Текст книги "Возлюби врага своего"

Глава двадцать пятая

Возвращение

Старика мы похоронили рядом с его бабкой и внуком. Полина стояла молча, склонив голову, над песчаным холмиком и мысленно прощалась с дедом Матвеем. Положив скромный букетик полевых цветов, она прошептала молитву и вытирая слезы не спеша ушла домой. Я остался один. Забив обухом топора, сколоченный из старых досок крест, я присел на лавочку и, достав кисет деда, закурил. Деда теперь не было, и мне приходилось решить для себя, как дальше жить. Вернуться назад в свою часть – я не мог. Русские уже гнали нас на всех фронтах, и не за горами была их победа. Остаться с Полиной, было тоже опасно, ведь я подвергал её преследованием со стороны большевистских властей, за содействие врагу. Я понимал, что в тот момент, я как бы был вне закона и этот статус создавал для меня лишние проблемы.

За это время, что я прожил на хуторе, дед, не смотря на свой суровый нрав, стал для меня, каким– то родным и близким. Благодаря ему и его умению к врачеванию я остался жив после неудавшейся диверсии. Его отношение к сути жизни, к окружающему миру, заставило и меня пересмотреть те догмы, которые были навязаны мне системой, в которой я жил прежде.

Полина, целый месяц тяжело переживала кончину деда. Первые дни она ходила к нему на могилу, и это было, как мне тогда казалось, продолжающимся трауром. По вечерам, уткнувшись в подушку, она плакала. А я даже не представлял себе, как мне утешить её ранимую душу.

До встречи с карателями, дед Матвей, не смотря на свои годы, был человеком крепким и вполне здоровым. За лето ему вместе с внучкой удавалось даже заготовить для коровы сена, чтобы хоть как—то сохранить домашнюю скотину. Теперь, эта забота легла на хрупкие девичьи плечи. Я видел её озабоченность, и не мог – не мог оставаться безучастным к её жизненным проблемам. Прожив почти пол– года бок о бок с этой девушкой, я начинал ощущать себя в этом доме совсем в другом качестве. Я влюбился в неё.

В один из сентябрьских дней, когда мы складывали сено в стог, холодный дождь сплошным потоком обрушился на хутор. Мы, побросав вилы и грабли, бежали прочь в поисках укрытия. За какие– то секунды, вся наша одежда превратилась в мокрые до самой нитки тряпки. К вечеру того же дня, девушка заболела. Простуда свалила её с ног, оставив меня один на один не только с её недугом, но и со всем домашним хозяйством. Я в жизни своей не мог представить себе, что быт славян, в котором они жили и существовали веками, для меня немца, станет сплошным кошмаром. Мне ни разу в жизни не доводилось, сталкивался, с такими условиями, поэтому пару дней я пребывал в полном ступоре. В какой– то миг, моя солдатская судьба вновь изменила свой привычный вектор, превратив меня в подобие «фермера неудачника». Я не знал, что брать в руки и за что мне хвататься: Эта русская девчонка лежала с жаром, а не доеная корова мычала в коровнике, разрывая мне душу. Коты ходили за мной по пятам, выпрашивая у меня еду и это было какое—то сплошное безумие.

В тот миг я хотел было бежать, куда глядят мои глаза, но больная Полина и мысли о ней возвращали меня обратно, заставляя переступать через свое неумение и полное отсутствие опыта. Мне было страшно. Кашель, душил девчонку, а все её тело горело, словно русская печь. Лекарств не было. Те травы и корешки, которые заготавливал дед, были мне не знакомы, и я не знал, как ими вообще можно лечить людей.

– О, мой бог! Ты, решила умереть? Как мне жить без тебя? Кто будет доить корову, кормить кошек? Я не фермер, и у меня ничего не получается!

Полина брала меня за руку и тихим уставшим голосом сказала:

– Ты справишься Кристиан. Я в тебя почему—то верю. Если хочешь, чтобы мне стало легче. Надо достать мед!

