Текст книги "Возлюби врага своего"

Василий Царев подошел к столу, и посмотрев на карту, сказал:

– Маршрут верный. Чтобы ускорить передвижение группы, Я бы пересадил всех на автомобильный транспорт.

– Герр полковник, Иван говорит, что надо найти автомобили и всю группу пересадить на транспорт.

– Твой Иван, сошел с ума, – сказал полковник. —Мы доедем до первого блокпоста где нас всех расстреляют заградительные отряды.

Я перевел опасения Василию, хотя он и без меня понял, то, что сказал полковник.

Василий ткнул, на карте пальцем в город Бокситогорск, и сказал:

– Это город, тут рядышком и был тыловым госпиталем, который русские приспособили еще в сорок первом, —сказал Василий. —Там столько складов с обмундированием и медикаментами. Армию можно одеть. Мы достанем амуницию и переоденем шуцманов в форму конвойных войск. Потом проведем группу пленных до самой Финляндии.

Полковник, услышав об этом, даже как—то воспрянул духом. Это была реальная идея, как средь бела дня перехитрить врага. В этот момент в блиндаж спустился один из офицеров. Он доложил полковнику, что группа построена.

По моим подсчетам в состав банды входило около пятьсот человек. Русских было, более одной третьей от всего состава.

Полковник поднялся на подводу и прямо с неё обратился к камрадам.

– Камрады, пришел час решительных действий! По воле случая, мы все оказались в ловушке, не представляя, что твориться на фронте. Несколько месяцев, мы, находясь в глубоком тылу, прячемся в болотах словно крысы, а тем временем враг, набравшись сил, успешно развивает наступление в сторону нашего дома. По последним данным, русские уже взяли Будапешт. Последний рывок, и наша Германия падет к ногам победителя! Мы камрады, если останемся здесь – в тылу русских, мы будем обречены на смерть!

Пусть фюрер забыл, про нас! Пусть мы находимся в окружении, но у нас есть оружие и шанс вырваться, и миновать русского плена.

Камрады, услышав слова о прорыве, дружно загудели, обсуждая решение полковника. Русские, фривольно стоявшие на левом фланге, восприняли эту новость без должного энтузиазма. Они не верили нам. Для них было бы лучше остаться здесь – здесь в болотах. Идти с нами – означало подвергать себя риску, ради эфемерного шанса изменить свою судьбу к лучшему.

– Камрады, мы уходим через неделю. Уходим отсюда навсегда, – сказал полковник Бенеман.– Командиры подразделений и групп, собраться через пятнадцать минут в штабном блиндаже. Остальные вольно – все свободны.

Начало операции «Капкан»

Когда я подписал «контракт», в кабинет начальника контрразведки вошел старшин Царев.

– Проходите, Василий Власович! Я пригласил вас, чтобы пообщаться с вами и благословить на выполнение задачи, – сказал полковник.

Царев присел рядом со мной, и в одно мгновение, проникся вниманием слушать контрразведчика.

– Насколько мне известно из ваших показаний, ваше знакомство товарищи, состоялось два года назад. Я думаю, вас, представлять друг другу не надо, – сказал полковник.– И это уже хорошо.

– Так точно – знакомы, – ответил Царев, вскочив со стула.

– Сидите на месте Василий Власович, не надо так шуметь и привлекать внимание. У нас обсуждение плана мероприятий особого отдела контрразведки, а не утверждение репертуара ансамбля песни и пляски, – сказал контрразведчик. —Это несомненно удача для нашего ведомства. Товарищ Петерсен, подписал с нами договор и теперь зачислен в истребительный отряд на должность переводчика. Диверсант—разведчик такого класса, это Царев дорогого стоит. Ваша задача заключается в следующем: вы вдвоем проникаете в банду и внедряетесь в неё. Используя информацию о приближающемся конце войны, склоняете рядовых членов банды, в необходимости прорыва, в сторону Финляндии. После выхода банды в назначенный район, они должны сложить оружие.

