Текст книги "Возлюби врага своего"

В разговор тогда вступил капитан. Он всю жизнь прожил с «Иванами» и знал все их традиции и даже песни, которые они пели. Крамер выпил кофе и только тогда сказал:

– Я не хочу вас пугать, фрау Кристина, но поверьте мне, через год – два большевики будут здесь в Германии. Мы никогда не сможем выиграть у них эту войну. Поэтому приготовьтесь. Нас ждут большие– большие перемены. Вам не следует так искренне верить доктору Геббельсу, фрау Кристина! После Сталинграда, война нами проиграна и теперь дело только во времени.

После сказанных капитаном слов, моя мать присела на стул и горько заплакала. Теперь, из её глаз текли совсем другие слезы. Она в ту минуту представила, как дикие «Иваны» ворвутся в Германию и будут всех подряд убивать, грабить и насиловать на правах победителей.

Я в то время сидел, шокированный рассказом матери. Я никак не мог понять, что русский ценой своей жизни спас немецкого ребенка. Я не мог понять почему, почему они совсем другие, не такие, как говорил нам фюрер. Я всегда, всегда представлял, что «Иваны» – это грубая, необразованная и грязная раса, которая подлежит уничтожению. Но после этого случая я окончательно задумался над праведностью этой войны.

– Мама, а как поживает Габриела? Она еще не вышла замуж, пока я воевал на восточном фронте? – спросил я, интересуясь соседской девчонкой.

– О, Кристиан, ты знаешь, а Габриела за эти два года превратилась в настоящую фру. Она окончила школу, а сейчас работает в генеральском санатории санитаркой. Она только вечером будет дома, и если ты хочешь, то сможешь увидеть её.

Еще два года назад, когда в составе вермахта я уходил на фронт, Габриела только начинала расцветать. Её грудь в те времена только– только начинала формироваться, и я, затащив её, в отцовский сарай, из любопытства там раздевал девчонку наголо. Я тогда никак не мог представить, что её девичьи «прыщики» сформируются в довольно красивую грудь, а худющие ноги станут завистью многих местных девушек и кипящей страстью прыщеватых юнцов. Но я был герой. У меня теперь было больше шансов завладеть её сердцем, чем у кого– то другого.

В тот день мы очень долго сидели на кухне. Крамер, измотанный событиями последних дней, уснул прямо за столом. Мать в моей комнате расстелила постель, и капитан завалился спать.

А тем временем, я рассказывал матери о наших фронтовых буднях. О городе, в котором мне довелось воевать, о русских бабах, которые угощали нас молоком и свежим хлебом. Её удивляло всё: от того, как выглядят их дома, до того, как одеваются русские женщины. Я старался рассказывать ей, не договаривая о русских морозах, и о горах трупов, вмерзших в глиняную жижу. О тысячах наших солдат, покоящихся теперь в русской земле, и о той жизни, которая наступит, в случае если фюрер проиграет, эту войну.

За разговорами время пролетело совсем незаметно. Мать ушла на работу, а мы остались с Крамером дома. На волне приятных моему сердцу воспоминаний, я открыл свой сарай и вошел туда, стараясь погрузиться в эпоху моей молодости. Здесь была моя мастерская, и сюда уже больше двух лет не ступала нога человека. Мольберт стоял в углу, покрывшись слоем пыли, а на стене, как и раньше, висел, мой любимый велосипед. Его швейцарские шины сдулись, и резина приобрела матовый оттенок. Все здесь напоминало мне тот период, когда я вместе с соседскими мальчишками бегал в кожаных шортах за солдатским строем. Как все было давно и совсем недавно. Вот и Габриела из девчонки превратилась в девушку приятных форм. Она выросла, и, наверное, теперь мечтает, как удачно выйти замуж. От нахлынувших воспоминаний, мое сердце забилось, и я присев на свой старенький, и видавший виды дИван, погрузился в пучину ностальгии по своему прошлому. Мне очень захотелось увидеть эту девчонку, с её озорными косичками, перевязанными шелковыми лентами.

За стенкой отцовского сарая была небольшая соседская лужайка, на которой стояли качели, сделанные мастеровитыми руками её отца. Герр Генрих работал на красильной фабрике вместе с моим отцом. Там делались одни из лучших красок в довоенной Германии.