В тот миг я опешил. Где брать этот мед я не знал. Я находился в тысячах километрах от Германии, и даже не представлял, где в этих дремучих русских лесах найти мёд, чтобы спасти девчонку.

– Нужен мед, – вновь прошептала Полина. – Чай из зверобоя с медом и кипяченое молоко.

– Черт! Я немецкий солдат, а не русская пчела! Где мне взять этот мед? Мне нужно идти в деревню, или мне надо самому летать над цветками, чтобы его собрать?

Полина старалась улыбнуться моей истерической шутке. Она взяла меня за руку, с надеждой посмотрела на меня. Её воспаленные от болезни глаза, смотрели на меня с какой—то надеждой и мольбой о помощи.

– Я пойду в деревню. Здесь нужен настоящий врач, – сказал я ей, поправляя одеяло.

– В деревню не ходи. Ты здесь чужой – тебя поймают мужики и сдадут в НКВД.

– Мужики, – переспросил я.– Какие мужики?

– Русские мужики, – еле выговорила девушка. – Они живут в деревне.

– А что мужики не на войне?

– Не все мужики на войне, – ответила Полина, глубоко вздыхая.

– А где тогда искать мёд – где пчелы?

– Пчел я видела в лесу. Здесь не далеко – в километре от хутора. Там недавно стояла воинская часть. Солдаты из дупла доставали дикий мёд, и угощали меня:– сказала Полина как—то обыденно и просто, будто сходить в магазин.

– Где, где, где живут, эти чертовы пчелы, – начал я впадать в истерику.– Как мне их найти дом?

– Я знаю! Если ты, пойдешь по тропинке в сторону деревни, то с правой стороны перед ручьем, увидишь, на поляне растут три ёлки. За елками – чудь дальше в лесу, на высокой осине в дупле живут пчелы. Я знаю, ты Кристиан, найдешь, и у тебя все получится.

– Oh, mein Gott– was soll ich tun: —сказал я, переходя в нервах на родной язык.

– Не ругайся, – сказала она, и впервые за две недели сквозь силу улыбнулась мне.

Протопив печь, как это делала по – утрам девчонка, я перенес её на палатьи, где было теплее, и накрыл ватным одеялом. Мои сборы за медом были не долгими. Взяв с собой, нож, веревку и ведро, я направился в сторону деревни. Я тогда даже не представлял, что мне делать и как добыть, этот чертов мед. Пройдя около километра, я увидел на поляне три ели, росшие как раз на краю леса. Как мне говорила Полина я, вошел в лес и тут же лишился дара речи. Для меня немца – это был настоящий шок. Насколько видел мой глаз, настолько по всему лесу простирались свежие землянки, окопы, блиндажи и другие военные строения, которые остались от русских воинских частей. Здесь «Иваны» готовились к наступлению. Поломанные подводы, раскуроченные машины, брошенное и забытое в блиндажах оружие, техника, патроны, гранаты разбитые ящики со снарядами лежали так, будто были никому не нужны. Расточительность советов зашкаливала и поражала мое немецкое воображение.

– «Oh, mein Gott».

Чего тут только не было. Спустившись в первый попавший блиндаж, я обнаружил не только кучу нужной в хозяйстве мелочи, но и то чему в мирной жизни было трудно найти применение. Порывшись, в кучах брошенной амуниции, я даже нашел себе противогаз, которых было несметное количество. С его помощью я мог не только влезть в дупло к пчелам, но даже в преисподнюю к дьяволу. Теперь дело оставалось за малым, нужно было найти это самое дупло, про которое говорила девушка. Осмотревшись по сторонам, я стал выискивать то дерево, про которое говорила Полина. Вскоре мои поиски увенчались результатом. По остаткам пустых сот, брошенных на земле – мне удалось найти это сказочное дерево.

Это была огромная осина. В метрах шести над землей, на я смог рассмотреть дупло около которого роились пчелы. Русские вероятно уже пробовали доставать мед. Весь ствол дерева был ободран армейскими сапогами, а под деревом валялись пустые банки от сгоревших дымовых шашек.