– А если они не захотят, – спросил Царев.—Если они примут решительный бой.

– Когда Василий Власович немцы узнают, что наши войска уже в Германии, у них не будет выбора. Немцы вряд ли захотят попасть в плен. А наши выродки тоже не захотят болтаться на виселицах, а значит, будут солидарны с немчурой.

– А как мы, попадем в банду, – спросил я, стараясь занять активную позицию.

– Вы, товарищ Петерсен, владеете навыком десантирования с самолета, – спросил полковник. – Это же входит в программу бучение «Абвера» – не так ли?,

– Да, мне приходилось прыгать на цитадель во время блокады Великих Лук, для вывода гарнизона из окружения, – сказал я, не скрывая гордости за блистательно проведенную операцию.

– Вот видите, товарищ старшина, как вам повезло. У товарища Петерсена есть чему поучиться. Пока вы будете готовиться, мы составим план операции. Все дробности будут доведены до вас перед самой выброской.

– А почему, контрразведка третий армии не занимается этим вопросом, – спросил Василий. – У них, что нет кадров? Это же их территория.

– А потому товарищ Царев, что в данное время все силы белорусского фронта ведут подготовку к освобождению Кёнигсберга. Зачисткой освобожденных и территорий тыла занимается второй отдел СМЕРШ.

На следующий день мое тело из гражданской одежды деда перекочевало в мундир унтер—офицера диверсионного подразделения «Бранденбург». Признаться честно за полтора года пребывания в тылу, я уже отвык от его зеленовато– серого цвета. Цареву тоже предстояло поменять мундир старшины красной армии на форму хиви.

На период подготовки нам было категорически запрещено бриться, мыться и стирать свое обмундирование. Полковник был очень требователен к нашей «легенде». В отличии от Василия Царева, мне было легче, вернуть боевую физическую форму. Всего лишь полтора года назад я был реальный унтер—офицер с отличным знанием обстановки на фронте. Не каждому унтер—офицеру фюрер лично вручал награды и этот факт, по мнению руководства контрразведки, должен был изначально придать мне привилегированное положение в банде. Цареву было труднее: ему предстояло играть роль полицая, с которой он не был знаком. Переоблачившись в униформу диверсантов, мы вместе с Василием предстали перед полковником Шестаковым. Контрразведчик одобрительно взглянул и сказал:

– Эх, кабы не знать, что вы выполняете задание СМЕРШ, вас обоих можно было бы поставить к стенке. Вы Петерсен, ничуть не изменились. Форма вермахта вам к лицу.

В тот момент, я посмотрел на Царева, и заметил, что Василий в мундире полицейского выглядит весьма неприглядно. Его настроение выдавало в нем чужака.

– Василий, туй есть руссишь полицай —хиви. Твоя униформ никс гуд, это не хорошо. У тебя совсем нет – Haltung! Я не знаю, как это называется по– русски.

Сзади послышался голос полковника, который перевел на русский язык то, что я хотел сказать:

– Старшина! Товарищ Петерсен прав. Нет в вас добротной немецкой выправки.

Василий взглянул на висящую, на нем мятую и местами прожжённую шинель полицая и нервно сказал:

– Да, я пьяный русский полицай! Я продал свою Родину! Их бин гешесен, айн хундарт комиссар унд русишь официр! Вот поэтому я такой гадкий и непригожий! Мне не нужен ваш немецкий хальтунг, я ист руссиш швайн! Пьяный руссиш – шуцман!

Полковник засмеялся. Я тоже засмеялся вслед за офицером, глядя, как Василий старается корчить из себя полицая.

Тут до меня дошло – я впервые за последний год так искренне смеюсь. Война превратила нас в покорных бездушных солдафонов, лишенных каких– либо чувств. Эта шутка Царева развеселила не только полковника, но и меня. Вот тут я понял, что моя душа и мое сердце еще не совсем очерствели на этой проклятой войне.

