Читать книгу "Пепел книжных страниц"

И это была часть ее миссии.

И миссия заключалась в том, чтобы разыскать убийцу станционного сторожа? Ну а кто сказал, что она должна заниматься делами великосветскими – жизнь сторожа намного важнее всех страданий Анны, Вронского и всех прочих персонажей романа, вместе взятых.

Но сторож-то был мертв, убитый ножом в горло, и воскресить его было уже невозможно – даже в романе.

Да и вообще, если так важно было бы предоставить убийство, дверь должна была открыться в здании вокзала, а не в поезде. Потому что у нее элементарно не было ни времени, ни возможности спасти жертву убийства.

Значит, она здесь вовсе не за тем, чтобы предотвратить убийство. Как и в Скотопригоньевске была не за тем, чтобы предотвратить убийство Федора Павловича. Она хоть и старалась это сделать, но не вышло: общая канва осталась неизменной, поменялись только детали, хотя во многих случаях крайне существенные.

Но это не было ответом на вопрос: в чем же заключается ее миссия? И Нина была вынуждена признать, что, несмотря на убийство сторожа, которое, как она не сомневалась, было элементом головоломки, не имела об этом ни малейшего представления.

Пока что не имела. Потому что, ощущая азарт гончей, дала себе слово, что непременно узнает.

Собственно, иной возможности, как узнать, в чем заключается миссия, и выполнить ее, у нее не было: иначе тогда дверь не откроется, и она навсегда останется в этом мире.

Подумав о Вронском и его мускулистых объятиях, Нина не без томления в груди поняла, что если так и случится, то она не будет особо огорчена.

И найдет, чем себя занять. Да и с кем, стало быть, тоже.

Дом Облонских, в котором все смешалось, походил на тот, как его представляла Нина во время чтения романа и как его показывали в кино. Анне, как почетной гостье, отвели большую светлую комнату, ей же самой – небольшую каморку под лестницей.

Впрочем, Нина была довольна. Она буквально падала с ног, ведь в отличие от Анны за прошедшую ночь успела побывать в Скотопригоньевске, разоблачить убийцу, вернуться из мира романа в свой мир, узнать много нового и снова оказаться в мире романа, на этот раз «Анны Карениной».

И в прямом, а не в переносном смысле столкнуться с новым убийцей.

Что ни говори, а миссия у нее была весьма хлопотная, поэтому Нина, повалившись на постель, сразу же заснула, только закрыв глаза, однако спустя несколько мгновений раздался стук в дверь, и кто-то из домашней прислуги провозгласил:

– Барыня Анна Аркадьевна вас к себе требует!

Нине так хотелось остаться в постели, продолжить видеть сон, героем которого – и это было неудивительно – являлся граф Вронский, однако делать было нечего: раз барыня Анна Аркадьевна требовала к себе, значит, надо было идти.

Анне, которая чувствовала себя в доме брата как рыба в воде, тотчас с энтузиазмом принявшись за собственную миссию – собирание последних сплетен и примирение брата Стивы с его женой, блеклой, рано постаревшей и издерганной Долли, потребовалось, чтобы кто-то распаковал ее вещи.

Не кто-то, а ее новая горничная.

Нину угораздило пару раз зевнуть, и Анна, от внимания которой это, конечно же, не ускользнуло, саркастически заметила:

– Наша принцесса де Ламбаль, как я вижу, жутко устала? Надо же, как подействовала на вас, милая, поездка по железной дороге из Петербурга в Москву!

Нина решила, что не будет реагировать на колкости барыни, потому что это могло завершиться увольнением в любую минуту, а покидать Анну в ее планы не входило, во всяком случае, пока что.

А надерзить барыне, чтобы самой немедленно взять расчет, она всегда еще успеет.

То, что последовало за этим, также вполне соответствовало тексту роману – Анна, которая была всецело на стороне брата, чего, однако, показывать не стремилась, стала деловито обрабатывать Долли, внушая ей, что она должна простить Стиву, слабого и изнеженного, и что вообще все мужчины такие – и так далее и тому подобное.

Долли, для которой слова петербургской гранд-дамы Карениной были большим авторитетом, плакала, не пытаясь, однако, возражать, а Нина, имея честь присутствовать при одной из таких обработок, подумала, что Славика, слабого и изнеженного, и, как все мужчины, такого, она ни за что не простила бы.

