Читать книгу "Пепел книжных страниц"

Да нет, пусть тогда прямо сейчас под поезд прыгает!

Нина снова вздохнула, на этот раз в полный голос, и Анна, зашипев, вырвала у нее ножнички и заявила:

– Что, милая, смею перегружать вас работой и требую то, для чего вас и взяли? Нет, не надо мне отрезать поломанный ноготь, а то, чего доброго, отхватите мне половину пальца! Сама сделаю! Ну, к себе идите!

Нина, подумав, что идея отхватить Анне маникюрными ножницами полпальца не такая, в сущности, и плохая, неловко поднялась, снова сделала книксен и удалилась.

Дверь купе при этом заело, и девушка не смогла закрыть ее до конца, на что дамы не обратили внимания, продолжив разговор.

Нина же, взглянув на коридор вагона и явно не зная, куда ей идти, услышала их голоса и, отойдя к окну, решила остаться здесь, делая вид, что любуется в самом деле потрясающим зимним пейзажем России конца XIX века, а на самом деле подслушивая чужую беседу.

Анна, вновь сладким голосочком, произнесла:

– Ах, сударыня, приношу извинения за эту неподобающую сцену. Но сложно иметь дело с тупыми людишками, которые нас окружают. Особенно с тупой прислугой!

Нина подумала, что если ее миссия заключается в том, чтобы удержать Анну от прыжка под поезд, то делать этого она не намерена.

Господи, что за надменная, мерзкая, двуличная гадина!

И при этом якобы важнейший женский образ русской классической литературы. Ну да, если бы все знали, каковой Анна Каренина была не в романе Толстого, а в реальности, то непременно пришли бы к точно такому же мнению.

Точно такому же.

– Анна Аркадьевна, прислуга как прислуга, видимо, молоденькая и неопытная, но на то и есть хозяева, чтобы их наставлять и помогать. Я всегда делаю это с улыбкой, потому как раздраженным тоном делу не поможешь, это только смутит человека, и так…

Вот у такой хозяйки, как графиня Вронская, она бы служила с большим удовольствием, и почему только ей суждено быть горничной Анны Карениной?

А что, если на месте взять расчет и напроситься к графине – та добрая, наверняка не откажет. Тем более, судя по тону, старушка сама не очень-то жаловала Анну.

Не подозревая, что та в самом ближайшем будущем станет любовницей ее сына Алексея Кирилловича.

Распахнулась дверь соседнего купе, и появился проводник, заметивший Нину и, явно положив на нее глаз, сказавший:

– Сударыня, у меня каждый раз дух перехватывает, когда я смотрю зимой в окно! Как там у Лермонтова? «Под голубыми небесами, великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит…»

– У Пушкина, – автоматически поправила его Нина, а проводник вдруг зашептал:

– Сударыня, вы не только красавица, но и умница! А вот жена у меня дура дурехой, да еще орущих пять детей. Понимаете, какой ад ожидает меня в Москве? А ваша хозяйка, эта блестящая петербургская дама, тоже мегера знатная. Уже не первый раз путешествует в мою смену, так, думаете, хотя бы полтинничек на чаевые оставила? Да куда там! Так, быть может, сударыня, мы, два одиночества, составим друг другу как-нибудь жарким вечерком компанию…

Нет, что же выходило: Анне предстояла упоительная, пусть в конце и трагическая, связь с блестящим молодым военным, графом Вронским, а ей, прислуге Анны, перепих с каким-то сексуально неудовлетворенным проводником поезда?

– Имею обыкновение проводить вечера, в особенности жаркие, дома! – ответила Нина громко, и проводник, изменившись в лице и нахлобучив на лоб фуражку, развернулся и зашагал по коридору прочь.

Но в чем проводник был прав, так это в том, что ее хозяйка, Анна Аркадьевна Каренина, была знатной мегерой.

Что знатной, то знатной – все-таки урожденная княжна Облонская, так ведь?

Разговор в купе тем временем продолжался, и инициативой завладела старая графиня, вернувшись к теме своего знакомства со своим ныне покойным супругом, графом Кириллом Ивановичем.