До начала операции меня определили в казарму. Василий Царев взял надо мной шефство и не отходил от меня ни на шаг. Он, наверное, опасался, что кто – нибудь из бойцов истребителей спровоцирует меня на конфликт. Для них я оставался быть немцем, а значит и раздражал их своим присутствием.

В тот момент я ощущал себя в шкуре Царева. Мы поменялись ролями, и это скорее было предначертание судьбы. Теперь я был «подсадным гусем» в смертельной игре советской контрразведки. Ежедневные изматывающие тренировки напомнили мне, диверсионную школу в Бранденбурге. За время моего «отдыха» и реабилитации после «смерти» я слегка утратил сноровку. Только на седьмой или десятый день я стал возвращаться к своей былой физической форме. «Иваны», смотрели на меня, с удивлением. Я метал нож, саперную лопатку и отлично стрелять из всех видов оружия. Даже в рукопашном учебном бою я не был статичным «болваном», а вполне мог дать отпор. Русские вдели это и чувствовали, что я не из тех наших камрадов, которые мочатся в штаны при виде большевика с граненым штыком от винтовки. Я был боец.

Прошло дней десять. За это время, я восстановил свои навыки и даже успел подраться с одним из «Иванов». Случилось это после сытного обеда, когда бойцы отряда собрались в курилке перекурить.

– По отряду «Фриц», ходят слухи, что тебя сам фюрер наградил «Железным крестом», – спросил Евсеев, пыхтя самокруткой. – Это, за какие такие заслуги, фюрер вручал тебе такую награду? Почему нам Сталин ничего лично не вручает? Мы что хуже фашистов?

– Значит ты зольдат, плохо служишь своей родине, – ответил я, предчувствуя, что Евсеев провоцирует меня на конфликт.

– А ты «Фриц», значит хороший зольдат, – ответил он.

– Значит хороший, если меня наградил фюрер.

– Вы немцы, не вояки. Вы от Александра Невского бежали и сейчас проиграете. Вы только и можете, что убивать детей и стариков.

Я знал, со слов Царева, что Евсеев целый год служит в истребительном отряде и никогда не был на передовой. Он не знал, как это встретиться лицом к лицу с врагом во время рукопашного боя, когда ты знаешь, что только от твоей реакции, от твоей силы и умения драться, зависит твоя жизнь. Я решил воспользоваться этим, и довести конфликт до победного конца.

– Ты прав Евсеев, – сказал я, – стрелять в своих, проще. —Воевать на передовой лицом к лицу с врагом —это удел настоящих воинов. В отряде говорят, ты до перехода в истребители штрафные батальоны с пулемета прикрывал, чтобы они не разбежались.

– А тебе «Фриц», какое до этого дело?

– Я не «Фриц»! Меня Кристиан звать, и я никогда не стрелял в своих камрадов, за исключением тех, кто слетал с катушек.

– Ты, на что намекаешь – фашистская рожа?

– Я не фашист, и ни на что не намекаю. Если ты, стрелял своих камрадов, чтобы они не отступали, значит, я прав – немецкий зольдат, это хороший зольдат.

Ми слова, что он стрелял в своих камрадов, зацепили Евсеева за живое. Он вскочил, бросил окурок в бочку, которая была врыта в землю по —среди курилки, и подскочил ко мне махая руками.

– Ну, покажи «Фриц», на что ты способен, – кричал ефрейтор, вызывая меня на поединок.– Ну, давай бей! Бей!

Я взглянул в глаза солдата и понял, что он не имеет той подготовки, чтобы быть в этой схватке достойным соперником. Его мозг не был тренирован, на одиночное действие и было очень легко, используя его же энергетику, противостоять его силе. Евсеев старался перехитрить меня, но это было бесполезно. Я предугадывал все его действия. В какой—то миг он бросился на меня, но я ушел от удара и, схватив его за ватник, перебросил через бедро. Навыки джиу—джитсу, которыми я овладел в школе, мне пригодились вновь. Евсеев упал на спину, на грязный снег, который уже успел подтаять.