Имела честь – это еще хорошо сказано. Так как делать ей в доме Облонских было особо нечего, то Анна, которая, конечно же, не могла допустить такого, велела ей помочь местной прислуге – и та живо нашла для Нины применение, велев стирать пыль.

Нина этим лениво и занималась, прислушиваясь к беседе двух дам, не обращавших на нее ни малейшего внимания: еще бы, ведь это горничная, следовательно, вообще никто!

А вот Стива Облонский такого мнения не был и, находясь в ссоре с женой по причине своей измены, успел уже несколько раз подмигнуть Нине и игриво погладить ее по талии, причем в присутствии жены, стоявшей, впрочем, к ним спиной.

И как такого можно простить?

Раскрылась дверь, показалась Танечка, дочка Стивы и Долли, помешав разговору матери и тетки, вернее, энергичному монологу Анны, которая прессинговала невестку, внушая ей простую мысль: «Прости Стиву, прости Стиву, прости Стиву!»

– Мамочка, я хотела сказать… – начала девчушка, а издерганная жилистая Долли, некогда, вероятно, красавица, но теперь рано, в районе тридцати, уже перешедшая в разряд теток, недовольная тем, что девочка говорит на русском, перебила ее:

– Говори по-французски!

Танечка, наморщив лобик, пролепетала:

– Мамочка, я потеряла…

И смолкла, потому что – и Нина прекрасно это помнила – забыла, как по-французски будет «лопатка». Поэтому и обращалась к матери, занятой иными, гораздо более важными делами, на русском.

Обе светские дамы уставились на бедного ребенка, явно оробевшего и не знавшего, как ему сформулировать мысль на чужом языке. И Нина, протиравшая золоченую раму, на которой в самом деле собралось огромное количество пыли, которую нерадивая прислуга дома Облонских не удаляла годами – дома, в котором не только все смешалось, но, как видно, изрядно запылилось – решила помочь девочке.

В свое время, сочувствуя малышке, она специально посмотрела в словаре, как будет «лопатка» по-французски – просто так, безо всякой тогда задней мысли.

И надо же, теперь это слово ей пригодилось!

Анна и Долли строго взирали на Танечку, которая – едва не плача – жалобно повторила по-французски:

– Мамочка, я потеряла…

И перешла на русский:

– Мою ло…

Долли, вся на нервах, откинула светлую прядь и взвилась:

– Татьяна, говори по-французски! Иначе мне придется тебя наказать!

Она повысила голос, и Нина, не желая, чтобы несчастного ребенка наказали за такой пустяк, который даже пустяком не был, и все по причине того, что мать была вне себя от измены супруга, брата светской дамы, которая накручивала ее, требуя простить этого самого супруга, произнесла:

– La petit pelle, – и обе дамы тотчас обернулись к ней, словно только что вспомнив, что в зале еще кто-то был.

Вероятно, в самом деле только что вспомнив.

Танечка, просияв, повторила вслед за Ниной, и Долли, с которой вдруг спало напряжение, мягко посмотрела на Нину и произнесла:

– Ах, не могли бы вы, милая, вместе с Танечкой пойти и отыскать эту самую лопатку? Она вечно ее теряет. В основном засовывает за софу или под ковер…

Нина, подойдя к девочке, взяла ее за руку и послушно вышла из залы.

До нее донесся недовольный голос Анны:

– Говорю же, принцесса де Ламбаль! Такая гордая и независимая, что оторопь берет! Как только вернусь в Питер, рассчитаю ее.

А Долли ответила:

– Милая и умная девушка. Жаль, что из Питера, а то бы я оставила ее у себя, потому что нам нужна новая гувернантка.

Анна же, явно радуясь тому, что может подлить масла в огонь, заявила:

– Чтобы она бросилась Стиве на шею? Думаешь, не вижу, как она строила ему глазки? Она и этому молодому графу, как бишь его, ухажеру Кити, на руки в поезде упала!

– Ах, Вронский… Он в самом деле, кажется, ухлестывает за Кити. Не удивлюсь, если на балу будет просить ее руки…

Нина, дальше не дослушав, хотя, надо признаться, было крайне интересно, отправилась с Танечкой на поиски ее la petit pelle, которую они в этот раз совместными усилиями обнаружили в тапочке Стивы, который без задних ног храпел на диване в кабинете, явно не особо переживая по поводу своей измены.

Поиграв с девочкой, которая была в восторге от Нины, девушка услышала властный голос Анны:

– Милая, вас не дозовешься!

