Текст книги "Возлюби врага своего"

Глава двадцать третья

Наверное, это любовь

Глина, словно божественная плоть из которой создатель создал Адама и Еву, соединила и нас с Полиной. Залив её водой, я долго – долго мял её, пока она не превратилось в субстанцию похожую на тесто. Теперь, когда процесс подготовки материала к лепке был окончен, можно было преступать к созданию навеянного образа. Мои руки скучали по настоящей работе. Они еще помнили уроки, не смотря на то, что последние два года мне пришлось не ваять сказочные образы, а проводить это время в окопах. С каким– то благоговением и наслаждением я приступил к работе. Через некоторое время образ пастушка мальчугана, пасущего корову, стал вырисовываться на толстом чурбане, который служил мне рабочим столом. С замиранием сердца и любопытством девчонка смотрела на мою работу, и даже боялась вздохнуть.

Я лепил – она все это время молча смотрела, как бы впитывая в себя то, что творили мои руки. К вечеру статуэтка была готова. Удивлению Полины не было предела. Она влажными от слез глазами смотрела на фигурку и не могла отвести от неё взгляда.

– Боже, какая красота, – сказала она, задыхаясь от восхищения. Она хлопала в ладоши, а я словно актер, сыгравший роль, кланялся ей.– Дед, посмотри, что Кристиан сделал!

Дед Матвей, со стороны наблюдавший за мной, подошел к нам. Не скрывая своего любопытства и восхищения, он осмотрел статуэтку и одобрительно цокнул языком. Поперхнувшись, он крякнул в кулак и сказал:

– Знатная – тонкая робота! Вы немцы, очень любите искусство! Чего вам дома то не сидится? Лепили бы такие статуи, пользы было бы больше. Вон глянь, красота какая.

– Правда дед, этот пастушонок на нашего Витьку похож, – сказала Полина.

– На Витьку, он не похож —не придумывай! Витька ростом был в отца, а у этого явно в роду были гномы, – сказал дед, и, достав кисет, принялся крутить самокрутку. – Что делать с ней будешь, – обратился он ко мне.

– Сушить надо, а потом печка греть, – сказал я, подыскивая русские слова.

– А, понял я – обжигать нужно, – сказал дед, раскуривая «козью ножку».

Так русские звали свои самодельные сигареты, которые они ловко крутили таким образом, что они получались похожими на коленный сустав домашней козы. Нам немцам было не понять, как они это делают. Я сколько не старался, у меня ничего не получалось.

– О, я – я огонь! Греть надо, чтобы был огонь.

Дед, ничего не сказав, задымил самокруткой, словно паровоз и, покашливая, ушел по своим делам, что– то бурча себе под нос.

– Деду, очень понравилась, твоя работа, – сказала Полина, улыбаясь.– И мне тоже нравится.

Я, замочив тряпку водой, накрыл, свое творение, и поставил в сарай, где прикрыл статуэтку старым дырявым ведром.

– А зачем ты, прячешь под ведро.

– Глина должна сохнуть в тени. На солнце, не можно сушить, будет капут – пойдут трещины.

С того дня как я показал свои способности, отношение деда ко мне коренным образом изменилось. Каждый день я лепил новые статуэтки, а вечером прятал их в сарай в ящики из—под снарядов и военной амуниции, которые принес дед из леса. Глина сохла там, естественным образом и не давала трещин. Когда мои поделки просыхали, я обжигал их в доме, в русской печи. Это изобретение славян идеально подходила для такого рода творчества. Забавные фигурки и статуэтки, которые я делал, собирались и пополняли коллекцию моих спасителей. Так день за днем, я восстанавливал свою форму творца, абсолютно забыв, что я когда—то бы солдатом.

Нога, порванная взрывом, пока еще болела. Каждое изменение погоды сказывалось нестерпимой болью, но я терпел. Через пару месяцев пришло то время, когда я практически был здоров и даже мог уйти. Но уходить было некуда, да и не хотелось. Я боялся, что меня вновь заставят вновь взять в руки оружие, чтобы опять стрелять в русских. После того что приключилось со мной даже под страхом смерти я сделать этого не мог.

