могли стать для меня спасением, но я все же решился использовать этот шанс. Я шел осознано навстречу смерти.

Когда свет фар паровоза стал невыносим, я дернул за шнур. В сумраке ночи я увидел, как сработал капсюль взрывного устройства. Огонек, вырвавшийся из огнепроводной трубки, возвестил о начале моего конца…

Глава двадцатая

Воскрешение

Первое, что я увидел после своей «смерти», это была соломенная крыша какого– то дряхлого сарая. Я то приходил в себя, то проваливался в небытие, где моя душа продолжала бороться за мою жизнь на этой бренной земле. И вот в один из дней мая душа окончательно одержала победу и окончательно вернулась в мое родное тело. Как я выжил, стало для меня настоящей загадкой. Ведь я же видел, как дрезина на полном ходу во что– то врезалась и в это мгновение, вспышка взрыва потушила мое сознание, как тушит лужа брошенный в неё окурок. Я очнулся. Первое, что я увидел, это был лик «божьей матери», который склонился передо мной. Она протягивала ко мне свои нежные руки и трогала мое сердце.

Её голубые глаза, смотрели на меня с невероятным сочувствием и какой– то человеческой нежностью и безмерной любовью. Я абсолютно не помнил, сколько я пробыл без сознания и где я теперь нахожусь. Все, что всплывало в памяти, это страшная красный огненный шар и чернь смерти, которая закружила меня мерзким и студеным водоворотом. Иногда лицо «матери божьей» всплывало передо мной в минуты возвращения с того света, но каждый раз очнувшись, я вновь и вновь уходил туда, где было темно. Сколько продолжалась борьба моего организма за жизнь, я не помнил. И вот однажды, я окончательно пришел в себя. Я открыл глаза. С той минуты я больше не проваливался в черную яму небытия, а спокойно засыпал и просыпался.

Каждый день «ангел» в образе девушки склонялся надо мной. Она прикладывала к моей ране на груди какие– то компрессы. Одна моя нога была перебинтована, а к ней была привязана странная доска, не дающая мне согнуть её в колене. Когда я окончательно пришел в себя, мне страшно хотелось есть. Мой живот подвело, а чувство голода рвало мои кишки болевыми спазмами. Я хотел сказать ей, что хочу кушать, но мои ослабленные ранением уста произнесли лишь две буквы, которые и спасли мне жизнь.

– Ес.., ес.., – говорил я потрескавшимися губами…

– А, ты хочешь, кушать, – переспросила девушка, улыбаясь.

Она улыбнулась, и тонкая струйка теплого сладковатого молока оросила мои губы. В ту минуту я с жадностью стал глотать молоко, стараясь насытить истощенный организм этой живительной и целебной влагой, которая с каждой минутой возвращала меня к жизни. Я глотал, глотал и глотал то, что подавал мне мой ангел спаситель. Впервые за последнее время, я заснул с блаженной тяжестью в желудке.

Её визиты ко мне были почти систематическими. Ни на минуту она не оставляла меня одного. После того, как я окончательно пришел в себя был страх. Тот животный страх когда умирать второй раз совсем не хочется, а ситуация вынуждает тебя сделать этот шаг. С того момента как я очнулся, я не сказал ей ни одного слова. Да и что я мог сказать по– русски, если за все пребывание на восточном фронте, я кроме как «дафай, матка дафай, яйко, млеко» я ничего не мог выучить, считая, что все русские после нашей победы автоматически будут говорить на немецком языке.

Первое, что я обнаружил, было полное отсутствие униформы. На белые русские кальсоны и такую же рубаху, было накинуто толстое ватное одеяло с пропалинами.

Рваная рана на моей груди постепенно заживала и затягивалась тонкой свежей кожей. Все тело было разбито. Любое движение пронизывала острая боль. Нога жутко болела. Прикрученная к ней доска, фиксировала её, создавая определенную жесткость. Я был удивлен умению местного врачевателя, сращивать поломанные кости.