За несколько дней до ухода на фронт, я так же как и сейчас сидел в сарае и рисовал по памяти обнаженную даму, которую представлял по себе по работам знаменитых классиков. Скрипящий звук качелей на соседнем участке, привлек, мое внимание, и я взглянув в окно, увидел, как соседская девчонка Габриела лихо раскачивается на качелях, а ветер задирает ей сарафан до самых трусов. Ей было тогда всего шестнадцать. Внешне она чем —то напоминала актрису Марику Рёкк, которая была моим кумиром. В моей голове моментально проскочила мысль о том, что Габи, вполне может стать моей постоянной натурщицей. Её хорошенькое тельце, подходило на эту роль как нельзя кстати, она была чертовски собой хороша и абсолютно без комплексов.

– Габи, ты, шоколада хочешь, – спросил я заискивающе.—У меня есть целая плитка.

Девчонка кокетливо улыбнулась и ответила:

– А что я должна для этого сделать?

– Ничего! Побудь немного моей моделью, пока я буду делать набросок, а то у меня по памяти не очень хорошо получается.

– Ага, я разденусь, а ты будешь ко мне приставать, и щупать за мои груди, как это делает директор гимназии герр Брюгге. Нет уж, – сказала она, набивая себе цену.

– Глупая, зачем мне приставать к тебе, как герр Брюгге? Я художник, а не шеф гимназии, – ответил я, стараясь заманить её в свои сети.

– А затем, чтобы потом затащить в кровать, – сказала девчонка, ехидно улыбаясь.

– Глупая, ты еще молодая, чтобы думать о кровати, – сказал я.

– Не молодая, у меня уже месячные, —сказала она хвастаясь своей зрелостью.– Так что приставать не будешь?

– Не буду – ответил я, сожалея уже о том, что предложил ей роль натурщицы.

– Шоколадку вперед, – сказала она, и, срыгнув с качелей, подошла к моей мастерской. Осмотрев сарай, она уселась на старый просиженный дИван, и, улыбаясь во всю ширину своего рта, сказала:

– А у тебя Кристиан, здесь мило. Что я должна сделать?

В этот миг я почувствовал, как в моей груди рванула какая—то страсть. Сердце забилось от притока адреналина, а руки налились какой—то непонятной истомой.

– Знаешь! Я хотел нарисовать тебя. Мне нужна обнаженная натурщица, ты можешь немного мне по позировать, – спросил я.

– А что натурщицы делают?

– Ты, будешь просто сидеть на дИване, и кушать шоколад. А я буду тебя рисовать.

– А ты точно ко мне приставать не будешь, – спросила девчонка.

– Глупая, где ты видела, чтобы художники приставали к натурщицам, – сказал я.

– В кино.

– В каком кино? Почему я такого фильма не видел?

– Потому, что ты Кристиан, зануда. Давай свой шоколад, – сказала Габриела.—Рисуй!

Она скинула сарафан, и, забравшись на дИван, предстала передо мной в совершенно нагом виде. Изнемогая от взрыва чувств, я забыл о своих обещаниях. Я подошел и потрогал её за груди.

– Ты обещал мне Кристиан, что не будешь ко мне приставать, как пристает к девушкам директор гимназии герр Брюгге.

– Я не пристаю! Я должен пощупать модель, чтобы мои пальцы запомнили рельеф твоего тела. Ты же хочешь, чтобы я нарисовал твой портрет, —спросил я.

– Хочу, – ответила Габриела и, вытянув ноги вдоль дИвана, принялась уплетать, шоколад за обе щеки.

Я смотрел на неё с умилением и умирал от блаженства. Впервые в жизни передо мной лежало на дИване обнаженное юное девичье тело. Оно все больше и больше возбуждало меня. Жалкие шелковистые рыжеватые волоски, совсем недавно пробившиеся на лобке, будоражили во мне мужское желание. Я смотрел на неё и желал с ней совокупиться. Но меня сдерживал страх. Я боялся в её глазах прослыть человеком, который не держит своих обещаний. Да и не был я директором городской гимназии герром Брюгге, чтобы в минуту нападок, разить всех недругов своим непоколебимым аристократическим авторитетом.