Здесь вдали от цивилизации не было ничего. Не было ни газет, ни радио, о военных сводках приходилось узнавать от деда Матвея. Раз в две недели он уходил в город на пару дней продавая там сушеные корешки и мои игрушки. Возвращался всегда с мукой, солью и другими продуктами, которые он покупал, выручив от продажи деньги. Дед Матвей, был единственным знахарем во всей деревенской округе. Его знания и сушеные лечебные травы пользовались у местного населения огромным спросом.

Все лето я как мог, помогал Полины по хозяйству, и в огороде. Фронт ушел на Запад. Слова моего капитана оказались пророческими. Судя по тому какую силу и военную мощь собрали русские, было видно, что до взятия Германии остаются считанные месяцы.

За это время, которое я провел в лесу, я окончательно отвык от войны, и мне казалось, что это был всего лишь страшный сон. Судя по тому, какое внимание оказывала на меня Полина, я понял, что девчонка влюбилась. Она глядела на меня абсолютно другими глазами, которые были наполнены искрами нежности. Я видел и чувствовал сердцем, что она влюблена, но я боялся спросить её о своих чувствах. Причиной тому был этот суровый русский дед, который за посягательство на сердце своей внучки, мог меня заколоть вилами, как бешеную собаку.

Свободное время я иногда проводил на рыбалке. Сидеть на берегу с удочкой было одно удовольствие. Однажды в теплый вечер, я сквозь листву кустов вдруг увидел, как Полина, скинув с себя одежду, предстала передо мной в обнаженном виде. Она не спеша вошла в воду, и окунувшись, поплыла. Я замер. Мое сердце было готово вырваться из груди. Её тело, её грудь и эти великолепные ягодицы будоражили во мне природные инстинкты. Я был готов броситься к ней, чтобы обнять, и насладиться её сочным телом, но страх сдерживал мои чувства.

Полина плавала, словно русалка, упиваясь, ласкающим теплом речной воды. Солнце отражаясь, играло на её теле рыжими перламутровыми зайчиками, которые высвечивали фактуру её нежной и бархатной кожи и этих бесподобных пшеничного цвета волос. Мне показалось, что заметив меня, она решила поиграть на моих природных инстинктах. Девчонка несколько минут плавала прямо передо мной, подставляя моему взору почти все интимные части своего тела.

Я больше не мог оставаться безучастным и принял ей действия как вызов. Как подобает настоящему разведчику, я незаметно подобрался настолько близко, что я услышал, как журчит вода, стекая с её роскошного тела. Словно зачарованный, я смотрел на эту дикую славянку, а мозг рисовал образы новых отношений. Её плавные движения, её изгибы совершенной фигуры, волновали мое естество, и я уже не мог думать о чем—то другом. Я думал только о любви. Неожиданно, я поймал себя, на мысли, что совсем не думаю и даже не вспоминаю Габриелу. Её образ, хранимый моим воображением и памятью, как—то померк в лучах этой русской красавицы, и ушел на задний план моего разума.

Сейчас мои глаза видели Полину. Её завораживающая, налитая соком грудь, её длинные русые волосы, скользили по упругим ягодицам, будоража во мне чувства к продолжению рода. Мне казалось, что она настоящая богиня, перед которой я подобно рабу, был готов ползать на коленях, лобызая её ступни, колени и девичью природу, покрытую шелком кучерявых волосков. Настоящая царица этого отважного и благородного славянского народа. Она была прекрасна! Это был мой идеал, который невозможно было не полюбить.