Нина же, прильнув к окну, все любовалась проносившимися за стеклом картинками русской зимы. Вот ради только этого и стоило попасть в «Анну Каренину».

Но вряд ли ее миссия заключалась в том, чтобы получить эстетическое удовольствие от созерцания небывалых картин подмосковной природы задолго до климатических изменений и теплых бесснежных зим.

Да, вряд ли, что очень жаль.

Конечно, лучше было бы попасть в «Анну Каренину» без самой Анны Карениной, но кто знает, какая у нее была на этот раз миссия? Может, ей в самом деле надо было сейчас в лицо заявить Анне, что она от нее уходит, и наняться к старой графине Вронской – кто сказал, что ее миссия связана именно с Анной, а не с матушкой блестящего Алексея Кирилловича?

Раздумывая над этой интересной мыслью, которая все больше и больше стала завладевать ее воображением, Нина поняла, что поезд начал постепенно замедлять ход, а через несколько минут мимо нее прошел все тот же предлагавший провести жаркий вечерок вместе проводник, на этот раз не удостоив ее взгляда, объявивший:

– Mesdames et messieurs, смею проинформировать вас, что через полчаса прибываем в Первопрестольную!

Дверь купе раскрылась, на пороге возникла Анна. Заметив Нину, ее злое выражение лица несколько смягчилось, она произнесла:

– Отлично, что вы тут, под рукой, и ожидаете моих приказания, милочка. Помогите мне привести в порядок волосы, а то я такая растрепанная!

Растрепанными волосы Анны, при всем при том особы, по крайней мере, в понимании семидесятых годов XIX века, весьма и весьма привлекательной, нельзя было назвать даже с большой натяжкой, но Нина не рискнула возражать, решив, что переход на работу к графине Вронской она отложит до лучших времен, пока не разберется, что к чему, и не попытается понять, с какой миссией роман, который выбрал ее, заставил совершить это литературное путешествие.

Нина старалась изо всех сил, хотя имела весьма смутное представление, какие прически носили дамы высшего света в эти времена, и, надо же, Анна осталась весьма довольна, когда Нина, позволив себе немного пофантазировать, подняла опущенные локоны и, наоборот, поднятые наверх пряди опустила.

Посмотревшись в зеркальце, Анна, явно в восторге от результата, произнесла довольным тоном:

– Гм, что скажете, сударыня?

Она обратилась к графине Вронской, взиравшей на все с тонкой улыбкой.

– Прелестно – и так необычно! Но вам крайне идет, Анна Аркадьевна. Вся Москва будет у ваших ног!

Ну, не вся, а всего лишь сынок самой графини, о чем та, конечно же, еще не знала, а знай, вряд ли была бы в восторге и наверняка посоветовала бы Анне побриться налысо и напялить оранжевый парик с гребнем панка.

Если бы в XIX веке имели представление, кто такие панки.

Анна, которой слова графини были явно приятны, судя по улыбочке на чувственных розовых губах, с напускной добродетелью произнесла:

– Ах, графиня, что вы, я так люблю своего Алексея Александровича! И моего сыночка Сережу…

Куда там, «так любит»! Высокопоставленного мужа она вряд ли вообще когда-то любила, а в последнее время просто по привычке сносила.

С сыном было сложнее – да, любила, видимо, но себя любила еще больше, потому что отказалась от него ради Вронского.

– А теперь принесите мне мою лиловую бархотку, милая! – приказала Анна, впрочем, отдав это распоряжение на редкость добрым тоном, и Нина, не мешкая, вышла из купе.

Но куда ей идти? Где ей взять эту бархотку для Анны Аркадьевны?

И медлить было нельзя, иначе настроение Анны опять переменится и она снова превратится в ведьму. А этого Нине ой как не хотелось…

На ее счастье, появился проводник, на этот раз иной, а не тот, что предлагал ей провести вместе жаркий вечерок, и Нина, запинаясь и чувствуя себя последней идиоткой, сказала, что не помнит, в каком купе ехала…

Проводник, ничему не удивляясь, любезно отвел ее в последнее купе в вагоне, раскрыл дверь, и Нина увидела даму в большой шляпе в сопровождении мальчика в матросском костюмчике.