Я закинул веревку на ветку, и с её помощью по следам этих «русских мужиков» влез на дерево, подтянув за собой ведро. Натянув на голову противогаз, как в случае газовой атаки, я зажег дымовую шашку, и поставил её на ветку под самое дупло. Немного подождав, когда эти маленькие твари утратят способность защищать свое жилье, я сбросил шашку вниз. Насекомые, почуяв газовую атаку, срочно эвакуировались, из своего «гарнизона», сняв даже «часовых». Я воспользовался моментом и заглянул в дупло. Там, словно сталактиты в пещере висели восковые соты, наполненные янтарным сладким великолепием. Нарезав соты ножом, я сложил добычу в ведро, и, облизав пальцы, спустился с дерева, пока хозяева не вернулись.

Полина еще спала. Все её тело было горячим и от этого мне становилось страшно. Намочив полотенце в ведре с водой, я приложил холодный компресс на лоб девченке, как это мне подсказывало внутренне чутье. Обтерев лицо мокрой тряпкой, я постарался облегчить её страдания. Полина даже не проснулась.

– Donner Wetter!

Моим разумом овладела жуткая паника. Озноб стал трясти меня от одной только мысли, что моя спасительница, может погибнуть. Я не знал тех хитростей, которыми жили русские и даже не понимал их быта. Какое—то внутреннее чутье, подсказывало мне тот логический ход действий, который должен был привести меня хоть к какому– то результату. Я разжег чугунную печку, которую Полина использовала для приготовления пищи, и поставил на неё хитрой грушевидной формы горшок, которые русские называли «чугунок». Они брали их специальными вилами, вставляли в русскую печь и готовили в них еду на целый день. Опыт разведчика помог мне. Я видел, и как Полина ловко управляется с хозяйством, когда я после выздоровления перешел жить в их дом. По утрам она топила русскую печь и ставила в неё нехитрые деревенские блюда из квашеной капусты, соленого шпика и картофеля. Вкус картофельного супа, который целый день томился в русской печи, был настолько восхитительным, что вполне мог составить конкуренцию лучшим блюдам Европы. С божьей помощью мне удалось вскипятить молоко, часть которого естественно у меня успела убежать. Когда было всё готово, я тронул Полину за плечо, стараясь разбудить её.

– Надо пить, – сказал я ей, и поднес кружку с горячим молоком с медом.

Полина была слаба, крупные капли пота катились по её лицу, а волосы были сырыми, словно после купания в реке.

– Ты Кристиан, не бойся, я обязательно поправлюсь, – сказала она, еле шевеля потрескавшимися губами.

Я присел напротив, и умиленно смотрел на неё с одним лишь желанием: помочь. Мое сердце сжималось от боли и всепоглощающего сострадания к этому милому существу. Мне хотелось обнять, прижаться к ней всем телом, чтобы забрать всю её боль. Мы как бы поменялись ролями. Еще недавно она спасала меня, вытаскивая с того света. Теперь пришла моя очередь, и я видел в этом промысле свое предназначение.

Целый день я провел в заботах и работе. Надо было накормить домашнюю скотину, приготовить какую– то еду. К вечеру я валился от усталости. Я даже не мог пошевелить, ни рукой, ни ногой. Все тело было разбито, как после рукопашной схватки.

К вечеру третьего дня Полине стало легче. За это время я научился не только варить картофель, месить тесто и рубить траву, но даже доить корову. Я превратился в настоящего фермера, и мне для полного счастья не хватало традиционных кожаных шорт с подтяжками и фетровой шляпой с пером фазана, чтобы выглядеть в соответствии с окружающей обстановкой. Впервые за эти дни Полина поднялась на ноги. Первое, что она сказала, это было:

– Будем баню топить. Мне надо помыться, попариться, и выгнать из себя остатки болезни.

Боже, я впервые за это время испытал настоящее блаженство. С моих плеч свалился какой– то тяжелый и неподъемный груз, который давил со всех сторон.