Мне хватило часа, чтобы сделать добротный набросок. Увлекшись рисунком, я совсем забыл о тех чувствах, которые еще несколько минут назад возбуждали мою плоть.

Габи, видя, что я далек от её эротических фантазий, в какой—то миг обиделась на меня. Она ожидала, что я как мужчина, не смогу сдержать свои чувства и брошусь на неё подобно голодному самцу. Но я переиграл её. Я был настолько увлечен рисованием, что совсем забыл о том, что эта хитрая рыжая бестия ждет, когда я откину холст и погружу её тело в пучину ласк и лобзаний. Но я забыл о ней. Я целиком отдался промыслу, и все внимание сосредоточил не на её нагой природе, на клочке бумаги, где из неоткуда возникал, её образ. Габриела не дождавшись финала, фыркнула, словно обиженный ребенок, и, сославшись на занятость, умчалась домой, оставив меня один на один, с мольбертом.

Сейчас, я сидел в сарае, и вспоминая свой первый сексуальный опыт. Неловкость, стыд и страх сдерживали меня тогда, а я в душе смеялся над собой. После того случая, как в моей жизни побывала проститутка Анна из фронтового борделя, я уже почувствовал себя настоящим мужчиной. Тем мужчиной, которому дано воплотить в жизнь тот замысел, о котором я мечтал еще в те годы. Теперь я был опытным «ловеласом» и я не испытывал того страха, который раньше сдерживал меня от активных действий.

Пока мой командир нежился в белоснежной постели, я вынашивал «коварный план». Я уже не мечтал, а по настоящему верил, что пришел тот час, когда я овладею телом Габриелы, и до полного исступления насытюсь её девичьей плотью.

На волне былых воспоминаний я представлял, как мои руки скользнут по её телу и как я кавалер «железного креста» стану раздевать её. Я представил, как буду целовать её рассыпая поцелуи от кончиков пальцев до корней волос. Одержимый этой идеей я сидел на дИване, и мечтал, мечтал о тех минутах, которые для меня тогда были господним подарком.

Я придумывал слова и даже целые фразы, которыми я должен был околдовать и соблазнить Габриелу. Я мечтал, и я даже представить себе не мог, что на этот раз настоящий сюрприз ждет меня.

С улицы до моего слуха донесся звук открывающейся калитки. Это была мама. Она вернулась домой, отпросившись у шефа. Увидев открытую дверь моей мастерской, она подошла и тихо сказала:

– Кристиан, мальчик мой! Ты здесь?

– Да, – ответил я, – я здесь!

– Ты, хочешь, выпить со мной чашечку кофе, —спросила мать. —Я достала настоящий бразильский.

– Пожалуй…

Мать с улыбкой взглянула на меня и спросила:

– Ты, что хотел покататься на велосипеде? У него совсем испортились колеса. Прошло три года, как он висит на стене и, к сожалению, без тебя ржавеет.

– Я починю. Хочу прокатиться по городу.

– Потом прокатишься. Пошли сынок, домой, я вам приготовлю гуляш с картофелем.

– Хотелось увидеть Габриелу, —сказал я, кивая в сторону её дома.

– Её что нет дома, – спросила мать.

– Да, закрыто.

– Значит Габриела, на работе. Работает она медицинской сестрой в воинском госпитале. Я тебе писала, что её отец погиб на Восточном фронте. Это случилось в первые дни войны где– то под Киевом. А теперь они живут одни с матерью.

– А что у неё нет друга?

– Нет! Она тебя ждет. Говорила, что хочет тебе какой—то долг вернуть.

– Какой долг, – не понял я.

– Говорила, про какой—то шоколад.

Я улыбнулся, вновь вспомнив, как щупал её, и на душе стало так хорошо, как давно не было.

Я поднялся к себе в мансарду и, усевшись возле окна, погрузился в ожидание Габриелы. В голове я представлял, как поздороваюсь. Как коснусь губами её мягких и теплых губ. Как нежно буду целовать её в шею. Я даже представил, как раздену и прижму её обнаженное тело к своему телу. От этих мыслей по спине побежали мурашки, а мой член напрягся до такого состояния, что я испытал настоящие неудобство.