Надо же, эту же самую даму и этого же самого мальчика она уже видела в Скотопригоньевске в «Книжном ковчеге».

Или не тех же самых, но крайне на них похожих?

Показав мальчику язык, Нина осмотрелась, заметила возлежавший на верхней полке массивный чемодан с золочеными инициалами «АК», попыталась его поднять, что не получилось, но тут на помощь к ней пришел проводник, опустивший кофр на пол, и Нина, раскрыв его, стала искать бархотку хозяйки.

Когда она наконец с нужной деталью аксессуара появилась в купе Анны, та, прихорашиваясь у зеркальца, недовольно произнесла:

– Милочка, почему так долго? И отчего вы притащили лиловую? Я же русским языком вам сказала – черную! Ах, понимаю, вы только на французском со мной общаетесь! Охотно повторю и на французском!

И она, как отметила Нина, с прекрасным французским прононсом пояснила, что желает получить черную бархотку.

Хотя – Нина это отлично помнила – пять минут назад требовала лиловую.

Графиня Вронская, улыбнувшись Нине, сказала:

– Ах, Анна Аркадьевна, черное вам так к лицу, как немногим! А лиловый старит!

– Вы так находите? – вырывая у Нины из рук бархотку, спросила Анна. – Гм, неужели в самом деле старит? А черный, думаете, нет?

– Вы так молоды и прелестны, что можете позволить себе носить черное безо всякой задней мысли, – вздохнула старушка. – Это я ряжусь во все черное после того, как четыре года назад скончался мой супруг, граф Кирилл Иванович, причем так мучился, бедняжка, так мучился, у него же был рак, под конец такие боли, да и облысел он совсем, хотя всегда гордился своей шевелюрой, но если бы не доктор Дорн…

Окаменев, Нина подумала, что не так что-то расслышала. Старая графиня что, в самом деле только что сказала, что ее помершего четыре года назад от рака мужа лечил доктор Дорн?

Однако спросить графиню напрямую она, конечно же, не могла: прислуга, к тому же чужая, просто не имела права задавать такие вопросы – тем более разговаривали-то Анна и старуха Вронская, а она просто бессловесно присутствовала при этом!

Однако графиня снова упомянула, причем в восторженных тонах, доктора Дорна, который лечил ее мужа-графа, и поняла: нет, не ослышалась.

Ну что же, доктор Дорн был известен не только в Скотопригоньевске, но и здесь, в мире «Анны Карениной», хотя в романе никакого такого доктора Дорна, в этом Нина не сомневалась, просто не было.

Но то в романе, здесь же был мир, существовавший по собственным законам. И в котором имелся свой доктор Дорн.

Свой или все тот же самый?

Слушать повествования графини о кончине ее супруга, его роскошных похоронах, которые почтили своим присутствием члены императорской фамилии, а также перечисление всех тех имений, раскиданных по России, которые он ей оставил наряду с многомиллионным состоянием, Нина не хотела, как, судя по сердитому выражению лица, не хотела и Анна, однако им пришлось: поток воспоминаний старушки было не остановить.

Нина же все ждала, что графиня Вронская снова упомянет доктора Дорна, но этого не произошло.

Наконец поезд стал значительно сбавлять скорость, раздался затяжной гудок, и Анна, прервав наконец рассказ своей попутчицы, произнесла, выглядывая в окно:

– Ах, я вижу на перроне своего брата, Стиву! А вас ведь встречать будут, графиня?

– Мой сын, сударыня, граф Алексей Кириллович Вронский. Вы ведь с ним не знакомы?

Анна, увлеченная происходящим на перроне и радостно улыбаясь, явно в предвкушении встречи с братом, рассеянно ответила:

– Ах нет, однако многое о нем слышала…

Нина подумала, что через пару мгновений все изменится. Граф Вронский войдет в купе – и так состоится первая встреча двух будущих любовников, которая впоследствии станет началом их роковой связи.

Дверь распахнулась, и появился он – невысокий, плотный, атлетичный, с бычьей шеей, не такой уж красивый, как ожидала Нина, однако явно не лишенный животного магнетизма.