Когда я смог самостоятельно двигаться, я решил, осмотреться. Я увидел, что нахожусь в старинном бревенчатом сарае. Подо мной лежала огромная охапка душистого сена, покрытая старым ватным одеялом. Два раза в день девушка приносила мне молоко и небольшие кусочки вареного картофеля. Со дня на день, я все больше и больше набирался сил, и уже через несколько дней попробовал самостоятельно подняться. Мне было стыдно оправляться в оцинкованный таз, который приносила мне девчонка. С помощью палки я научился подниматься и даже слегка двигаться по сараю. Я смотрел через щели окружающую местность стараясь понять, где я нахожусь. К моему удивлению, на улице уже было лето. Зеленая трава, листва на деревьях говорили о том, что прошло после моей «смерти» достаточно времени. Сколько я пролежал здесь, я не мог понять, как не мог понять и то, каким образом я оказался в этом сарае вдали от места акции. Я не понимал всего происходящего, потому, что знал точно – я погиб. В один из дней, я набрался храбрости и спросил её:

– Ты кто?

Девчонка не на шутку испугалась. Она даже отскочила от меня, выронив миску с манной кашей. Она хотела убежать, но я улыбнулся и тихо ей сказал:

– Я, есть Кристиан! Я показал на себя пальцем.– Кристиан —понимаешь?

Девушка вернулась ко мне и подала остатки каши и ложку.

– Как зовут тебя? – спросил я, вспоминая русские слова, заученные от капитана Крамера и из справочника солдата.

– Меня – Полина! Полина, – ответила она, и вновь улыбнулась мне чистой ангельской улыбкой.

В тот миг я видел только её улыбку, видел её белые зубы и курносый носик, усыпанный рыжими веснушками. Девушка подала мне кружку свежего молока и, хихикнув – убежала.

Закрыв глаза, я погрузился в какую– то дрему, до тех пор, пока не услышал за стенами сарая странный шум. Я открыл глаза и увидел…

Передо мной стоял здоровый бородатый и волосатый дед, который был похож на взбешенного Карла Макса в ватнике. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что я понял – жить мне осталось ровно минуту. Его косоворотка была расстегнута и обнажала седую грудь, волосы которой торчали клоками в разные стороны. На ногах были надеты русские солдатские сапоги. В руках дед держал острые вилы. По его взгляду я понял – он хочет меня убить.

– Ну что фашист, попался, – с яростью в голосе сказал дед, замахиваясь вилами, чтобы пронзить меня насквозь.

В этот миг в сарай вбежала девушка. Она накинулась на деда и вцепившись в руку укусила его за запястье. Она что—то орала по русски, а дед лишь яростно раздувал ноздри, и отмахивался от неё словно от назойливой мухи.

– Он же раненый и без оружия, – кричала Полина, схватив за вилы.

– Он враг, и я его убью, – вопил старик.

Потом дед, что– то кричал про СМЕРШ и НКВД, и я понял, что мой «отпуск в деревне» подошел к концу. Девушка упала перед ним на колени и заплакала. Я в этот миг я впервые в жизни испытал настоящий страх. Прячась за ватное одеяло, я, опасаясь за свою жизнь, забился в самый дальний угол сарая. Дед плюнул в мою сторону и со всей силы швырнул вилы, словно копье. Они воткнулись прямо над моей головой, а их звук, парализовал мое тело. Я в тот момент испугался так, что чуть не справил от страха нужду прямо в подштанники. Выпустив пар, дед вышел на улицу. Еще несколько минут я слышал, как он орет, используя немецкие бранные слова.

Глава двадцать первая

Выздоровление

С моей поправкой, Полина, стала приходить ко мне чаще. По крайней мере, мне так казалось. Она сидела рядом, улыбалась мне и, заливаясь смехом, когда я старался говорить с ней по– русски. На любое сказанное мной слово по – русски, она старалась следом за мной повторить это по – немецки. Я учил язык по её правилам и повторял за ней слова, складывая из них простые предложения.