«Всё хватит» – подумал я, и переключил свое внимание на кофе, который обещала мне мать.

Через пару минут с кухни послышался голос матери. Она уже успела приготовить легкий завтрак и позвала меня к столу.

– Герр капитан, – сказал я, трогая Крамера за плечо.

– Ну, говори, —сказал он, не отрывая лица от подушки.

– Нас мама зовет кофе пить.

При слове кофе, Крамер по военному сбросил с себя одеяло и вскочил с кровати.

Потягиваясь, он уселся на её край и сказал:

– Ни одна война не стоит такого приятного целомудренного сна. Я выспался Крис, за все годы. Я опять, готов к новым подвигам как боевой слон!

– Мать к завтраку зовет, – сказал я.

Капитан оделся, по– военному заправил кровать и тут же спустился в кухню.

– Добрый день, фрау Кристина! Долго ли я спал? – бодро сказал он, улыбаясь. – Я могу помыть свое лицо, чтобы стереть с него печать сна?

– Пойдем герр капитан, я покажу, где у нас ванная комната, – сказал я, и вывел Крамера под лестницу. В маленькой уютной комнатке располагалась, ванная и умывальник. Там стоял эмалированный чугунный рукомойник с большим бронзовым краном. Крамер открыл кран и, оголившись до пояса, стал с наслаждением умываться под холодной струей воды. Я вспомнил, как зимой сорок первого, он фырчал и брызгался холодной водой, обливая свое тело украшенное шрамами. Он растирал его широким полотенцем и кряхтел от удовольствия. Я, подал полотенце. Крамер обтерся докрасна и накинув на себя нательную рубаху, сказал:

– Эх, сейчас бы нам в русской баньке попариться! – сказал он, надевая наглаженный мундир. – Нам немцам, стоило бы позаимствовать у «Иванов» этот способ телесных наслаждений. Что – что, а они умеют обычный помыв преподнести как ритуал чистоты и гигиены. Если останусь жив, я обязательно куплю себе домик в этом милом городке и построю здесь первоклассную х русскую баню.

– Да, русской бани, конечно, нам не хватает, – сказал я, думая совершенно о другом.

После сытного обеда, который сотворила мама, мы с капитаном решил прогуляться по Банховштрассе, чтобы выпить пивка, в «Гнезде голубя», который слыл лучшим рестораном города. Сказать по правде, мне не хотелось до вечера таскаться, вместе с Крамером. Меня ждал сюрприз более интересный и умопомрачительный в образе Габриелы. Мое сердце чувствовало приближение волнительных минут, и я не мог пропустить этого долгожданного момента.

Надев отглаженный мундир, новые хромовые ботинки, которые я натер для блеска первоклассной ваксой, я предстал перед матерью настоящим героем.

– Ну и как я выгляжу?

– Ты, Кристиан, великолепен. Я сынок, горжусь тобой, —сказала мама, сдувая с меня пылинки.

– Я так понял, ты Кристиан, собрался на свидание, – спросил капитан расплываясь в улыбке.

– Мне не терпится встретиться с Габриелой. Я же должен закончить её портрет.

– Хорошо, я не буду тебя отвлекать. Встретимся вечером в офицерском казино, – сказал Крамер, и, закурив сигарету, не спеша направился в город.

– Может надо было его проводить, —спросила мать, глядя вслед капитану.

– Мама, капитан Крамер, боевой офицер, и не надо перед ним ходить на цыпочках. Он этого не любит.

Минут через пять после того как Крамер удалился, я увидел, как по улице в направлении своего дома едет на велосипеде Габриела. Полы её пальто широко развевались по ветру. Фетровый берет темно – зеленого цвета, очень выразительно смотрелся на её шикарных белокурых волосах. Время сделало свое дело и Габриела, словно «Золушка» из сказки Шарля Перро, стала настолько красива, что у меня в груди сперло дух. Когда она слезала с велосипеда, я подошел к её калитке, и тихо таинственно сказал:

– Привет Габи!

В эту минуту её серые глаза как– то странно заморгали. Она узнала меня. Отпустив велосипед она, прижавшись всем телом, обняла меня и так крепко поцеловала, что я чуть не умер от нехватки воздуха.