И отчего-то подумала: неутомимый в постели.

От этих мыслей девушка покраснела. Анна же все еще смотрела в окно, разглядывая встречающих и не желая удостоить своего любовника хотя бы мимолетным взглядом.

Своего будущего любовника.

Вронский, остановив свой быстрый, заинтересованный взгляд на Нине, впрочем, всего на мгновение, произнес по-французски, припадая к щеке матушки, которая была явно рада увидеть сына:

– Маман, рад, что путешествие прошло без осложнений. Поезд запоздал, причем значительно. Вы, смею надеяться, в добром здравии?

Анна по-прежнему пялилась в окно, и тут поезд вдруг слегка тряхнуло, и он, несмотря на то, что уже стоял на перроне, проехал несколько метров вперед.

От этого Нина, не сумев удержаться на ногах, полетела в сторону, и если бы не отличная реакция графа Алексея Кирилловича Вронского, непременно влепилась бы в спину своей хозяйки Анны Аркадьевны.

Что бы за этим последовало, Нина даже представить боялась.

Но Вронский спас ее от очередной головомойки, не исключено, сопряженной с немедленным увольнением – хотя, может, так и должно было быть?

И тогда бы добрая матушка Вронского немедленно бы предложила ей место у себя…

Нина, оказавшись в мускулистых объятиях графа Алексея Кирилловича Вронского, вдруг поняла, что могла бы оставаться так долго.

Очень долго.

Нет, что за мужчина! Она теперь понимала Анну, влюбившуюся в него – и вдруг ей стало ясно: похоже, не Анна, а она сама влюбилась в этого эффектного военного, который сжимал ее в руках.

Причем сжимал уже несколько дольше того, чем позволял этикет.

И это в присутствии своей пожилой матушки и будущей любовницы.

– С вами все в порядке? – спросил он, и Нина вдруг ощутила, что его рука скользнула туда, куда вообще не должна была скользнуть.

Если бы в свое время подобное отчебучил Федор Павлович Карамазов, она бы ему надавала пощечин и даже укусила за нос.

Он и отчебучил.

А вот с графом Вронским, который все еще сжимал ее в руках, все было иначе. Нина вдруг подумала, что если бы, подобно старику Карамазову, Вронский вдруг решил бы предстать перед ней в костюме Адама, то вряд ли бы она стала обороняться от него при помощи турецкого ятагана.

Только она знала: если перед ней кто и возникал голым, так Федор Павлович, но отнюдь не Алексей Кириллович.

Потому как подобные сцены были зарезервированы за Анной – за Анной, которая, несмотря на легкое движение поезда, все еще смотрела в окно.

А отнюдь не на своего любовника, пусть и будущего.

– Да, со мной все в порядке… – пролепетала Нина, чувствуя, что начинает предательски краснеть, что не ускользнуло от графа Вронского, рука которого спустилась еще ниже того места, где пребывала до этого.

И где ей было категорически запрещено пребывать.

В дверях раздался шум, появился невысокий рыхлый субъект с веселым лицом бонвивана, и Анна наконец повернув голову, уставилась исключительно на него, но совсем не на Вронского, который наконец-то отпустил Нину.

Хотя, как она отметила, с большой неохотой.

– Сестра, Анна! – произнес этот субъект, являвшийся не кем иным, как Стивой Облонским, и последовали обычные в таких случаях у представителей высшего света формы приветствия.

Старая графиня, явно гордясь своим сыном-военным, произнесла:

– Это мой Алеша, сударыня. Граф Алексей Кириллович Вронский…

Анна, рассеянно глядя на него, увлеченная рассказом Стивы, который тотчас завладел ее вниманием, протянула руку, и Вронский быстро и как-то незаинтересованно поцеловал ее, тотчас переключив свое внимание обратно на Нину.

Появился проводник, желавший помочь с багажом, и Вронский, увлекая Нину в коридор, уже кишевший пассажирами и встречающими, шепнул ей на ухо:

– Вы прелестны, мадемуазель! Вы же приехали с этой Карениной? Остановитесь в доме Облонского? Я вас найду…

И, тотчас сделавшись внимательным и заботливым сыном, ринулся к своей пожилой матушке.