Спрятавшись в кустах ивняка, я подобно губке старался впитать себя как можно больше увиденного, которое не только возбуждало меня, но и толкало на творчество. Мне хотелось ваять её образ в глине, чтобы прикасаться к нему своими пальцами. Боже я сходил с ума. Сердце мое рвалось из груди, но я, набравшись сил, старался сдержать себя от активных действий. Подобного сердцебиения я не испытывал даже в момент рукопашной схватки. Подобного страха я не испытывал даже тогда, когда русский солдат летит на тебя с ножом в руках, а его глаза горят яростью и не человеческой ненавистью.

Такого не было. Не было потому, что сердце мое было наполнено не высоким чувством любви. Так как я любил эту русскую, я никого никогда не любил. И даже Габи, была лишь вспышкой на небосклоне моей жизни. Я смотрел на Полину, а слезы безнадеги текли по моим щекам. Её красота затмила мой разум, и я, забыв обо всем, окончательно покорился своей судьбе.

– Кристиан, ты, подглядываешь? – спросила она удивленно, увидев меня.

В ту минуту девушка застала меня врасплох – я, даже не успел спрятаться. Я стоял и завороженно смотрел на неё, боясь сделать шаг в сторону. Девчонка, увидев мое замешательство, смело пошла навстречу мне. Она шла не стыдясь. Не скрывая своей наготы. Шла, как идет русский танк прямо и до самого конца. И вот я уже чувствую её дыхание. Её руки касаются моих рук, и я понимаю – я повержен! Я убит! Я нежно обнимаю её, и что есть, силы, прижимаю к своему телу. Мои губы целуют её щеки, шею. В ту минуту страсть взрывается в моей груди, словно граната и я понимаю, что вопреки своей воли я люблю её. Я почему—то вспомнил погибшего Уве. Сидя в промерзшем окопе, он пророчил мне знакомство с русской учительницей. Тогда, все что сейчас происходило со мной, воспринималось как обыкновенная шутка, и даже казалось фантастикой. Но сегодня – эти чувства были реальностью. Это было наградой моей судьбе. Я не мог – я боялся даже дышать в её сторону, настолько я был ошеломлен этим всепоглощающим чувством.

– Я люблю тебя Полина! – сказал я, не зная, как еще по– русски выразить свои чувства.

– Не надо, Кристиан! У нас с тобой ничего не может быть, – ответила мне Полина, с непонятным холодком.

– Почему же?

– Кончится война, ты уедешь в свою Германию, а я останусь одна в этом болоте с дедом. А если вдруг тебя поймает СМЕРШ!? Тебя заберут в лагерь к вашим пленным немцам, а нас дедом осудят на долгий срок за содействие врагу!

– Nein! Ich bin nicht der Feind! Ich Liebe dich! – проорал я ей в лицо!

– Кристиан, мы же договорились говорить по– русски, – сказала Полина, и прикрыла платьем обнаженную грудь.

– Ты простишь меня? – стараясь выговорить по– русски, сказал я.

– Отвернись, Кристиан, я оденусь, – тихо попросила она, слегка наливаясь румянцем, который был виден даже в наступающих сумерках.

Я коснулся губами её щек, и от них потянуло жаром. Я отвернулся, как она и просила, но желание её видеть, чувствовать было просто неудержимым.

– Корошо!

– Не корошо, Кристиан, а хорошо, – мягко сказала она, поправляя меня.

Одевшись, и взяв меня за руку, Полина помогла мне подняться на крутой берег реки. До их дома было не более ста метров.

Время было не властно над этим районом, и тогда казалось, что ничего не может потревожить нашу лесную жизнь. Казалось, что ни партизаны, ни наши войска уже никогда здесь не появятся. Вот тогда – тогда я сильно заблуждался, и уже совсем рядом было то горе и та беда, что могли разрушить спокойную жизнь моих спасителей.

Я ковылял на своей палке и совсем не знал, да и не мог даже представить, что уже несколько часов вся наша жизнь кардинально изменится.

Глава двадцать четвертая

И снова смерть…

Дед сидел на крыльце, ожидая внучку к ужину. Он никогда не называл меня Кристианом. С того момента, как он начал со мной говорить по—немецки, я был для него «фашистом». Я понимал, что нахожусь в таких условиях, когда мое самолюбие не могло требовать к себе уважения по причине статуса захватчика.