– Кристиан, – сказала она! Неужели это ты!? Неужели ты, живой!? Я просто не верю, своим глазам – спросила она, прижимаясь. – Фрау Кристина говорила, что ты жив, но после смерти отца, мне в это было трудно поверить во что—то хорошее. Ведь у нас в Германии столько погибших.

Габриела уткнулась, мне носом в плечо и зарыдала, словно ребенок. Она плакала, обнимая меня, и я не мог поверить в то, что все эти годы, она ждала меня.

– Я думала, что ты, уже забыл меня, – сказала девчонка, —хоть бы написал мне. Я, боялась Кристиан, что русские тебя убьют, и ты никогда не сможешь закончить мой портрет, а я больше никогда не смогу тебя увидеть.

– А разве ты, за это время не нашла себе парня, – спросил я.

– Нет больше парней Кристиан! Фюрер сделал всё, чтобы Германии не осталось нормальных мужчин. Кто подался в наци, а кто уже погиб на фронте.

Мне было нечего сказать. Я стоял, молчал и не мог вымолвить ни слова, хотя и готовил речь для Габриелы. Все мои слова, сказанные ей, могли быть какими—то наивными. Передо мной была не та девчонка по имени Габриела – беззаботная веселушка. Сейчас я видел серьезную женщину и все мои «домашние заготовки» оказались не по адресу. Все слова куда– то испарились. Я стоял, держа её велосипед за руль и молчал. Габриела, видя мое замешательство, сделала мне шаг навстречу. Лукаво прищурив глаза, она улыбнулась и спросила:

– Кристиан, у тебя нет желания угостить меня шоколадом!?

Её слова, словно фугас, разорвались над моей головой. Внутри меня сработал механизм самосохранения, и я ощутил, как адреналин ударил по лицу каким—то жаром. Габриела смотрела на меня, глазами наполненными не только бесконечной любовью, но и той надеждой которую ей может подарить мужчина. От такой неожиданности мое сердце стало биться, словно во время танковой атаки. Стараясь выйти из этой дурацкой ситуации, я вдруг сказал:

– У тебя на вечер, какие планы? Ты не хотела бы сходить со мной в ресторанчик? Потанцуем, попьем пива и шнапса. Ты даже можешь взять с собой подружку. Я ведь не один. Мой командир капитан Крамер, будет приятно удивлен, если ты сможешь познакомить его с девушкой.

Габриела засмеялась, приняв мое приглашение.

– В Луизентале, —крикнула она с каким —то восторгом.– У меня есть подруга, в Луизентале. Я немедленно позвоню ей по телефону и назначу время и место нашей встречи. Но это будет только вечером. А сейчас Кристиан, я хочу чтобы ты, зашел ко мне – сказала Габриела, – я хочу угостить щу тебя кофе.

В тот миг я почувствовал каким—то скрытым чутьем, что она хочет меня. Эстрогены женского желания, исходившие от её тела, окутали меня, слово невидимым туманом. Я почувствовал, как внутри «вспорхнули бабочки» и это ощущение, окончательно лишило меня воли. Это было что—то!? Весь организм, словно запущенный мотор танка, был готов к атаке и ждал когда механик– водитель нажмет, на педаль акселератора. Габриела с глазами, полными какого– то неописуемого девичьего счастья, смотрела на меня, ожидая моего ответа.

– Ты, разрешаешь?

– Я так хочу, – ответила она улыбаясь. В тот миг её рука нежно легла на мою руку и миллиарды иголочек воткнулись в мое тело.– Пусть это будет мой маленький каприз!

Я улыбнулся, и, не дожидаясь команды, перехватил её велосипед. Габриела открыла калитку и впустила меня во двор. Она шла впереди, открывая передо мной все замки и убирая преграды.

Еще до войны, когда я был мальчишкой, я иногда заходил к ней. Я помнил её дом до самого последнего гвоздя. За это время в нем ничего не изменилось, кроме портрета её отца, который висел на стене и был обрамлен черной лентой. К деревянной рамке на черно– красной ленте, свернутой бантом был прикручен «Железный крест».