В ходе подобного взаимного обучения, я узнал от неё, что Полины исполнилось восемнадцать лет. Узнал, что раньше, они жили на хуторе с братом и дедом. А еще она рассказала мне, что до войны они с братом проживали в Ленинграде. На хутор к деду они приехали за неделю до начала войн. Из– за этого им пришлось остаться здесь, в надежде, переждать трудные времена в дали от военных действий. Пошел третий год, как девушка безвыездно находилась в этих лесах и почти ничего не знала о том, что происходит в захваченных нами городах. Все эти годы они с братом помогали деду, который овдовел в самом начале войны.

Наши войска, миновали эти чащобы, да и русские тоже не старались заглядывать в эти заболоченные места, которые стратегических интересов ни для одной из сторон не представляли.

В один из дней, когда я уже стал свободно выходить на улицу и греться под лучами майского солнца, я спросил девчонку просто так – из праздного любопытства:

– Ты, мне не сказала, куда делся твой брат? Он, что ушел на фронт воевать?

В тот миг на глаза Мари накатились, слезы. Она, ничего не сказав, повела меня за собой. В ста метрах от дома, среди невысоких елей располагалось их семейное кладбище. Одна могила принадлежала её бабушке, а другая брату Виктору. Переведя дыхание, она сказала:

– Брат погиб. Ваш самолет с черными крестами на крыльях, зачем– то стрелял по корове и случайно убил его. Сейчас ему было бы пятнадцать лет.

Тогда я, наверное, впервые и ощутил ту вину, которая лежала на всей нашей вшивой и «доблестной армии». Вся идеология нашего фюрера о величии нации, рассыпалась, как песчаная башня, подхваченная порывом ветра. Впервые в жизни я испытал неимоверный стыд. Мне было настолько стыдно, что я был готов провалиться под землю. Я чувствовал себя изгоем. Мое сознание, разделилось надвое. С одной стороны, я вроде, как был причастен к событиям в России, а с другой стороны, я ненавидел всю эту военную машину Германии, которая несла сплошное горе.

Я ощутил себя, косвенно повинным в смерти её брата, и это стало настоящим ударом по моему сознанию.

Полина стояла и молчала. Она смотрела на поросший полевыми цветами бугорок, которые она выкапывала и пересаживала на могилы родных. Её лицо в от момент словно окаменело.

– Прости меня, – сказал я, и хотел было уже ковылять в сторону дома.

– За что, – тихо переспросила Полина. – За что, я должна прощать тебя? За то, что тебя насильно заставили убивать? За то, что тебя, словно безмолвную скотину погнали на убой?

Я хотел тогда что– то сказать утешительное, но не мог. Я смотрел на девчонку глазами побитой собаки, и мне хотелось в тот миг внезапно умереть. Мало того, что я плохо говорил по– русски, я боялся, что девушка не поймет меня. Я видел, что после серьезного разговора с дедом, она стала ко мне более прохладна, но это меня не обижало. Я ведь был всего лишь вражеский солдат, а не её парнем. Я еще помнил, и любил Габриелу и не имел права открыть свою душу для новых чувств. Здесь я был чужой – чужой не только по духу и вере, но и по национальности. Я был немец.

Глава двадцать вторая

Возрождение

Лето было в самом разгаре. Благодаря заботливым рукам Полины и деда Матвея, я стремительно шел на поправку. Свежий воздух, молоко и деревенское питание возвращали меня в нужную форму, и не за горами был тот день, когда я окончательно смог встать на ноги. В конце июня, дед последний раз осмотрел меня как больного и вынес вердикт. Он отвязал от ноги эту ненавистную доску, которая мешала мне отсюда сбежать.

– Жить камрад, будешь, а вот бегать – уже нет. Отбегался ты – собачье дерьмо, – сказал он по– немецки. – У тебя теперь одна нога короче другой…

– Слушайте дед Матвей, – сказал я, теряя перед ним страх. – За что вы, меня так ненавидите? Что я лично вам сделал?

– Слушай ты, гитлеровский выкормышь, если бы не внучка, я бы убил тебя вилами еще месяц назад и ни чуть не пожалел бы об этом. Слово ей дал – не трону тебя, – сказал он мне по– немецки с таким чувством ненависти, что я понял – что мне давно нужно было уйти.

Дед Полины был прав. Я не мог находиться здесь по нескольким причинам. Я был солдат вражеской армии и за это мои спасители могли быть наказаны по закону военного времени.