Нина, чувствуя, что у нее горят щеки, не знала, как себя вести. Вронский должен был повстречаться первый раз с Анной, это должно было стать началом их роковой связи – а вместо этого он подержал в объятиях горничную Анны и даже шепнул ей, что найдет ее.

При этом напрочь проигнорировав Анну, которая, впрочем, увлеченная своим братцем и его рассказами, также не обратила внимания на Вронского.

Что же она наделала своим появлением! Выходит, помешала первой встрече Анны и Вронского – а, не исключено, тем самым и их скандальной связи? Конечно, они могли сойтись и позднее, однако все равно все уже шло не так, как в романе Льва Николаевича.

Ну, по той простой причине, что они и не были в романе Льва Николаевича, а были в реальном мире, лишь отчасти похожем на тот, который был в произведении бородатого графа-мужика.

Нина лихорадочно размышляла, думая, как обратить внимание Анны и Вронского друг на друга, но тот был занят своей престарелой матушкой, а Анна поглощена разговором со Стивой.

Нина ощутила, что ее охватывает ужас, а потом вдруг подумала о том, что, не исключено, в этом и заключалась ее миссия – расстроить связь Анны и Вронского в самом начале!

И каждый из них проживет потом свою собственную жизнь, на этот раз друг без друга: Анна не бросится в итоге под поезд, а Вронский, уставший от жизни, не отправится на русско-турецкую войну, ища забвения, где и найдет смерть.

Все будут счастливы по-своему, как, впрочем, и несчастливы – тоже по-своему. Проживут долго и счастливо и, кто знает, может, даже до времен революции дотянут…

Романа, конечно, тогда никакого не будет – ни между Анной и Вронским, ни из-под пера Льва Николаевича. Это, конечно, невосполнимая потеря для мировой литературы, хотя роман-то останется: в ее мире. А вот в мире Анны и Вронского никакого романа между обоими не будет!

И Нина поняла, что не очень-то огорчается по этому поводу. Анна явно не сделала бы Вронского счастливым, да и он ее, вероятно, тоже.

И снова подумала о его крепких объятиях и о его обещании, что он найдет ее.

И что будет потом – жаркий вечерок вдвоем? Чем, собственно, предложение этого светского щеголя отличалось от предложения проводника поезда, которое она с гневом отвергла?

Так почему должна принимать от графа Вронского – только потому, что он юн, красив, богат и харизматичен?

Тогда она ничем не лучше Анны, а Нина была уверена, что лучше. Хотя, в отличие от Анны, у нее нет ни мужа, ни сына.

А только дружок Славик, да и тот бывший. Значит, она может позволить себе ринуться в омут наслаждений с Алексеем Кирилловичем Вронским?

Но вряд ли это была цель ее визита сюда: чтобы стать его любовницей. Наверняка таких мимолетных связей с привлекательными горничными, смазливыми актрисами и симпатичными модистками в жизни этого великосветского ловеласа было десятки, если не сотни.

И вряд ли Лев Николаевич Толстой напишет об этом свой гениальный роман с названием по имени центрального женского персонажа: «Нина Арбенина».

Вряд ли.

Но тогда значило, что ее пребывание в «Анне Карениной», только начавшись, уже подошло к концу. Кто, собственно, сказал, что она должна оставаться тут долго? Помешала адюльтеру Анны и Вронского, пора и уходить обратно.

И вызывать для профессора Штыка «Скорую помощь».

Но если ее миссия успешно завершена (а Нина отчего-то не сомневалась, что успешно), то что она все еще здесь делает?

Где же дверь, которая должна в таком случае возникнуть прямо перед ней, чтобы она покинула этот мир и перешла в свой?

Никакой такой темно-синей двери с ручкой в виде разинутой пасти льва нигде не было – только двери купе из полированного красного дерева.

Значит, миссия ее еще не завершена? И это вселяло определенные надежды – значит, она все еще могла сделаться любовницей Вронского.

И пусть это ни к чему не приведет и величайшим романом мировой литературы не станет, однако она наверняка получит огромное удовольствие.