– Что, на приемчики берешь, —сказал ефрейтор, начиная заводится.

– Плохо, что ты, не знаешь приемов, – сказал я.

Евсеев опять прыгнул на меня, но я, вцепившись ему в ватник, потянул его, и, упершись сапогом в живот, перебросил через себя. Вновь русский упал в грязь, но уже лицом. Солдаты, наблюдавшие за нами, смеялись над ефрейтором, который старался победить, но не мог. Через секунду Евсеев вскочил и, выхватив из ножен финский нож, пошел на меня, с глазами наполненными решимостью и яростью. Я видел, что он реально хочет меня убить.

– Евсеев отставить, – прокричал старшина Царев, стараясь погасить конфликт.

– Не надо мешать, – ответил я Василию улыбаясь.—Пусть нападает с ножом—ему же будет хуже.

Евсеев молчал. Он дышал как бык – смотрел на меня глазами бешеного волка, и, играючи, перебрасывал финку его из одной руки в другую.

Ефрейтор бросился третий раз, вынося руку вперед. Я увернулся —скользнул мимо лезвия, которое прошло в сантиметр от моего живота. Зажав его руку с ножом, я с разворота вывернул финку из руки русского, и, перехватив правой рукой, и обозначил движение «разящего» удара, прямо в горло. Бойцы, окружившие нас, остолбенели в предчувствии конца.

– Ну, что, Евсеев, проиграл, – сказал с иронией старшина Царев.

– Так не честно, – ответил ефрейтор, пряча финку в ножны.– Я бы его убил!

Я стоял и улыбался, видя с каким восхищением русские, смотрят на меня, приподняв мой авторитет на новый уровень.

– Ладно, Иван, не расстраивайся. У тебя когда—нибудь получится, – сказал я, подкалывая ефрейтора.

– Я не Иван, ответил – Евсеев, – меня матушка нарекла Федором.

– Я тоже не «Фриц», а Кристиан, – поэтому и ты уважай и мое имя.

За это время я влился в этот русский коллектив, и к моменту операции даже ощутил, что мои новые камрады по оружию, переживают, не веря в успех.

К назначенному времени я, и мой куратор и партнер, были в полной боевой готовности. Нам предстояло высадиться на парашютах в район предполагаемого местонахождения банды.

За полчаса до посадки в самолет к нам подошел полковник Шестаков и, пожелал нам успешной посадки. Я удивился, но полковник, по дружески, обняв меня, крепко пожал руку.

– Хочу тебе Петерсен, сказать напутственное слово —запомни, на всю оставшуюся жизнь. Жизнь дается Богом всего лишь один раз. Неважно, кто ты, немец или русский. Важно то, чтобы в этой жизни мы были людьми! Хочу чтобы ты понял —мы не воюем с немцами, – мы воюем с фашизмом! Пусть вам благоволит фортуна, – сказал полковник, и я впервые за все эти годы услышал праведные настоящие слова, которые тронули мое сердце.

Глава тридцать первая

План операции «Прорыв»

Полковник Бенеман, собрав всех младших командиров в помещении блиндажа, рассказал, о плане, который через меня был предложен им советской контрразведкой. Русским не нужны были лишние жертвы среди мирного населения. Не нужны были и налеты на советские предприятия, которые начали восстанавливать свой потенциал с приходом в эти районы мирной жизни. На данном этапе их интересовало только одно – это ликвидация вооруженной банды. Немцам, как участникам военного конфликта была гарантирована жизнь в случае добровольной сдачи оружия – пусть даже и в плену. Плен не был вечностью и давал шанс вернуться домой к своим матерям и фрау.