В такую минуту я не стал напоминать ей о смерти отца, но она опередила меня и сказала:

– Отец погиб еще под Киевом, в сорок первом.

– Приношу свои соболезнования, – сказал я, стараясь хоть что—то вымолвить.—Я знаю он был хорошим человеком.

Габриела скинула с себя пальто, сняла туфли и юркнула на кухню.

– Подожди минут десять – я сейчас.

Сняв обувь, я повесил на вешалку свою фуражку и прошел в зал. В доме было прохладно.

– Можешь затопить камин, – услышал я из кухни голос Габриелы. Я присел на корточки наложил в камин дров и зажег пропитанную воском лучину. Огонек побежал по сухим щепкам, а уже через пять минут дрова воспламенились. Я смотрел на огонь, а мое сердце почему—то сжималось от тоски. В эту минуту я вспомнил наш блиндаж и раскаленную докрасна печку. Вспомнил лица моих фронтовых друзей и их искренние улыбки, которые так и застыли в моей памяти, словно фотографические карточки. Совсем незаметно в зал вошла Габриела. Она держала в руках поднос, на котором стояли чашки с черным кофе.

– Ну, вот и кофе, – сказала она, и поставила поднос на кофейный столик рядом с камином.—Угощайся.

Я взял чашечку и по привычке обхватил её ладонями. Так мы грелись в окопах, обхватывая кружку обеими руками. Габриела взглянула на меня, хлопая своими длинными ресницами и тихо сказала.

– Ты веришь в это?

– Во что, – спросил я, отпивая горький на вкус напиток.

– Во все это безумие, —ответила она, кивая на потрет своего отца.

– Я солдат, в моем сердце нет места для политики.

– А для меня в твоем сердце найдется место, – спросила Габриела, кокетливо приближаясь ко мне.

Я поставил пустую чашечку на столик и почувствовал, как я хочу её. Её руки скользнули по вороту моего мундира, и она, прижавшись ко мне всем телом, как—то резко просунув язык мне межу зубов, и жадно впилась в мой рот своими губами. Она шевелила им, словно у себя в «кармане» и мне было на удивление приятно целовать её. Руки девчонки скользнули по моим пуговицам, и она глубоко задышала, возбуждая меня еще сильнее и сильнее. Её бедра зашевелились, и я почувствовал, как она трется своим лобком о моё мужское достоинство.

– Что прямо здесь, – прошептал я ей на ухо.

– Нет, пошли в мою комнату, —ответила Габриела.

Она обхватила меня за шею и я, подняв её на руки, и понес на второй этаж в мансарду, где была её комната. В ту секунду я испытывал лишь одно желание. Мне хотелось быстрее добраться до постели, чтобы отдаться во власть изнемогающей от любви самки.

Задрав подол её сарафана, я стянул его с её тела одним движением. Габриела предстала передо мной в полуобнаженном виде. Её подвязки, чулочки и этот шелковый корсетик обтягивающий её фигуру вызывали в моей душе удивительный трепет. Пока Габриела снимала свои шелковые чулочки, я как на фронте скинул с себя униформу и прыгнул к ней в постель.

В это время я ничего не мог понять. Ненасытный дьявол вселился в тело Габриелы и она набросилась на меня с одним лишь желанием поскорее добраться до моей плоти. Мои руки скользили по её телу вверх и вниз освобождая её от одеяний. Через какое—то мгновение, она предстала передо мной во всем своем первозданном великолепии.

Её губы жадно целовали мое тело, а руки с какой—то неистовой страстью дергали моё естество, что я через несколько минут был готов разгрузить свои «пороховые погреба» прямо на постель. Мне тогда казалось, что Габриела по вечерам подрабатывает в солдатском борделе, насколько она виртуозно владела своим телом. Но я ошибся. Попытка войти в неё, оказалось для меня проблематичной. Её девственная плева, словно невидимая защита, стала преградой на моем пути. Разрываемый физиологической страстью я, раз от разу переходил в атаку, но все мои попытки были тщетны.

– Ты разве девственница, —спросил я удивленно.

– А что, ты Кристиан, хотел бы видеть меня распутной женщиной?

– Мне приятно, что ты, еще не с кем не была, —ответил я, стараясь проникнуть в неё.