Вооружившись ведрами, я наносил из реки полный котел воды и развел в очаге огонь. Сухие дрова ярко вспыхнули, и буквально через минуту, вся баня наполнилась едким и густым дымом. Баня по – черному – это истинное изобретение русских. Весь дым выходил в открытые двери. Таким образом, помещение постепенно прогревалось и наполнялось теплом и каким– то душистым ароматом дыма. В тот момент, можно было под потолком коптить окорока и свиное сало, которое русские, как и мы очень любили. Через час вода в котле бурлила настоящим ключом, а камни в каменке сделались красными, словно раскаленное железо. Русские, обычно после того как протопилась баня, сразу не мылись, а выдерживали её, чтобы вышли остатки дыма. Только после того, как в печи угасал последний огонек, можно было смело окунаться в атмосферу волшебного жара.

– Ну что ты, сидишь, – спросила девушка, – ты, что мыться не будешь?

В этот миг в моем горле застрял ком. Я не мог сообразить, что она хочет.

– Ты немец, идешь в баню, – переспросила Полина, – или будешь сидеть тут на завалинке?

– А что? А как, – залепетал я, не понимая, что ей от меня нужно.

Полина взяла меня за руку и потащила за собой. Она разделась, и абсолютно не стесняясь своей наготы, вступила на территорию какого – то дикого, но такого первозданного славянского таинства. Меня в ту самую секунду взяла оторопь. Она была совсем нагая и такая милая, что я еле сдерживал свое тайное желание, которое преследовало меня все эти месяцы. Проследовав за ней, я был настолько увлечен созерцанием её великолепного тела, что даже не почувствовал, как в мое лицо ударила волна раскаленного воздуха. В голове всплыли картинки того времени, когда я с капитаном Крамером впервые ощутил то, что нашему немецкому мозгу было не подвластно. Какая– то жуткая славянская традиция омовения, и её дикость исполнения, шокировали меня своей истинной природной первозданностью. Полина без всякого чувства стыда стояла передо мной, сияя исконно славянской, женской красотой и целомудрием. Её бедра, её упругая грудь и эти русые до золотого блеска волосы, лежащие на её плечах, вызывали в моей душе дикий трепет. Я был просто не в состоянии, представить себя тем мужчиной, который сможет сделать счастливой это совершенство.

– Что стоишь, – сказала она, – дух выходит. Закрывай двери.

И я подчинился. Стыдливо прикрывая свою природу руками, проковылял, вглубь прокопченного и жарко натопленного помещения. Присев на лавку, я не мог отвести от нее своего взгляда.

Налив в деревянную бадью кипятка, Полина опустила в него березовый веник, чтобы он запарился и стал мягким. Небольшими порциями девушка стала плескать воду на раскаленную каменку. Уже через секунду все баня наполнилась сухим и обжигающим паром.

Окатив полку холодной водой, девушка легла на неё и распласталась там, словно Афродита в морской пене. Я знал, что мне делать. Вытащив веник из бадьи, и задыхаясь от удушающего пара, я неистово стал хлестать её по спине и ягодицам с невероятной нежностью, выгоняя из неё остатки болезни.

После прорыва блокады в Великих Луках, меня так же бил когда—то по спине капитан Крамер. Я видел – девчонка, стиснув зубы, с каким—то дьявольским наслаждением терпит этот мазохистский ритуал, отдаваясь, во власть пара. Очень скоро все её тело сделалось красным. Прогревшись до самой последней косточки, она с диким визгом вылетела из бани, и, пробежав два десятка метров, прыгнула, в холодную сентябрьскую воду. Я покорно на всех этапах этого ритуала следовал за ней.

А потом был крепкий чай, с медом, приготовленный ей из каких—то трав и березового нароста, который она называла – чага. А после чая была любовь. Всё что с нами приключилось, в тот вечер, я не смогу забыть никогда. Впервые за месяцы моего пребывания на хуторе, я очутился с Полиной в одной постели. После долгих любовных ласк и прелюдий, я овладел её телом. С невиданной страстью и блаженством она отдалась и мы, почти до самой поздней ночи сливались в любовном порыве.