Дед Матвей, несмотря на то, что ему довелось участвовать в первой мировой войне, с уважением относился к той старой немецкой армии, которая была в Германии в те годы. По вечерам он рассказывал, как накануне революционного переворота в России, они братались с немецкими солдатами, считая их угнетенным пролетариатом. Дед вспоминал, как воткнув штыки в землю, они сидели в наших окопах во время таких братаний, пили шнапс и закусывали хлебом, салом. А после пели песни, и играли на гармошках.

Один раз он показывал мне свои «Георгиевские кресты», которые он получил во времена великих сражений в первой мировой войне. Дед хранил награды в жестяной коробке и старался не показывать никому. В те годы в Советской России подобная демонстрация воинской доблести при царе, могли стоить ему свободы или даже жизни.

Не скрывая восхищения подвигами этого дремучего деда, я тоже мог похвастаться, наградами, которые я получил за деблокирование Великих Лук. Русским, было не дано понять, какую гордость испытывает немецкий солдат, когда лично фюрер вешает на его грудь «Железный крест». Сейчас я не мог даже намекнуть ему на это. За этой наградой стояли многочисленные убийства русских, и я не мог этим гордиться.

– Что, фашист, проголодался? – спросил дед.– Ты, хоть рыбы себе на ужин наловил, или будешь кушать русское сало?

Я кивнул головой, стараясь не заводиться по этому поводу. Мне не хотелось отвечать на слова деда ответной грубостью, я чувствовал себя выше этого.

– Тогда давай, фашист, проходи, картошка стынет! Потом пойдешь, поможешь внучке корову подоить, наверное, молочко – любишь!? – спросил дед, лукаво прищуриваясь.

Прожив с этим сварливым стариком и Полиной почти полгода под одной крышей, меня наконец—то пригласили питаться с ними за один стол. После скромного ужина, проходившего в какой—то традиционной тишине, я вышел на крыльцо, чтобы покурить. Скрутив, на русский манер из самосада и газеты сигарету, я с блаженством закурил, вдыхая резкий как иприт дым деревенской махорки. Махорка была не такой ароматной, как первоклассный табак из Турции, который курили солдаты Вермахта. Ядреный русский самосад драл горло, как кусок проглоченной колючей проволоки. За эти свойства «Иваны» на фронте его очень обожали, считая, что такая крепость табака борется, не только с паразитами в организме, но и с захватчиками их земель.

– Кристиан, я буду в хлеву, доить корову, – сказала Полина, кокетливо поправляя на голове платок.—Ты когда покуришь, то приходи, – надо сена корове подложить свежего, – сказала она, и звякая ведром скрылась в коровнике.

Буквально через мгновение, как ушла Полина, я увидел, как из леса вышли какие—то странные люди. В сумраке августовского вечера три человеческие фигуры шли через поляну какой—то странной, крадущейся воровской походкой.

– Дед, чужие – меня нет, – сказал я деду Матвею на ухо, и, слившись с деревянным срубом хаты, скользнул в заросли калины. Спрятавшись за коровником, я стал наблюдать за пришельцами. Они шли, пригнувшись, и озираясь по сторонам, держали оружие наготове. В вечерних сумерках было незаметно, как я скрылся перед их носом. Я отчетливо видел, как к дому подошли три человека. Дед спокойно сидел на крыльце, и спокойно курил самосад, опираясь на свою трость. По голосам чужаков я понял – что это мои соотечественники. Двое говорили по– немецки, но с баварским акцентом, который был присущ франконцам. Третий, был русский хиви– полицай. Он лебезил, перед немецкими господами, стараясь им во всём угодить.

Незваные гости, были вооружены автоматическим оружием. По их разговору я понял, что им удалось вырваться из окружения, и они уже целый месяц блуждают по лесам в поисках пищи. Голод гнал их дальше в русский тыл, куда не дошла война, где можно было отсидеться до конца войны.