– Тебе помочь, – спросила Габриела.

– Сделай хоть что—нибудь. Я боюсь причинить тебе…..

Габи не дожидаясь моих слов, схватила меня за достоинство и, вскрикнув от боли, ввела в его себя. Сжатый её бедрами я на мгновение замер, но уже через мгновение, её сила, сдерживающая меня, ослабла, и я ощутил всю прелесть этого процесса.

Совсем незаметно наступил вечер. За это время я несколько раз овладевал Габриелой, опустошая себя до последней капли семени. Её тело, её плоть были настолько соблазнительные, что я не мог оторваться от неё.

– Пора собираться, – сказал я, сползая с кровати, – капитан Крамер ждет нас в офицерском казино.

– Ты любишь меня, – спросила Габриела, рисуя на моей спине какие—то иероглифы.

– Я все эти годы думал о тебе, но я пока не знаю любовь это или нет, —ответил я.

– А угадай, что я напишу тебе на спине.

Габриела стала ногтем царапать мне по коже какие—то закорючки, которые я узнал с первой буквы.

– Я знаю, что ты пишешь.

– Что?

– Ты пишешь – я тебя люблю, —сказал я и повернувшись к девчонке крепко её поцеловал.

– А у тебя раньше до меня были женщины, —спросила Габриела.

– На фронте Габи, при каждом полку есть свой бордель. Там работают немецкие девушки, призванные в Вермахт. Есть волонтеры. Раз в десять дней штабс обер—фельдфебель выдает увольнение на посещение полкового борделя. Все отношения лимитированы.

– А у тебя на фронте есть русская девушка, – спросила Габриела.—Говорят славянки очень красивые.

– Все девушки красивые. Нам фюрер запретил сношения со славянками. Если командир на тебя взъестся, то за такие отношения можно угодить в штрафной батальон или попасть под расстрел.

– Ты, Кристиан, наверное, думаешь, что я шлюха? Что я отдалась тебе в первую минуту нашего первого свидания, —сказала Габриела и заплакала.

Я ни о чем не думаю мне просто хорошо с тобой. Мой командир обер—фельдфебель Краузе еще два года назад сказал, чтобы я «вдул» тебе.

– «Вдул»? Ты, жуткий пошляк Кристиан, – сказала Габриела, и засмеялась.

– Это не я сказал, а мой командир Вальтер Краузе.

– Твой Краузе идиот…

– Он погиб, – ответил я, глубоко вздохнув. – Он мой должник и не успел отдать мне десять марок за рисованный портрет его жены и дочери. Они остались в Ганновере.

– Прости Кристиан, я не знала. Война перевернула все мои мозги, и я не могу понять, что происходит в этом мире. Я работаю в генеральском санатории, и иногда слышу такие жуткие вещи, что мне становится страшно.

– Что именно говорят наши генералы, – спросил я.

– Генералы Крис, не верят, что фюрер выиграет эту войну. У тебя нет отца, мой отец тоже погиб на фронте, отец и брат моей подруги Петры тоже погибли. Все лучшие мужчины погибают на этой страшной войне. Здесь остаются или больные, или эти нацистские недоумки, которым место в концентрационном лагере. Я Кристиан, хочу, чтобы ты выжил и вернулся домой живой и здоровый.

Как обещала Габриела – вечером вместе с подругой Петрой, они ждала нас возле фонтана на ратушной площади. В точно назначенное время, мы с капитаном Крамером вальяжно подошли девушкам, и представившись, как по команде, разделились на пары.

К нашему удивлению, ресторан был полон отдыхающих танкистов и артиллеристов местного гарнизона. После службы они пили пиво и наслаждались последними днями своего пребывания в глубоком тылу. Не пройдет и трех месяцев, как многие из них погибнут под Прохоровкой, в самом страшном танковом сражении за всю историю человечества. Но пока они об этом не знали, и поэтом беспечно радовались последним минутам ускользающей жизни.