Боже, какое это было наслаждение целовать и упиваться её телом и этой первозданной чистотой после стольких месяцев воздержания.

– Дед бы меня понял и простил, – сказала неожиданно Полина.– Ты Кристиан, мне ведь с самой первой встречи понравился. А я глупенькая – в тебя влюбилась до самых печенок.

– И я тоже! Ich Liebe dich – Я тебя люблю, – шептал я ей на ухо, и какое– то непонятное чувство наполнило меня удивительной благодатью и непостижимой нежностью. Тогда я почувствовал, как в моей груди вспыхнул огонь. Какое– то странное и ничем несравнимое чувство пробежало от корней моих волос до самых пяток. Оно держало меня за сердце и мне хотелось не просто любить эту девчонку – мне хотелось соединиться с ней воедино или даже умереть от счастья. Я был готов прирасти к ней всем своим мясом – всей плотью, чтобы стать единым целым. Носимый в сердце до этого момента образ Габриелы, как– то сразу померк и растворился, словно кусок сахара брошенного в кипяток, не оставив никаких чувств, кроме пустоты, которую заполнила Полина. В ту ночь я без всякого сожаления вырвал из своего сердца все то, что было до неё раньше и оно, словно огромный пустой сосуд моментально наполнилось новой, и такой страстной любовью.

– Я люблю тебя Кристиан, – шептала на распев Полина. Она трогала моё гладко выбритое после бани лицо рукой и закрыв глаза, нежно целовала меня в губы, в лицо, и даже в мочку уха. От подобных ласк и её необычайно приятных прикосновений, мое тело дрожало, и я вновь и вновь возжелал её…

Глава двадцать шестая

Нежданная встреча

После слов сказанных Полиной, на мои глаза накатились слезы. Мне стало страшно. Да, было страшно потерять то, к чему меня привел не бог – а мой фюрер. Если бы не эта проклятая война, я никогда бы не встретил эту девушку. Её судьба, переплелась с моей судьбой, словно пшеничные колосья в единый сноп. Если бы у меня была возможность вернуться обратно на фронт в свое подразделение, я даже под страхом приговора военно – полевого суда, не смог бы никогда больше взять в руки оружия. Эти – как нам говорили «дикие русские», изменили мое мировоззрение на уровне подсознания, преподав мне урок христианского человеколюбия и веры. И это не было той пропагандой, о которой дни и ночи напролет нам вещала радиостанция «Deutsche Welle» – это была сама соль их жизни. Познав это, я скорее бы предпочел умереть от пули своих камрадов, чем стрелять в тех, кого мне довелось полюбить всей душой.

После всех этих перипетий, моя жизнь на хуторе продолжалась обычном для меня экстремальном русле. За время, прожитое в глубоком тылу, я превратился из бравого немецкого солдата, обученного убивать, в обыкновенного трусливого мужика, шарахающегося от любого звука. Невольно я стал мужем Полины и теперь должен был заботиться о ней. Она носила под сердцем моего ребенка. С каждым днем девчонка прибавляла в объеме живота, и это уже было невозможно не заметить. После того, как я попал на этот хутор прошел ровно год. Я уже вполне сносно говорил по —русски, и многое понимал без солдатского разговорника. Что стало с моей разведывательной группой, я не знал. Для своих товарищей по оружию я уже целый год считался пропавшим без вести. За это время, к знахарю несколько раз приходили гости из местных деревень, которые просили у Полины травяные сборы. Но узнав о его скоропостижной смерти, молча уходили, оставляя на столе какие—то жалкие подарки в виде яиц, шмата сала, или нескольких луковиц.