– Милая, вы что, оглохли? – Нину привел в чувство спокойный, но злобный голос Анны. Та, стоя около нее, в упор взирала на девушку, витавшую в облаках. – Возьмите мою картонку со шляпами! И не забудьте несессер!

И, обращаясь к Стиве Облонскому, который приветливо склонил голову, произнесла:

– Аннушку угораздило подцепить воспаление легких, пришлось взять в поездку к тебе эту новенькую…

– Сударыня, крайне польщен, – произнес Стива. – Князь Степан Аркадьевич Облонский к вашим услугам, родной брат Анны Аркадьевны. Имею ли счастие узнать ваше имя?

Он посмотрел на Анну, которая, закусив губу, натягивала перчатку, и Нина поняла: она элементарно забыла имя своей новой горничной!

Если вообще его знала…

Ее так и подмывало, в пику Анне, назвать себя принцессой де Ламбаль, однако провоцировать ненужную ссору не хотела.

Всегда, если понадобится, может сделать это в будущем.

– Нина… Нина Петровна… – Она смешалась и добавила: – Достоевская…

Стива вздернул брови:

– Ах, случаем, не родственница ли великому Федору Михайловичу?

Настал черед Нины закусить губу. Ну да, это в Скотопригоньевске, созданном фантазией Достоевского, никто не знал писателя Достоевского, а вот в «Анне Карениной» он, конечно же, был известен.

Выходит, тут, в мире «Анны Карениной», никто не слышал о Льве Николаевиче Толстом – ну не мрак ли?

Смешавшись, Нина поправилась:

– Очень и очень дальняя, мы даже не знакомы. Но это моя девичья, а по мужу я Толстая…

– Ах, вы замужем, сударыня! Какой же счастливец ваш супруг… Графу Алексею Константиновичу, создателю «Вурдалаков», случаем, тоже не родственница?

Ну да, здесь знали только одного графа Толстого, но никак не другого, Льва Николаевича. И Нина снова решила: полный мрак!

– Нет-нет, я не из дворян. И вообще, я вдова…

Что-то она окончательно завралась, а Анна, следившая за их беседой со все возрастающей тревогой, быстро вмешалась, беря брата под руку:

– Ах, Стива, вечно ты со своими пролетарскими замашками! Оставь прислугу в покое. Слышала, что и дома ты уделял ей повышенное внимание…

Увлекая брата из вагона – и, как поняла вдруг Нина, опасаясь, что легкомысленный Стива после связи с гувернанткой детей переключится на привезенную ею с собой новую горничную, – Анна сменила тему, а Степан Аркадьевич, обернувшись, послал Нине сладкую улыбку.

Что ж такое, отчего-то все мужики высшего общества XIX века уверены, что она – легкая добыча!

Мимо нее прошел уже знакомый ей проводник, сделавший ей более чем недвусмысленное предложение, и Нина ощутила, как он ущипнул ее за ягодицу.

И не только высшего общества!

Девушка, спешно прихватив все то, что наказала ей взять Анна, поспешила вслед за ней из вагона, категорически отказавшись от помощи проводника, все норовившего склонить ее к жаркому вечерку вдвоем.

– Вы пленили мое сердце… Я ведь вас найду, сударыня, – произнес он тихо, и Нина, явно не желая видеть этого субъекта еще когда-либо в своей жизни, заявила:

– Не советую. Мой супруг очень ревнивый. Вышибет из вас дух одним ударом своего пудового кулака. Он у меня, знаете ли, мясник!

Да, снова вранье, но, судя по вытянувшейся физиономии проводника, вранье, вполне оправдавшее возложенные на него надежды: проводник тотчас отвалил от нее.

Нина ступила на засыпанную снежком платформу, чувствуя, что ей холодно. Ну конечно, она ведь в том же самом легком платье, в котором была до этого в Скотопригоньевске, а теперь перешла в «Анну Каренину».

– Сударыня, это же ваше? – Второй проводник нагнал ее, протягивая ей изящный полушубок. Он Нине не принадлежал, а, вероятно, даме в большой шляпе с мальчиком в матросском костюмчике, однако девушка, быстро взяв его, поблагодарила проводника и закуталась в зимнюю одежду.