– У тебя Кристиан, есть еще один месяц, чтобы набраться сил и убраться к черту в свою Германию.

– Да, да я обязательно уйду, – пообещал ему я, даже не представляя как мне это сделать.

Я не знал, что Полина случайно услышала наш разговор с дедом. Она привыкла ухаживать за мной и чувствовала, что с моим уходом, она и сама потеряет смысл своего здесь пребывания.

Седые волосы и седая борода деда Матвея, придавали его внешности какой– то неповторимый русский шарм. От девчонки я узнал, что дед был местным знахарем. Он много знал о травах, и умел лечить людей, используя разные настойки. Меня дед не возлюбил сразу, как только узнал, что я немец. Этому было объяснение – ведь ему пришлось воевать с нами еще в первую мировую войну, когда он был молод. Отсюда у него были такие познания в немецком языке.

Два раза в неделю, этот знахарь заходил в сарай, где мне было позволено жить. Он молча смотрел на меня, и мне казалось, что он мечтает, о том, как «вонзить в меня вилы».

В его взгляде было что– то дикое и в тоже время загадочное. Мне становилось просто жутко, когда он ощупывал мое тело и раны. Я ждал и верил в то, что после исцеления он тут же сдаст меня в плен, в руки большевиков. Дед осматривал меня, поправлял повязки, и, не сказав ни слова, уходил себе на уме. Он был, словно немой. Иногда это выводило меня из себя. В те минуты я уже ничего не боялся. После моей «смерти», мне уже было все равно, попаду ли я в плен, или умру в этих русских болотах от рук этого дикого знахаря. Еще до «встречи» с эшелоном я простился со своей жизнью, и все что сейчас происходило со мной я, считал каким– то недоразумением на пути в рай. Моя жизнь раньше принадлежала фюреру, а теперь, она принадлежала этому дремучему русскому деду, который сквозь ненависть ко мне, проявлял почему– то какое– то божественное милосердие.

Последнее время поправляясь, я чаще и чаще думал о Габриеле. Там в своей голове, я каждый день писал ей письмо, вспоминал наши последние дни, которых было не так много. Эти думы давали мне надежду и согревали холодными дождливыми ночами. Каждый день я принимал решение и хотел бежать, но бежать мне было уже некуда. На десятки километров вокруг расположилась четвертая армия русских. Они готовились к наступлению, и поэтому, любая моя выходка могла привести к смерти. Мои боевые друзья были от меня далеко, и я никогда бы не смог дойти до них на одной ноге.

В один из дней, когда я окончательно поправился, дед позволил жить мне в его доме. Он выделил мне место на деревянной кровати за огромной русской печью. Там раньше спал брат девчонки. После того как я смог ходить, мои спасители истопили русскую баню. У меня появилась возможность отмыть тело от жуткой грязи и окопных вшей, которые, как у себя дома жили в моем нательном белье. У меня был опыт посещения русских бань, и я знал, толк в этом деле.

Баня деда стояла на небольшом удалении от хаты, возле реки. Дед наносил воды и целый день жег дрова, чтобы нагреть котел воды и отмыть мое тело. Старик дал мне опасную бритву «Золинген» и я был приятно удивлен. Русские, оказывается, тоже ценили эту марку, которая не могла не восхить превосходным немецким качеством. После того как я смыл грязь и сбрил бороду, дед дал мне чистое белье, и по русской традиции пригласил за хлебосольно накрытый стол. Я почувствовал себя тогда заново рожденным не только физически, но и духовно.

Я не знаю, были на той войне еще такие случаи, как этот, что случился со мной. Дед Матвей и его внучка явно рисковали пригрев врага в своем доме. Каждый раз они прятали меня от посторонних глаз, чтобы ни кто не знал о моем присутствии на хуторе. Малейшая информация о том, что я здесь попавшая в СМЕРШ, могла изменить судьбу моих спасителей.

– Ну что фашист, поправил здоровье, – спросил меня дед, наливая в стакан русской домашней водки, которую мы называли на немецкий манер – шнапс.

– Я не фашист, – отвечал я, стараясь избежать разговора на эту тему.