В тот момент когда мы вошли в весь кабачок утопал в табачном дыму. Пробившись через дымовую завесу, наша компания заняла пустующий столик. В одно мгновение перед нами возник пухленький краснолицый кельнер. Он держал в руке записную книжку, и улыбаясь, записывал наш заказ. Судя по реакции капитана, Петра пришлась ему по вкусу. Её голубые глаза, шелковистые локоны волос и детский и наивный взгляд придавали девушке провинциальную неповторимость, на которую Крамер клюнул, словно жирный карп на душистую макуху. Он, иногда привирая, рассказывал ей о своих подвигах на фронте, при этом, не забывая поглаживать её тонкую и хрупкую ладонь, которая вызывала в её глазах настоящий восторг. Буквально через пять минут перед нами вдруг возник кельнер. Он держал в руке четыре бокала темного пива «Клостер Мёнхсхоф», которое в Ордруфе из—за горной воды было каким—то особенно мягким и хмельным. Мастерским движением руки, он бросил на стол четыре «пивных коврика», которые, прокатившись по столу, легли напротив нас. Поставив на них пиво, кельнер пожелал приятного отдыха и тут же удалился, чтобы принести нам еще по штофу можжевелового шнапса и этих чудесных жареных баварских колбасок, с кислой горчицей, о которых мечтал Крамер, сидя в окопе. Чокнувшись бокалами, капитан выдал короткий, как выстрел карабина тост:

– За знакомство!

Весь вечер мы пили пиво и говорили о войне, о любви, и о тех чудных, как нам казалось временах, которые должны были наступить после нашей победы. Вечер пролетел быстро. Слегка пьяненькая и такая забавная Петра, совсем «слетела с катушек», и пересев капитану на колени, стала, целоваться с ним в засос, запуская в нем мотор бушующей страсти.

– А Петра, нравится капитану, – сказал я Габриеле на ушко, глядя как он, запустив руку ей в декольте, ласкает девчонке молочные железы.

– Твой капитан хорошенький, – сказала Габриела. – Петра, в него влюбилась с первого взгляда. Я вижу, у них явно намечается умопомрачительный романчик.

– А у нас детка, с тобой, будет умопомрачительный романчик, – спросил я Габриелу, чувствуя, как мой организм наливается соком любовной страсти.

– А что я буду за это иметь, – хитрым и слегка засоловелым голоском спросила Габриела.

– Я тебя угощу настоящим швейцарским шоколадом, – ответил я, целуя губы Габриелы.– Мы продолжим рисовать твой портрет.

Я отставать от командира не хотел. По следам свежих впечатлений я, сунул Габриеле руку под сарафан, и, коснувшись этих умопомрачительных упругих бедер, улетел на вершину блаженства. Я был готов, словно лев, уже сейчас набросится на эту девчонку прямо посреди ресторана. Мне хотелось «вдуть» ей, как завещал мне обер—фельдфебель Краузе, чтобы, окончательно поселиться в её сердце.

Со стороны одним глазом я наблюдал за капитаном Крамером и видел, как он, изнемогает от страстного желания охмурить Петру. Девчонка скрывать своих чувств не хотела. Сидя на его коленях, она соблазнительно шевелила своей попкой, так, что капитан начал глубоко дышать, покрываясь испариной.

– Нет! Я больше так не могу, – завопил Крамер, и, подняв на руки девушку, пересадил её на стул.– Крис, эта чертовка, однозначно хочет убить героя Германии! Меня фюрер, не для того наградил «Рыцарским крестом», чтобы я прямо здесь в тылу, умер от разрыва моего мужского хозяйства.

Девчонки, держась за животы, хохотали над словами Крамера, глядя на его озадаченное сексуальной проблемой лицо.

– Может, пришла пора разбежаться по кустам, – спросил я капитана, держась сквозь карман за свое опухшее достоинство.

Габриела и Петр продолжали улыбаться и весело смеяться, наблюдая за нами, как мы, два взрослых самца изнемогали от предвкушения любовных утех. Им было все равно, но наши гениталии претерпевали жуткие болевые ощущения.

– Нет, я больше так не могу.

Крамер не дожидаясь кельнера, бросил на стол двадцать марок и, закурив сигару, аристократично и элегантно подал руку Петре.

– Не знаю как ты, Кристиан, но мы с Петрой удаляемся, – сказал он.—Пришла пора разгрузить наши пороховые погреба воизбежании самопроизвольного взрыва!