Шел 1944 год – фронт давно ушел на сотни километров на Запад. Для меня война, стала каким – то далеким и страшным параллельным миром. Я жил теперь совсем другой жизнью и в совсем ином временном отрезке. Мое сознание не хотела помнить того времени, когда мне приходилось воевать с «русскими», представляя их главной угрозой для Европы. Правда, в кошмарных снах иногда я возвращался в свое прошлое. Отдельные фрагменты по ночам продолжали всплывать в моей голове, хотя мне приходилось прилагать огромные усилия, чтобы вычеркнуть их из памяти. С каждым прожитым днем в условиях славянского быта, мой мозг старался, как бы самоочиститься. Он замещал ячейки прошлого на настоящее и на новые впечатления совсем иного мироустройства, которое было наполнено любовью и счастьем.

Последние секунды моей войны врезались в мой мозг с такой силой, что их яркость даже после года забвения, всплывала в сознании четкими фотографическими картинками. Иногда я все же вспоминал, прошлое и мне становилось страшно. Образ обер – ефрейтора Манца, трагически погибшего на моих глазах, всплывал во сне, и по нему можно было отмерять время до очередной неприятности.

Операция «Восточный вал», которая готовилась командованием группы армии «Центр», была провалена по всей линии фронта. Русская контрразведка не зря ела свой хлеб, ежедневно сокращая количество диверсий и саботажа. Уже в плену от следователей МГБ я узнал, что бравый капитан Крамер со своей группой попал в ловушку, которую устроили русские контрразведчики. Раненый снайпером, он не дожидаясь пленения, пустил, себе в лоб пулю, поставив своей жизни финальную точку. Странно, но командир знал и «спинным мозгом» чувствовал, что наша война с «советами» подходит к концу. Был бы он чистокровным немцем, а не русским фольксдойч, его судьба была бы не так печальна. Русские прощали немцев, но не прощали своих предателей. Большевики яростно и безжалостно уничтожали тех, которые предали устои советского и славянского братства. Они были фанатичны в любви к своей родине, и не могли простить тех, кто дал слабину и отрекся от идеалов в пользу врага.

Сейчас меня это уже не волновало. Волновало лишь состояние моей Полины и моего маленького Матвея. Она словно брошенное в землю плодовитое семя вросла в мою душу и плоть. Я не представлял, как сложится моя дальнейшая судьба в этой стране, но я даже и думать об этом не хотел, пустив ход жизни на самотек.

Время приближения родов неумолимо двигалось вперед. С близостью этого заветного дня, меня охватывала настоящая паника. В делах женских я был не сведущ, и принимать роды я бы не смог даже под страхом смертной казни. Было необходимо срочно искать бабку повитуху или эвакуировать Полину туда, где она могла получить помощь. Но где? Кругом был лес, а до ближайшей деревни было не менее пяти километров. В отличие от меня, Полина была спокойна. Она целыми днями сидела на лавочке возле дома и на спицах вязала, какие—то предметы одежды для будущего ребенка. Я как добропорядочный семьянин и кормилец, занимался, поискам пропитания: ловил рыбу, ходил на охоту и даже ухаживал за коровой.

Полина была со мной счастлива. За время беременности она очень изменилась. Из худощавой девушки – подростка, она превратилась в настоящую женщину, которая, словно медовая груша налилась соком и какой—то удивительной женственностью. В точно рассчитанное время, она собрала свои вещи и, привязав к рогам коровы веревку, пешком направилась в деревню, уводя с собой нашу кормилицу.