– А кто ты тогда, – спросил дед сурово глядя мне в глаза.

– Я, я художник. Я студент. Меня призвали на войну рисовать карты.

– Ага, а кто тогда взорвал мост через Западную Двину?

Я смолчал, но дед продолжил:

– Хорошо наши парни быстро сработали. Узнав, что вы угнали из депо дрезину, они перекрыли дорогу перед мостом шпалами, положив их поперек на рельсы, а вас фашистских болванов, ослепили светом паровоза, который стоял на другой стороне моста.

– А мост, – спросил я.

– А что ему сделается – он же мост! – ответил дед, и, сотрясая бородой, засмеялся.

– Так значит, я зря «умер», – спросил я деда Матвея.

– Ты камрад – зря родился, – ответил дед и поднял свой стакан. – Выпить с тобой хочу, перед тем как тебя убью.

– А зачем ты меня лечил, – спросил я.

– Лечил, потому, что думал, что ты наш – русский. На тебе же была русская форма.

Я смолчал. Мне снова стало стыдно. Я знал, что дед меня не убьет. Если он не убил меня сразу, то убивать теперь смысла не было.

– Ну, давай художник, за твое здоровье, – сказал дед, и махом выпил шнапс.

Я молча последовал его примеру и тоже вылил русскую водку себе в рот. В этот миг я ощутил, как теплая волна первоклассного алкоголя прокатилась по моему пищеводу и упала в желудок. Язык приятно запекло, а хлебное послевкусие, наполнило мой рот.

– О, это корн, – сказал я, испытывая блаженство.

– Я, я дас ист корн, – ответил дед, и нацепив квашеной капусты на вилку, запустил в рот.

Полина, пользуясь моментом, рассказала мне об одной истории, которая случилась в одном селе.

Еще в сорок первом году русские отступали так быстро, что даже многие местные жители деревень, отдаленных от районных центров, не знали о том, что началась война. Наша армия впервые месяцы этой войны не старалась вступать в конфликты с местным населением. Во многих селах доблестные войска великой Германии встречали по русской традиции даже хлебом и солью. В такие минуты мы по– настоящему думали о том, что исполняем святую миссию и гордились этим. Как– то в одном таком селе и расположился наш полевой аэродром. Летчики, связисты, тыловики заняли русские хаты и довольно мирно соседствовали с «Иванами». Наши солдаты и офицеры иногда даже угощали местных детишек конфетами и шоколадом, а русские бабы помогали нам. Они работали в прачечной и офицерской летной столовой. За два года пребывания в этой деревне, ни один русский не был убит нашими солдатами.

Где– то в июле 1942 года, когда русские мальчишки гоняли по полю аэродрома мяч, подаренный летчиками Люфтваффе. На этот полевой аэродром на посадку заходил транспортный планер – бензовоз, доставлявший из тыла топливо для самолетов. По неизвестной причине при посадке планер упал на взлетную полосу и взорвался. Пилот планера героически погиб. Его обгорелые останки наши солдаты положили в ящик из– под патронов и словно гроб обернули флагом третьего Рейха. У летчиков не было своего полкового капеллана. Отпевать покойного пришлось местному русскому попу.

На похороны собрались все местные жители из окрестных деревень. Из Велижа по случаю похорон летчика приехал даже комендант гарнизона, полковник Зицингер, который возглавил эту траурную церемонию. Как я помню, тело летчика было торжественно похоронено возле церкви. Как и полагается при похоронах героя, почетный караул сделал несколько залпов из карабинов, а генерал по православной традиции раздал после похорон местным старикам, женщинам и детям конфеты и шнапс, чтобы те могли помянуть нашего офицера. Правда через год русским удалось выбить из этого села наших солдат и летчиков. Местное население этих деревень в один из дней точно также было собрано возле церкви. Комиссары, политруки – особисты вытянули попа на улицу. Он, путаясь в своей рясе, падал, а комиссары били его ногами, катая по весенней грязи. Поп не молил о пощаде соотечественников, а лишь крестил крестом безумствующую толпу и молил господа простить их:

– «Прости господи! Прости господи, людей этих, ибо они не ведают, что творят!»