Так-то лучше.

И поспешила за Анной и Стивой, которые, к счастью, еще не успели далеко уйти. Нина заметила движение по платформе и пробежавшего мимо человека в фуражке.

– Ах, что случилось? – спросила капризно Анна, и Стива в сопровождении графа Вронского отправились на другой край платформы, чтобы узнать, что же произошло: а имело место, судя по гудящим голосам и охам, что-то далеко не самое приятное.

Анна, топнув ножкой в изящном сапожке, заявила, обращаясь к Нине:

– Ну, что же вы стоите без дела! Идите за Степаном Аркадьевичем и узнайте, в чем дело. И тотчас доложите обо всем мне!

Нина как можно более милым тоном произнесла:

– Там сторожа поездом задавило. Сразу надвое разрезало. Жуткое, кровавое, неприятное зрелище. Вас проводить?

Чтобы знать, что там приключилось, не надо было сопровождать Стиву – Нина и так помнила, что имело место в романе.

Но именно что в романе – там смерть задавленного поездом сторожа была своего рода дурным предзнаменованием, инфернальным отблеском смерти годы спустя под колесами другого поезда самой Анны, сюжетным ходом Льва Николаевича Толстого.

Но они были не в романе, а в реальности, хотя бы и связанной с романом. Да и у Анны, если уж на то пошло, теперь не было причин бросаться под поезд: с Вронским она не познакомится, его любовницей не станет, сына не потеряет, высший свет от нее не отвернется.

И эта несносная особа, не ведая, что Нина только что спасла ей жизнь, обращается с ней как с прислугой.

Хотя почему, собственно, как – она и была прислугой Анны. Да и кто сказал, что Анна все же не кинется под поезд – не из-за Вронского или конца их связи, а также опостылевшей жизни и, вероятно, вызванных этим депрессий, усугубленных приемом морфия, а из-за чего-то иного.

Мало ли у человека есть причин, чтобы лечь под поезд!

Хотя у такой самовлюбленной, избалованной особы, каковой была Анна, ни одной!

– Откуда вы знаете? – снова топнула ножкой Анна. – Вы тут сочинительством не занимайтесь и голову мне не морочьте! Идите и посмотрите, что случилось, и немедленно доложите мне и графине!

Старая графиня Вронская слабо улыбнулась, явно не рискуя вступать с Анной в диспут.

Нина, еле сдержав вздох, отправилась в указанном направлении. А что, если имело место что-то другое? Потому как смерть сторожа под колесами поезда требовалась Толстому в романе, но в реальной жизни могло случиться все, что угодно.

Все, что угодно!

Мимо Нины прошел, задев ее плечом и не извинившись, рыжебородый субъект с крупной бородавкой меж глаз, торопливо пряча что-то за пазуху. Нине показалось, что это был нож, завернутый в ткань, причем она отметила затейливую ручку в виде черепа, и до нее донеслись охи и ахи:

– Ах, какой ужас! Какой ужас! Сколько крови!

– Это кто? А, станционный сторож? Его поездом, когда тот, уже стоя у платформы, сдвинулся, придавило. Ах, сколько крови…

Нина, качнув головой, посмотрела на находившуюся в отдалении Анну, которая вела светскую беседу с графиней Вронской. Ну да, сколько ни пытайся помочь этой особе, она помощь не принимает! Сказала же ей, что сторожа переехало поездом, так нет, надо проявить власть, послать прислугу все разузнать, хотя все и так было понятно.

Тому, во всяком случае, кто прочитал роман Толстого «Анна Каренина». Но к таковым Анна, конечно же, не принадлежала.

В отличие от Нины, прочитавшей роман пять… Нет, шесть? Нет, все-таки только пять раз…

Вот вернется обратно – и перечтет в шестой: честное слово!

Потоптавшись, Нина, заметив, что Анна за ней наблюдает, сделала вид, что активно пытается просунуться в толпу, хотя не намеревалась этого делать, и вдруг увидела стоявших в отдалении Вронского и Стиву Облонского и уловила их беседу на французском.