Я не смог сдержаться и просто так остаться дома – я пошел следом, хотя Полина не хотела этого. Последнее время она стала раздраженной и легко впадала в истерики. Её настроение сменялось по десять раз за день, как и её желания. Я знал, что это связанно с её положением. Она боялась потерять меня. Я ведь был для неё той опорой, которая гарантировала, что ребенок вырастит здоровым и крепким. Полина строго запретила мне покидать хутор, но я не сдержался. Накинув на плечо МР—40, который достался мне от нежданных гостей, я пошел следом, держа девушку на расстоянии визуального контакта. Дорога проходила сквозь урочище, огибая болотистые места, которых было великое множество. Судя по уложенным бревнам связанных год назад русскими саперами, было видно, что и этих мест тоже коснулась костлявая рука война. По обеим сторонам дороги под кронами столетних сосен были вырыты капониры, землянки и блиндажи тыловых частей, которые простояли здесь довольно долгое время. Вся эта территория была обильно усыпана огромным количеством пустых консервных банок и цинков из—под патронов. Разбитые и поломанные конные телеги, разобранные остовы машины стояли в лесу, как напоминание о том, что из этих мест начнется победоносное наступление русских. Лесная, изуродованная танками и машинами дорога шла в деревню под названием Гнилая Лука. Только там, среди людей, Полина могла она разрешить свои женские проблемы, которые уже скоро переросли в наши проблемы.

Находясь на безопасном расстоянии от неё, я скрытно – как подобает профессиональному разведчику, следил за Полиной почти до самой крайней хаты. Убедившись, что девчонке удалось устроиться к своим дальним родственникам и там же пристроить «корову», я не стал ждать развязки событий, а вернулся на хутор.

Скрытность была сейчас для меня главным фактором выживаемости. Я понимал, что нахожусь на территории этого государства не законно, а значит уже изначально – я был вне закона. Любой человек, встретившийся со мной, мог убить меня, он был бы прав. У меня не было никакого правового статуса.

Люди в моем случае, лишенные идеи, продуктов питания и средств существования собирались в «волчьи стаи», чтобы выжить. Подвластные инстинктам, они не были носителями социальных идей – они были криминальными бандитскими формированиями. Пока был жив дед Матвей, хутор, на котором он проживал вместе с внучкой, находился в безопасности. Он был единственным знахарем на всю округу. Он травами лечил людей и никогда не спрашивал, какую партию они представляют, и какую религию исповедуют. Он был нейтрален и по этой причине почитаем всеми, кто знал о его существовании. Его интерес был в служении людям. С его уходом, жить на хуторе стало опасно.

В те времена, когда русские, гнали Вермахт обратно в Германию, они оставляли за своей спиной все более и более обширные освобожденные территории. Именно здесь и появлялись всякого рода банды. Бежавшие от войны дезертиры, уголовники, полицаи и всякого рода политические радикалы, объединялись в банды и жили криминальным промыслом. Каждый боец такого формирования преследовал свою цель: одни прятались от правосудия, а другие продолжали вести войну против советов. Разбои, грабежи и убийства стали нормой смутного времени, которое протекало в тылу вдали от линии фронта. Такие банды терроризировали местное население, изымали ценные вещи и продукты питания. Все, что не успели вывезти наши трофейные команды, становилось добычей этих банд. Люди даже боялись выходить из собственных домов. С каждым месяцем подобных формирований становилось все больше и больше пока на защиту населения не были брошены истребительные отряды НКВД, которые уничтожали преступный элемент без суда и следствия.

Появление в деревне беременной Полины, не прошло не замечено. Слухи о смерти знахаря деда Матвея, уже давно ходили по всему району. В конечном итоге «интересное» положение девушки вызвало к ней неподдельное любопытство со стороны местного оперуполномоченного органов НКВД. Было странно: девушка, живущая со своим родным дедом вдруг ни с того, ни с сего забеременела, и этот факт в её биографии мог вызвать множество вопросов. Всем становилось ясно, что на хуторе знахаря Матвея, скрывается неизвестное лицо мужского пола. Был ли это дезертир, или кто из местных, предстояло выяснить и принять меры по изобличению преступного элемента.

Сына, которого подарила мне Полина, назвали Матвей – по имени её деда. Несмотря на трудности с питанием малыш рос крепким и здоровым. Впервые в жизни я держал на руках своего ребенка и даже не представлял того счастья, которое мне довелось испытать, став отцом. В тот миг я, ощутив свою ответственность за его жизнь, старался больше и больше времени проводить в поисках пищи. Раньше, когда был жив дед Матвей, я промышлял лепкой из глины всевозможных фигур и игрушек. Дед, продавал их в городе на базаре, на вырученные деньги приобретал: соль, спички, керосин и даже продукты. Оставшись без этого звена отлаженной цепи, нам с Полиной приходилось обходиться без деда. Доход от нашего предприятия падал, что сказывалось и на общем достатке.