Русский майор, стоял на крыльце церкви, и зачитывал приговор полевого трибунала. Конвой подхватив батюшку под руки, поставили его невдалеке от церкви, под березу.

– Ну что, падла, час расплаты пришел. Будешь знать, как петь Гитлеру долгие лета! – сказал майор, даже не разбираясь в сущности вопроса.– Сейчас всех вас порешим, вместе с фашистскими подстилками. Пусть знают, как ублажать всякую немчуру, – кричал он, размахивая пистолетом.

Рядом со священником поставили его жену и еще двух молоденьких девчонок, которые работали в немецкой офицерской столовой. Советский майор из НКВД, зачитал приговор, после чего отдал наряду команду – огонь.

Полина рассказала мне, что одна бабка бросилась к своей расстрелянной внучке с криком.

– «Вы хуже немцев»…

И она тут же получила пулю от русского лейтенанта. Её убили за то, что она просто сравнила красноармейцев с немцами.

Я не мог поверить, что русские могу быть настолько жестокими. Хотя мне доводилось это видеть не один раз.

Зимой 41 года, когда после рукопашной схватки с «Иванами» мы отошли на позиции, один русский солдат около десяти минут колол штыком безжизненное тело нашего убитого камрада. Я, глядел в бинокль и не понимал, зачем он делает это? Мне не было понятно, за что же «Иван» так ненавидит мертвых?

Все, что рассказала Полина, поразило меня до самого сердца. Я понял, что спасая меня от смерти, они с дедом ходят по лезвию ножа. В любой момент, в любое время на хутор могли прийти бойцы истребительного отряда НКВД, и тогда девушку и её деда могли бы расстрелять за пособничество врагу. Когда я узнал о таком «гостеприимстве», мне захотелось уйти в леса и спрятаться там. Полина, видя мою решимость покинуть хутор, сказала мне:

– Тебе Кристиан, незачем уходить. Тебе никто и ни что не угрожает. Никто же кроме нас с дедом не знает, что ты не мой брат.

Судя по разговорам и мыслям моего командира капитана Крамера, он почему—то не верил в нашу победу. Он знал, что придет тот час, когда мы будем бежать без оглядки, до самого Берлина, оставляя на поле брани тысячи соплеменников. Для меня этот час уже пришел. Я не предавал братьев по оружию, и уже не стремился возвращаться к ним. Я знал, что мне вновь предстоит воевать с «Иванами», а я нее хотел этого. После своей «смерти» я абсолютно не понимал, что произошло с моим сознанием. Я «погиб» – мне теперь незачем было брать в руки оружие. Для меня война кончилась. Я сполна выполнил долг солдата, ни на йоту не нарушив присяги, которую давал своему фюреру.

Медленно мой организм стал приходить в норму. К середине лета 1943 года, когда русские начали громить наш вермахт под Курском, я, забыв о войне, жил на хуторе на правах гостя. Чтобы не утратить навыка, я целыми днями рисовал на бересте образ Полины, стараясь после долгого перерыва восстановить слегка подзабытую моторику пальцев.

– У тебя Кристиан, красиво получается, – сказала Полина, разглядывая свой портрет.– Я тут как живая.

– Мне нужна практика! Художник фроляйн, должен постоянно рисовать, чтобы совершенствовать свое мастерство.

– А можно, показать этот рисунок деду? Вот он обрадуется!

– О, да….

Я отдал девушке кусочек бересты и с интересом стал наблюдать со стороны за этим грозным и жутким стариком, которого я почему—то боялся. В эту минуту я понимал, что это мой дебют в образе художника. Теперь моя дальнейшая жизнь зависела от того как этот старик по имени Матвей, оценит, мой талант.

Я видел, как Полина подошла к деду и показала ему рисунок. Тот, взял его в руки, долго смотрел на него, одобрительно улыбаясь и покачав головой.

– Деду очень понравилась твоя работа, – сказала Полина, возвращая мне бересту.

– Жаль, что у тебя нет бумаги и карандаша, – сказал я вздыхая.– А еще я умею делать из глины всякие игрушки, – говорил я по– немецки.