Полицай, что—то кричал, махал руками, угрожая деду автоматом. Я понял, что он говорит о еде. Он требовал хлеба, направляя на него ствол автомата, обещая убить. Дед был спокоен, и с каким—то презрением смотрел на полицая. Баварцы стояли поодаль в стороне и равнодушно наблюдали за истеричным полицаем, который агрессивно беседовал со стариком. Они общались между собой, не подозревая, что я отчетливо слышу их разговор и прекрасно понимаю, что их волнует. Мое сердце затрепыхалось в груди, предчувствуя беду. Оружия на хуторе не было, а противостоять трем бешеным и голодным псам, лишенным сострадания и морали было невозможно. Вот тут и требовалась та хитрость и сноровка, которую я получил, переняв опыт от капитана Крамера. Голодные и озверевшие немцы, привыкшие к смерти, уже давно не имели тормозов. В любую минуту, они могли без всякого повода пустить в ход оружие.

– Ну, где ты, – услышал я, крик Полины, и в это мое мгновение сердце оборвалось в предчувствии беды.

– Я здесь, – ехидно ответил полицай по—русски. Я видел, из—за коровника, как он поставил затвор на боевой взвод и жестами показал своим спутникам, что проверит пристройку. По его довольному лицу было понятно, что эта тварь своего не упустит. Дед Матвей сквозь силу поднялся, и замахнулся на полицая тростью, но русский ударил его в живот. Дед упал, осыпая проклятиями пришельцев.

Голос девушки, которая что—то пела себе под нос, да звуки молока, падающего в ведро, были прекрасным ориентиром для этого полицая. Он снял автомат с плеча, и вошел в коровник. В это мгновение мое тело напряглось, как перед прыжком во вражеский блиндаж. До моего слуха донесся испуганный крик Полины. Её дрожащий от страха голос, словно детонатор, разорвал, мое сердце. Я взял косу, висевшую под стрехой и ступая бесшумно словно тигр, вошел в коровник следом за хиви. Все мои мышцы налились энергией, и по ним прокатилась возбуждающая волна адреналина.

Полицай не мог видеть меня. Он всецело был увлечен Полиной. Он даже не мог представить того, что через секунду, смерть поставит в его жизни последнюю точку. Я наблюдал за тем, как он, грубо схватил девчонку за шею, и швырнул, на сено. Хиви находился ко мне спиной. Он не знал, что все его действия были у меня под контролем и я лишь ждал случая. Эта грязная бородатая свинья, гонимая похотью, отбросила автомат в сторону. Он ринулся на девушку, и, схватив её за платье, разорвал, обнажив девичью грудь. Полина неистово кричала, но этот русский держал её за ноги, стараясь овладеть её телом. Все это проходило настолько стремительно, что грязные руки бандита, не успели добраться до тела Полины. Он, вцепившись в подол её платья, стараясь силой обнажить девичье естество. В этот миг гонимый похотью полицай, окончательно утратил всякий контроль. Он словно ослеп и оглох одновременно.

Мне показалось, что время растянулось, словно резиновая лента, хотя на всё ушло не более трех секунд. Ждать более «удобного момента» не было никакого смысла. Я размахнулся и хладнокровно ударил насильника косой по шее. Острая, как бритва сталь скользнула по кадыку, и голова отделилась от тела без особых усилий. Полицай даже не успел почувствовать, как умер. Кровь фонтаном вырвалась из огромной раны, а голова откатилась, в сторону, словно капустный кочан. Тело в предсмертной агонии дернулось и рухнуло на земляной пол.

Полина, увидев на себе кровь, хотела было завопить от ужаса, но я успел отбросить косу, и, прижат крепко к груди. Всё что я видел в её глазах, это был животный ужас на грани безумия. В каком—то шоке девчонка смотрела на меня, ничего не понимая.