Ничего не предвещало, что наша жизнь повиснет на грани жизни и смерти.

Все случилось тогда, когда опали последние листья 44 года и русские уже были вблизи своей победы.

Ближе к вечеру, я вернулся с охоты. Мне теперь приходилось добывать пищу с ружьем, чтобы прокормить свою новую семью. Несколько минут я как всегда всматривался в сторону дома, прислушиваясь к каждому шороху. Сегодня как всегда было тихо. Спрятав ружье под копной, я взял убитого зайца за ноги и смело шагнул в дом. Я не знал и даже не подозревал, что моя жизнь в эту секунду перевернется с ног на голову. Первое что я увидел, это было испуганное лицо Полины. Девчонка, сидела за столом в свете керосиновой лампы, и плакала, вытирая слезы платком. Напротив неё, в военной форме сидел человек. Он, разложив перед ней листы бумаги, что—то писал. К моему удивлению это был наш «подсадной гусь» старшина Василий Царев.

Черт, он был жив и здоров! Признаться честно, я опешил от этой встречи и даже выпустил из рук свою добычу. В тот самый миг я понял: ловушка захлопнулась. Я словно крыса загнанная в угол оказался в клетке, выход из которой был заблокирован. Холодок русского автомата уперся мне в затылок, а хорошо поставленный удар в почку в ту же секунду сбил меня с ног. Я не удержался на ногах и упал на пол.

– Ну что, «Фриц», попался!? – спросил меня кто—то сзади.

Вслед за голосом сильная рука схватила меня за шиворот, и я поднялся на ноги.

Я хотел было прикинуться немым, делая вид, что не слышу, но ехидная улыбка старшины Царева, окончательно «убила» во мне актера.

– Какие люди, —сказал он.—Кого я вижу, – улыбаясь, говорил Царев. —Унтер —офицер Кристиан Петерсен собственной персоной. Перед вами бойцы, знаменитый разведчик и диверсант дивизии «Бранденбург—800». Это благодаря ему, я сегодня с вами живой и здоровый. У нас в России, есть поговорка: гора с горой не сходятся, а человек с человеком встречаются, – сказал он, растягивая рот в улыбке.

Кто—то из стоящих за моей спиной солдат подставил мне табурет и посадил, как раз перед Царевым. Притворяться не было никакого смысла. Я был раскрыт.

В эту минуту я почувствовал, что кара расплаты совсем недалека. Я собрался с духом, и сказал:

– Я рад герр Царев, что вы, остались живы. Видит Бог, вам везет на этой войне. Возможно вы, родились под счастливой звездой.

Царев встал из—за стола и подошел ко мне. Глядя мне в глаза, он твердо и уверенно сказал:

– Мы русские – с пленными не воюем.

Старшина достал из кармана серебряный портсигар и угостил меня первоклассной папиросой, о которых, я мог только мечтать.

– Держи «Фриц»! Я помню добро…

Я закурил. Втягивая дым небольшими затяжками, я старался продлить минуты удовольствия. Мне казалось, что часы моей жизни уже сочтены и уже скоро прозвучит приказ.

Царев, доброжелательно улыбаясь, присел на угол стола и сказал:

– У нас в Советском союзе говорят – долг платежом красен. Я не знаю «фашист», что бы я сделал, будь на твоем месте кто—то другой. ….

– Я не фашист, – перебил его я.

– Я знаю, ты Петерсен, разведчик и диверсант. А еще ты талантливый художник:– спокойно сказал Царев. – Радуйся, для тебя война закончилась. Теперь тебя отправлять в лагерь, а после войны, когда вы восстановите наши города и села, тебя вернут на родину. Ты, слышал что—нибудь про СМЕРШ?