Они явно не хотели, чтобы их понимали все прочие.

– Князь, вы видели? Это отнюдь не несчастный случай. Ему перерезали горло!

Нина замерла. Что значит перерезали горло? Такого в романе Толстого не было, там бедного сторожа надвое разрезало колесами вагона.

И вспомнила, что они были не в романе Льва Николаевича.

– Да, поэтому и столько крови, граф. Но пусть пока считают, что на него вагон наехал. Однако вы правы – кто-то хладнокровно перерезал ему горло. Думаете, нам надо дождаться полиции или лучше уйти, чтобы не быть причастными, даже как свидетели, к этому делу?

Сторожу перерезали горло! Ничего не понимая, Нина замерла. Но почему перерезали? И главное, кто перерезал?

– Думаю, вы правы, князь. Моя матушка не вынесет такого нервического потрясения. Да и ваша столичная сестра тоже наверняка мерзнет на платформе. У меня есть связи в министерстве юстиции, если что, мы можем поведать все, что нам известно, начальству, а не полицейским.

– Граф, какое счастие! Тогда давайте уйдем, пока не началась всеобщая суматоха. И не вскрылось, что его прирезали, а не переехало поездом. Да и вообще, мы ничего не видели. Но кто ж его мог убить?

Действительно, кто? И Нина вдруг вспомнила рыжебородого типа с бородавкой меж глаз, в железнодорожной фуражке, который так торопливо шел с места преступления, что толкнул ее плечом и даже не извинился.

И при этом прятал за пазуху завернутый в тряпку нож с ручкой в виде черепа…

Нина уставилась на перрон, пытаясь разыскать фигуру рыжебородого, но того, конечно же, давно и след простыл. Она не знала, что и делать. И, может, это вообще случайный человек, который…

Который спешно покидал место, где жертве перерезали горло, пряча за пазуху нож с ручкой в виде черепа?

Чувствуя, что ее колотит, Нина вздохнула, и Вронский, обернувшись, заметил ее и, оборвав разговор со Стивой, приблизился к ней:

– Сударыня, имел место кошмарный несчастный случай, однако нам тут нечего делать. Разрешите проводить вас обратно…

Он увлек ее к матушке и Анне, и Нина была признательна Вронскому, что он поддержал ее под руку.

И, кроме того, она была так рада снова ощутить близость его тела.

Стива Облонский, фальшиво‑веселый, провозгласил:

– Ах, всего лишь глупый несчастный случай. Сторожа переехало поездом. Нам пора…

Анна, подозрительно взглянув на Нину, явно хотела спросить, откуда та, не побывав на месте события, знала, что там имело место, однако позволила брату увести себя.

Вронский, отпустив Нину, снова ей шепнул:

– Я отыщу вас: непременно.

И с сыновней почтительностью заговорил с матушкой.

По пути в особняк Стивы Нина, которую Анна, увлекшись разговорами с братом, оставила в покое, размышляла, как ей поступить.

Похоже, ее миссия как-то связана с этим… убийством! Правда, убийство сторожа на железнодорожном вокзале – преступление не весть какое сенсационное.

Сторож мог быть замешан в каких-то мелких неблаговидных делишках. Или даже в крупных неблаговидных делишках, и кто-то из его подельников, с которыми он что-то не поделил, решил избавиться от проблем при помощи самого радикального аргумента: ножа по горлу.

Выходит, что она видела убийцу, хотя, естественно, не могла с полной уверенностью утверждать, что этот рыжебородый с бородавкой меж глаз, в форме железнодорожника, был убийцей.

Но его поведение было крайне подозрительно. Значит, она обязана сообщить об этом полиции?

Нина украдкой взглянула на Анну – та явно будет не в восторге, если ее прислуга вдруг свяжется с полицией или если полиция заявится в дом брата Анны, чтобы взять показания у нее, Нины.

Еще уволит…

По поводу этого Нина особо не беспокоилась: ну, уволит так уволит, своим местом она не дорожила. Хотя если она попала сюда в роли горничной именно Анны, а не кого-то другого, значит, в этом был свой смысл.