Согласно плана, который был разработан контрразведкой, русские должны были изображать конвойную роту НКВД, которая конвоирует группу военнопленных к месту постоянного пребывания. План был рискованный, но другого выхода выманить целый полк не было. Русскими шуцманами и бандитами управлял матерый уголовник по кличке Рваный. К нему у нас подхода не было. Только тщательно продуманная операция по захвату каких—то мнимых сокровищ или богатств, могла вытащить его банду из этой норы.

В отличие от «Иванов», которые были в своей стране, мы хотели вернуться домой. Затягивать исполнение замысла контрразведки, уже не было времени. Все решения штаба группы принимались стремительно с расчетом на риск.

На следующий день я, Василий Царев, и один представитель русской банды со странной фамилией Огрызкин, переодевшись в гражданскую одежду, катили на подводе в сторону Бокситогорска, изображая из себя бригаду шабашников строителей. После ухода войск из этого городка, здесь разместились воинские склады, около двадцати госпиталей и даже военный завод по ремонту военной техники, которую привозили с фронта. Начальник местного отдела НКВД, был поставлен в курс проводимой вторым отделом операции. Соответствующие инструкции были получены, и несколько дней, как воплощались в дело группой полковника Шестакова.

За время моего пребывания вдали от фронта, мой мозг в виду отсутствия нацистской пропаганды начинал перестраиваться на другое мировосприятие. Я видел своими глазами, что русские были не так ужасны. Здесь не было тех кровожадных «жидобольшевиков», которых изображали на наших агитационных плакатах министерства пропаганды. Русские были вполне адекватными и лишенными амбиций мирового господства, которое нам внушалось.

Я прекрасно знал, что тот маршрут, который мы с Царевым указывали, как маршрут надежды будет для многих моих камрадов спасительным. Мы изначально верили, что конечная цель нашего «путешествия» за свободой, состоит, не в том, чтобы вырваться, а в том, чтобы ни один шуцман, ни один русский уголовник, не ушел от заслуженного возмездия, за свои преступления против советского народа.

– Тпру! Тормози! Приехали – сказал Царев, спрыгивая с подводы.

Я схожу, осмотрюсь. А ты Семен, пока сиди здесь с этим «фрицем». Смотри, чтобы он молчал, как немой, а то нас «легавые» заметут.

– Будь спокоен, – ответил Семен.– Я знаю свое дело туго. Я в случае чего, его к праотцам отправлю. Мне что «фрица», что коммуняку завалить, как два пальца обмочить.

Семен, потянул поводья, и конь остановился около коновязи, почти напротив колхозного рынка. В воздухе пахло приближением зимы и чего—то такого вкусного, которое исходило откуда—то неподалеку, вызывая позывы слюноотделения.

– Сидите здесь! Я по рынку пройдусь, осмотрюсь, – сказал Царев, и, натянув кепку на глаза, и сунув руки в карманы, скрылся из вида за зеленым забором колхозного базара.

Я растянулся на телеге, и, достав самокрутку, закурил. Приказ для меня педантичного немца был приказом и это был закон, не подлежащий обсуждению. В то же время приказ оставаться на местах, было для русских, как команда к активным действиям. После недолгих метаний мой спутник выдал:

– Слышь «фриц», я пойду, по базарчику пройдусь, куплю шнапс, а ты сиди здесь и не рыпайся, – сказал мне Семен.—Если не хочешь загреметь на Колыму. Туту нас кругом СМЕРШ.

Я мычал, будто не знал русского языка. Я хотел было его остановить, показывая на пальцах, что он должен ждать Царева, но своенравный русский характер Семена, рвал всю линию легенды. Я опасался, что наше поведение привлечет милицейский наряд, а банальная проверка документов, сорвет все планы управления контрразведки. Мне даже в голову не могло прийти то, что произошло буквально через полчаса после ухода Царева.

Василий, как было между нами условлено, ушел на явочную квартиру. Там по ранней договоренности его ожидала группа полковника Шестакова, чтобы в более спокойных условиях установить связь и подготовить «почву» для осуществления плана операции «Капкан».