– Тихо – тихо, – сказал я, зажав ей рот ладонью.—Не кричи, – говорил я по—немецки не находя русских слов.

Всем телом я чувствовал, как Полину трясло от испытанного ужаса. Она, словно держала в руках оголенные электрические провода, от чего всё её тело била невероятная дрожь.

– Тихо – тихо девочка – тихо….

В тот миг мое сознание пронзила «молния». По звуку хлопнувшей двери, исходившей с улицы, понял, что каратели втащили старика в дом.

– Будь здесь, – сказал я девчонке, – тихо сиди!

Полина, содрогаясь от ужаса, закрыла ладонями рот и завыла. Завыла так, как воет волчица над погибшими волчатами. Её зубы, отбивали чечетку, а меня наполняла дикая злоба и какая—то неведомая и нечеловеческая ярость, которая вулканом закипала в моей душе. Я почувствовал, как адреналин хлынул, по моим венам, запустив механизм мести.

Я выхватил из ножен покойного полицая армейский кинжал, и метнулся из коровника в сторону дома. Впервые за последнее время после своего «воскрешения», я взял в руки оружие. Я не мог быть равнодушным к судьбе моих спасителей. По всем законам человеческой цивилизации я не мог предать этих людей. В данный момент ни кто кроме меня, не мог защитить этих людей. Я словно призрак, скользнул вдоль стены к дому и подкрался к крыльцу. За дверью раздавались странные звуки, по которым я понял, что каратели избивают старика ногами. Сжимая до боли в руке холодную рукоятку кинжала, я весь сжался, словно огромная пружина, готовая в любую секунду разжаться. Через мгновение двери открылись. На пороге показался вооруженный автоматическим оружием бородатый человек. Он что—то жевал, вслушиваясь в окружающую тишину. Его лицо, было покрытое рыжей щетиной, что говорило о долгих скитаниях по лесам. Я понял это окруженцы, которые недели две как вырвавшиеся из котла, устроенного русскими. По всей вероятности этим парням пришлось долго скитаться по лесам, в надежде уйти от преследования. Карл, как по документам звали эсэсовца, стоял на крыльце и прислушиваясь к звенящей тишине.

– Эй, Иван, – крикнул он. – Хватит драть эту девку, иди сюда, тебя зовет штурмфюрер Мольке, – сказал эсэсовец по – немецки. – Эй, Иван, ты где, – крикнул он, второй раз.

Выдержав паузу, каратель выругался:

– Вот же дерьмо….

Сплюнул в траву, он сделал шаг, и тут же напоролся на меня.

Я появился перед ним настолько неожиданно и стремительно, что он просто опешил. Открыв рот от удивления, он смотрел, забыв даже, про свое оружие, которое висело у него на плече.

– Добрый вечер! – сказал я ему на родном языке, – «Хайль Гитлер»!

У карателя вылезли глаза от удивления. Одновременно зажимая ему рот рукой, я нанес скользящий и сокрушительный удар кинжалом в пах. Холодная – острая сталь фирмы «Zolingen», распорола тело эсэсовца от гениталий, до самого пупка. Он даже не успел вскрикнуть. Его ноги подкосились, а окровавленный, зеленого цвета ливер, вывалился на крыльцо. Тело обмякло. Захрипев, он уткнулся, лицом в землю и умер.

– «Дерьмо», —подумал я, вытерев о маскировочный «цеитбан» кинжал. Стянув с трупа МР– 40, я передернул затвор и поставил автомат на боевой взвод. Гонимый уверенностью и святой правотой своего поступка, мне пришлось продолжить миссию освободителя до самого конца. Я устремиться в дом.

В ту самую минуту я не испытывал абсолютно никаких чувств. Я был похож на «машину смерти», у которой все действия по умерщвлению врага были доведены до абсолютного автоматизма. Было странно, но я не чувствовал к своим соплеменникам никакой жалости. В моем представлении это были уже не люди – это были нелюди, лишенные основ божественных заповедей. Символ ваффен «СС» на их петлицах, не мог вызвать в моей душе хоть какое—то уважение и человеколюбие. Моя память еще хранила кровавые события начала сорок второго года. Истребление карателями еврейского гетто в «мертвом городе», еще не успели порасти бурьяном забвения, а запах сгоревших в адском пламени людских тел, еще даже не выветрился из моего мозга.