Нина послушно вернулась в залу, где Анна потребовала от нее принести альбом с фотокарточками, на которых был изображен сын Анны.

К своему стыду, Нина не сумела отыскать альбом, зная, что это вызовет бурную реакцию со стороны Анны. Так и произошло. Та, вспыхнув, вскочила и заявила по-французски:

– Что, право же, за дура!

И, злорадно взглянув на Нину, добавила на русском:

– Вы ведь меня поняли?

Анна удалилась из залы, оставив Нину наедине с Долли, и та, устало взглянув на нее, произнесла:

– Ах, спасибо вам… Танечка, как вижу, так к вам и жмется…

Нина, отослав девочку, которая действительно ластилась к ней, не отходя ни на шаг, под каким-то предлогом из комнаты, обратилась к Долли:

– Не прощайте его!

– Что? – Глаза Долли, казалось, полезли на лоб, а Нина быстро добавила:

– Во всяком случае, так быстро. Не прощайте его. Время еще не пришло. Если мужчин прощать так быстро и легко, то они не сделают никаких выводов. Ваш муж – неплохой человек, однако слабый. Вы должны держать его в ежовых рукавицах. А если уж и простите, то хотя бы поставьте предварительно условия: финансовые!

Ошарашенно взирая на нее, Долли явно не знала, что сказать, а тут появилась Анна, торжественно положив на стол альбом и назидательно проговорив:

– Милая, лучше смотреть надо! Лежал на самом верху кофра…

На самом верху кофра, как, впрочем, и в самом низу, альбом не лежал – Нина перерыла его, причем не один раз, полностью и теперь не сомневалась, что Анна, задумав эту мелкую пакость заранее, спрятала альбом где-то в комнате, а теперь, вытащив его, демонстрировала всем, какая у нее нерадивая и безмозглая горничная.

Нине пришлось выйти, оставив Долли с крайне задумчивым выражением лица: впрочем, девушка не сомневалась, что та простит своего Стиву, как прощала его до этого и будет прощать еще много раз в будущем.

Стиву, который без задних ног дрых на диване в кабинете.

Потому как Анна самолично запихнула брата и невестку в кабинет, велев им поговорить по душам, она не сомневалась, что примирение состоится.

Когда через полчаса двери кабинета распахнулись и на пороге появилась радостная и раскрасневшаяся Долли, а за ней унылый и повесивший нос Стива, Нина поняла: ну да, помирились.

Анна, выждав, пока Долли не удалится, метнулась к брату и спросила:

– Ну что, мир в доме восстановился?

Стива вздохнул:

– Увы, нет. Она тверда как гранит, я ее такой даже не знал раньше. Устроила мне знатную головомойку, перечислила прежние грешки, потребовала, чтобы я на коленях просил прощения. Ну, я просил, а она не простила, заявив, что не пришло еще время!

Радуясь про себя тому, что Долли все же проявила характер, Нина в еще большей степени была довольна постной физиономией Стивы и метавшей молнии Анной, все усилия которой пошли прахом.

Вечером, уже после ужина, когда прибыла младшая сестра Долли, Кити, та самая Кити Щербацкая, которой надлежало стать женой Левина, девушка модельной внешности, грациозная и красивая, но с по-кроличьи торчавшими передними зубами, кто-то пришел, и Стива, вышедший в переднюю, затем позвал Нину, которая только что уложила по просьбе Долли Танюшу спать и выходила из ее комнаты, держа в руках la petit pelle.

– У вас гость! – объявил ей Стива, подталкивая ее к лестнице и при этом не забыв задержать руку на ее талии.

Нина, ничего не понимая, спустилась вниз – и увидела облаченного в запорошенную снегом шинель графа Вронского.

Тот, громко вздохнув, сказал:

– Вы пленили меня, пленили сразу же и бескомпромиссно…

Слушая его тираду, явно заранее заготовленную и сводившуюся к тому, что им надо быстрее познать друг друга как можно ближе, Нина, тоже вздохнув, приблизилась к Вронскому и дала ему пощечину.

Тот оторопел, а в его глазах вспыхнула обида.

– Познавать вас ближе, граф, я не намерена. И если я горничная, то это не значит, что мечта всей моей жизни – сделаться вашей любовницей. Подумайте, что здесь все ждут вашего предложения Кити. А завтра бал…

Об Анне она намеренно не сказала ни слова и удалилась, завидев на лестнице Стиву, который самым беспардонным образом наблюдал эту сцену, явно надеясь на ее абсолютно иной исход.