После того, как меня покинул этот дремучий русский, я чтобы не привлекать к себе внимание, положил перед конем охапку сена и отошел в сторону, стараясь слиться с фоном, как учили меня в разведшколе. Странное тревожное ощущение не давало мне покоя. Не запланированный уход Огрызкина, навивало обеспокоенность, срыва нашего мероприятия. Мне стало интересно, что будет делать этот хиви. Я держал Огрызкина в поле зрения, и видел, как бандит, сунув руки в карманы телогрейки, ходил по рядам торгующих крестьян, и все что—то высматривает. Сам я старался не попадать в зону его обзора, чтобы не быть обнаруженным. Возле одного прилавка, где торговали рыбой, одна из покупательниц внезапно опознала в Семене бывшего шуцмана. Все случилось настолько стремительно, что я даже не успел отреагировать, как оказался свидетелем настоящего убийства.

Мое внимание привлек дикий женский крик. Женщина в пальто цвета перезрелой вишни вцепилась в Семена, и стала, что есть мочи, кричать. Одной рукой она держала его за грудки, а другой била какой—то сумкой по голове:

– Палач, предатель, фашистский прихвостень! Люди, держите, гада, я его узнала – это Семен Огрызкин! Эта тварь, советских людей десятками расстреливал.

Семен старался оторваться, но женщина, словно приклеилась к нему. В какой—то миг раздался сухой и резкий выстрел. Выстрел из «Нагана», нельзя было ни с чем перепутать. Я видел, как женщина вздрогнула и замертво упала лицом в грязь.

– Убили! Убили! Женщину убили, – заорал, кто—то из разбегающейся очереди.

Семен на какое—то время растерялся и замешкался. Он хотел было бежать, но не тут—то было. Выскочивший, из дежурного помещения милиционер, мгновенно идентифицировал убегающего Семена. Милиционер по всей вероятности был из бывших фронтовиков. Он не растерялись. Пока полицай метался перед керосиновой лавкой в поисках выхода, он хладнокровно прицелился и застрелил его единственным выстрелом в затылок. Тело шуцмана с «Наганом» в руке рухнуло на булыжную мостовую, и оцепенело в какой—то нелепой позе. Неизвестно откуда в тот миг взялось столько народа. Я стоял поодаль и завороженно смотрел на происходящее действо, словно был не на колхозном рынке, а в партере народного театра. Я даже не заметил, как ко мне подскочил Царев и, схватив под локоть, грубо сказал:

– Я же приказал вам, сидеть!

– Этому шуцману было плевать на твой приказ. Как только ты ушел, он тут же пошел по своим делам. Мне ничего не оставалось, как идти следом и наблюдать за ним.

– А что произошло, – спросил Царев.

– Он ходил, высматривал что—то, видно водку искал. А тут женщина в очереди опознала в нем карателя. Она схватила его за грудь, да как заорет на весь рынок.

– Ладно, одним дураком будет меньше. Он нам погоды не делает. Уходим! Сегодня, ночуем на явочной квартире, полковник Шестаков приказал. Завтра будут готовы документы, чтобы нас случаем не взяли за жабры «легавые». Нам «легавые» ничего не сделают, а вот операцию своими разборками испортить могут.

Через десять минут после того как убили «Огрызка» на рынок въехала синего цвета машина. Василий назвал её «черным воронком». Легавые, как называл Царев милиционеров, погрузили покойника, и увезли в неизвестном направлении.

– Как говорят русские: «с глаз долой, из сердца вон», – сказа Василий, и похлопал меня по плечу.

– Что скажем, когда Рваный спросит, куда делся этот Семен Огрызкин, – спросил я Царева.

– Не бери Петерсен, дурного в голову, – сказал Василий, закуривая, —пошли—ка, лучше пирожков с ливером поедим. Тут в «забегаловке» прекрасно готовят пирожки с ливером.

Он легонько подтолкнул меня вперед, и я, ориентируясь на запах, вошел в помещение, со странным названием «Кулинария».