Что тогда произошло со мной – я не знал. Мне просто надо было защитить этих людей, чтобы поставить в моей войне заключительную, как мне тогда казалось точку.

Открыв двери, я гонимый бесстрашием и решительностью, вошел в дом. На столе, мерцая, тусклым светом горницу, светила керосиновая лампа. Старик лежал, на полу возле печи. Все его лицо было в крови, а глаза заплыли сплошной гематомой. Было видно, что парни из СС жестоко избили деда, требуя от него еды и шнапса. Я направил оружие, на штурмфюрера, который сидел, за столом и что—то ел. Ехидно улыбаясь, я сказал:

– Добрый вечер! – герр офицер.—Хочу пожелать вам, приятного аппетита!

– Ты кто такой, – спросил эсэсовец, не теряя самообладания.

Его глаза сверкнули какой—то странной ненавистью, но направленный ствол автомата охладил пыл офицера СС.

– Я герр офицер, унтер – офицер Кристиан Петерсен. Группа «Герра», дивизии «Бранденбург– 800. И я уже несколько месяцев живу в этом доме.

– Ты, что здесь делаешь, унтер—офицер? Почему не на передовой?

– Я, как и все солдаты Вермахта выполняю, приказ фюрера, – ответил я с долей сарказма. – А что делаете здесь вы – мне не понятно?

– Мы? Мы – выходили из окружения…..

– Германия герр офицер, находится совсем в другой стороне…

– Ты, наверное, дезертир, – спросил он.

– Нет, герр штурмфюрер, я честно исполнил солдатский долг и теперь могу отдохнуть. Я хотел умереть за фюрера, но эти русские, чью еду вы, имеете честь сейчас кушать, вернули меня назад с того света.

– Ты собачье дерьмо, продался большевикам, – спросил офицер. В этот миг я заметил, как его рука потянулась к оружию. Оно лежало рядом на лавке.

– Нет, герр офицер, перед отечеством я честен ….

Потянувшись за автоматом штурмфюрер как—то неловко дернулся. В этот миг я инстинктивно нажал на спуск. Грохот выстрелов разорвал тишину. Несколько пуль впились в его грудь, и в этот миг, едкий дым пороха наполнил дом.

Офицер вытянулся в смертельной судороге. Хватаясь руками за воздух, рухнул на пол лицом вниз.

– Scheiße, – сказал я вдогонку покидающей его тело душе.—Дерьмо.

Толкнув эсэсовца ногой, я, убедился, что он мертв, хотя это уже было не обязательно. Не теряя не секунды, я подскочил к раненному старику. Мне хотелось помочь ему, как когда—то он помогал мне. Ничего не выясняя, я поднял старика на руки и перенес на кровать. Дед еще был в сознании.

– Это ты стрелял? – спросила вбежавшая в дом Полина, увидев труп фашиста в луже крови.

– Я.

– А что с дедом – он жив? Дед жив, или они его убили?

– Жив, – сказал я положив его на кровать.

Я замочил льняное полотенце в ведре с водой и приложил его к лицу старика, стараясь облегчить его страдания.

– Что с ним – они били его? – сквозь слезы кричала Полина. Она выхватила у меня из рук полотенце, и принялась вытирать лицо деда Матвея.

– Жив! Жив, —причитала она, целуя старика.—Я знаю ты сильный! Ты поправишься…

Дед из последних сил приоткрыл опухшие глаза, и, сквозь слезы обиды и боли, постарался улыбнуться.

– Вот, внучка видала! Как меня «Фрицы» отходили. Хлеб они искали и самогонку… Фашисты– мать их!