Девушка улыбнулась. Она ничего не понимала. Она взяла меня за рукав рубахи и подвела к деду.

– Дед, он что – то говорит на своем языке – я не могу понять. Может, ты сообразишь, что он хочет?

– Ну говори фашист, что ты хочешь, – спросил дед с укором.—Может и правда, что толковое надумал….

– Мне нужна глина. Я хочу сделать игрушки, —сказал я старику, надеясь, что хоть он поймет меня.

Дед долго соображал и тут до него дошло.

– А ему нужна глина! Он хочет делать какие—то игрушки! Внучка, покажи ему ту яму с глиной, возле реки, где мы берем её для печки.

– Пойдем со мной, – сказала Полина, и потащила меня в сторону реки.

Там был небольшой обрыв. Под ним на самом краю берега я заметил небольшой подкоп. Отличная гончарная глина неиссякаемым пластом выходила из недр земли и, высыхая на солнце, рассыпалась пластинами.

– Вот, – сказала девушка, и спустилась в подкоп. – Мы с дедом тут глину берем. Это чтобы печь ремонтировать. Дед её заливает водой, и готово, можно щели замазывать.

Опираясь на трость, я, кое– как спустился следом за девушкой. В душе я молил Бога, чтобы эта глина подошла для моих целей. Нужно было опробовать её свойства. Глина была, как настоящая глина.

Я взял небольшой кусочек и положил его на язык, как меня учил пожилой мастер Фриц Заубер. Только так можно было понять подходит она для лепки художественных гончарных изделий или годится лишь для черепицы.

– О, gut – очень корошо….

– Хорошая говоришь, – спросила девушка, и, так же как и я положила кусочек себе на язык.– Кушать можно?

– Nein! Нет – кушать не можно, – ответил я.– Это ведь земля, а не шоколад.

Надо её куда– то ложить, – сказал я показывая руками на ведро или что—то похожее на ящик.

Полина сразу сообразила, что я хочу от неё.

– Ведро?

– О, да ведро, – поняла меня Полина.

Девушка ловко вскарабкалась на берег и, что—то мне, крикнув, убежала домой.

На какое—то время я остался один. Присев на пустынный берег, который спускался к воде, я с тоской взглянул на её тихую гладь, которая невзирая на всё происходящее на её берегах несла свои воды в Балтийское море. В тот миг я почувствовал себя настоящим Робинзоном, который попал на необитаемый остров. Боже, как далеко был от меня мой дом! В эту минуту пока девчонка бегала, в поисках ведра и лопаты я вспомнил маму. Мне очень хотелось домой в Германию, чтобы видеть свою Габриелу. На душе стало так тоскливо, что горючая слеза внезапно появилась на глазах. В голове сразу созрели мысли моего побега, и я увидел, как я плыву на лодке по Дюне, чтобы через Балтийское море попасть к себе домой. Несколько минут я глядел на воду и мечтал, наслаждаясь одиночеством, пока в мои мысли не вторглась Полина.

Громыхая ведром, она спрыгнула с обрыва в песок, и присела рядом со мной.

– Вот тебе Крис, лопата и ведро. Можешь копать сколько хочешь.

– Как у вас тут хорошо, – сказал я. – Тихо! Будто и нет войны!

– Да, у нас тихо! Сюда даже немец не дошел, – сказала она. —Было бы еще лучше, если ы бы вы ушли с нашей земли, – сказала Полина.

Вступать в споры мне не хотелось, я молча взял ведро и, опираясь на лопату, поднялся на край берега где располагалась нора. Здесь из земли выходили пласты глины, которые можно было черпать лопатой, и делать из неё уникальные вещи, которые ни кто ранее в этих краях не видел вообще. Глина на солнце высыхала и рассыпалась небольшими пластинками, которые легко копались лопатой.

Пошли домой, – сказал я Полине, и ковыляя, побрел в сторону хутора.

Полина догнала меня. Она взяла меня под руку и пошла рядом со мной, радуясь новой забаве словно ребенок. В этот миг в моей душе, что– то щелкнуло, и я на мгновение представил её в своих объятиях…