– Лежи дед —ради бога молчи! Все будет хорошо, – причитала Полина.

Она обняла старика, прижалась к его бороде и заплакала. Слезы горечи потекли по её щекам.

Я растерянно стоял в стороне, и смотрел на деда и внучку.

– «За что!? За что надо было так избивать беззащитного старика? Зачем они сделали это?» – задавал я себе вопрос, и не мог понять причину этой жестокости.

В этот миг я осознал, что совершив поступок, мне пришлось окончательно поставить точку во всей этой человеконенавистнической философии войны. Я убил не врага, я убил тех, с кем вместе присягал Германии и фюреру. Я переступил закон – я переступил какой—то незримый порог, за которым находится не голая месть, а та правда, которая стояла во главе философии сознания русского народа.

– А ты немец, молодец, – сказал дед. – Я думал, ты фашист, а ты совсем не фашист – ты Кристиан настоящий мужик! Наш – советский!

– Я просто человек….

Прожил старик, после нападения на хутор всего неделю. Каратели «постарались» на славу. Сломанное ребро пробила легкое, и дед мучительно умер, от внутреннего кровотечения. За считанные минуты перед смертью, он попросил внучку принести ему его жестяную коробку, которую он хранил в своем сундуке.

Дед из последних сил достал из коробки царский «Георгиевский крест», и, вложив его в руку, сказал:

– У меня камрад, больше ничего нет. Хочу поблагодарить тебя. Спасибо! Береги Полину! Ты немец, жизнь ей спас.

Я удивился тогда, не понимая его намеков. Дед был еще тот хитрец, и знал, уже знал что его внучка в меня влюбилась.

– За что, – спросил я, не понимая пока, почему этот старик называет меня по имени, вместо того, чтобы как всегда назвать – фашистом.

– За то Кристиан! За то, что ты не такой…

Его слова, тронули меня за душу. Ощутив такое к себе доверие, я не удержался. Слезы накатили на мои глаза. Я крепко сжал его подарок в руке, и почувствовал, что этот дремучий старик простил меня. Я почувствовал, как его душа открылась и впустила меня в сердце. Всё! Для них я перестал быть врагом.

Последние слова, сказанные стариком перед смертью, глубоко въелись в мою душу. Он взял меня за руку и постарался её крепко пожать. Наверное, он хотел показать, что еще крепок, но силы старика были на исходе.

– Я ухожу… Береги внучку! Когда – нибудь война закончится, а жизнь…

Дед Матвей договорить не успел. Его лицо замерло, и он перестал дышать. Его глаза сделались неподвижными.

Я тронул его сонную артерию и понял, что этот человек навсегда нас покинул. К моему горлу подкатил комок. Он сдавил мне глотку, словно петлей. Я положил ладонь ему на лоб, и прикрыл ему глаза. Рука старика свалилась с кровати, и безжизненно повисла.

– Он ушел, – сказал я Полине, стараясь пересилить свою печаль.

Девчонка тихо заплакала. Опустившись на колени перед стариком, она скрестила ему руки на груди и, обняв его бездыханное тело, тихо без истерики заплакала. Я недолго постоял рядом с телом старика и вышел на улицу, оставив девчонку с телом старика. Мне хотелось немного побыть в одиночестве, чтобы осознать и обдумать свое положение. Время как бы остановилась. Сев на лавочку, я скрутил себе из русской махорки сигарету, и закурил, стараясь таким образом успокоить душу, которую наполнила скорбь и чувство жалости.

Не знаю почему, но для меня смерть этого человека стала тем переломным моментом, за которым, началась абсолютно иная жизнь. Я ощутил себя ответственным за судьбу Полины. Ведь только по воле моих соотечественников она осталась полной сиротой. Мне по—человечески было жалко деда. За его суровым и предвзятым отношением ко мне, таилась душа благороднейшего и наидобрейшего человека в мире. Он, вернул в мою душу не только чувство любви и преданности, но и сам смысл жизни.