Когда же Облонский в очередной раз попытался положить свою руку не туда, куда следует, Нина перехватила ее и произнесла:

– Степан Аркадьевич, вас жена еще не простила и, быть может, так и не простит, решив с вами разводиться, а вы снова распускаете свои руки. И толкаете меня в объятия графа Вронского, который вообще-то должен сделать предложение младшей сестре вашей жены. Думаете, это хорошо?

Стива смешался, как смешалось все до этого в его доме, и Нина добавила:

– Продолжайте в этом духе, и потеряете не только жену, человека прекрасного, но и детей. А на место, которое вы занимаете, вас устроил ваш зять, господин Каренин, ведь так? Думаете, он будет вам покровительствовать, если жена от вас отвернется?

Стива, побледнев, был готов расплакаться, а потом, развернувшись, ринулся куда-то в глубь комнат.

А через несколько минут вышел из спальни супруги, походя на побитого пса. Долли же, сияя, произнесла:

– Ах, как хорошо, что все хорошо заканчивается! Велите Матвею перенести ваши вещи из кабинета обратно в спальню!

Нина поняла: все же простила.

Долли, улучив момент, подошла к ней и произнесла:

– О, я простила его, однако он мне письменно в сфере семейных финансов кое-что гарантировал – документ я, тайно посовещавшись с нотариусом, приготовила по вашему совету заранее. Стиве не понравится, если списки этого занимательного документа пойдут по рукам в московском обществе. Думаю, он теперь будет вести себя тише воды ниже травы…

Самое удивительное, что к ней спустя некоторое время подошел и Стива, сказавший:

– Ах, вы удивительная женщина! Не сочтите за дерзость, Нина Петровна, но в вас нельзя не влюбиться. Вы такая… иная! Да, вы правы, я свинья, и я знаю, что я свинья, но ничего поделать с этим не могу. Однако Долли устроила мне взбучку, и, думаю, мне пошло это на пользу.

Поцеловав ей руку, Стива исчез, и Нина, изумленная тем, какие последствия имели ее слова в отношении супругов Облонских, вдруг услышала позади себя недовольный голос:

– Милая, если вы думаете, что сможете соблазнить моего брата, то ошибаетесь!

Разъяренная Анна, причем разъяренная, как понимала Нина, отнюдь не тем фактом, что на ее глазах Стива поцеловал руку горничной, а тем, что именно эта горничная помирила Облонских, в то время как усилия самой Анны пошли прахом, стояла в дверном проеме.

– Вы уволены! – выпалила она, и Нина спокойно ответила:

– Уволена так уволена, проблем с тем, чтобы найти новое место, у меня не будет. Дарья Александровна весьма заинтересована в том, чтобы я приглядывала за ее детьми. Да и платят здесь намного больше!

Закусив губу, Анна убежала, а Нина, довольная тем, что сумела досадить этой малоприятной особе, отчего-то почитавшейся самой важной героиней русской классической литературы, отправилась в свою каморку.

Уснуть в этот раз она долго не могла, хотя чувствовала усталость и из головы все не шли многочисленные события последних часов.

Облонских она помирила, в голову Долли парочку занятных феминистских идей заронила, Вронского на место поставила, Анне досадила, даже Танюше отыскала ее la petit pelle.

Так что ей оставалось делать здесь еще?

В голове словно что-то щелкнуло, и она вновь увидела рыжебородого типа с бородавкой промеж глаз, прячущего за пазуху нож с ручкой в виде черепа.

Да, убийство сторожа на вокзале. Но как ей к нему подступиться?

Подступиться она смогла на следующий день, когда к Стиве заявились какие-то бледные усатые личности в мундирах, запершиеся с ним в кабинете.

Так как Анна делала вид, что Нины не знает, и даже одевалась и убиралась сама, девушка, не особо печалясь по этому поводу, стала играть с Танюшей, а также с ее старшим братиком Гришей, считая, что занимается крайне важным делом.

В отличие от обслуживания капризов Анны, продолжавшей на нее дуться и выказывать свой характер барыни.

В доме Облонских, в котором все, сначала смешавшись, теперь, после примирения супругов, вроде бы восстановилось, царила радостная, приподнятая атмосфера – вечером предстояло ехать на бал.

Нина, заметив, как престарелый Матвей, своего рода мажордом дома Облонских, тащил большой серебряный поднос с бутылками и бокалами, едва его не уронив, пришла ему на помощь и, мягко, но решительно взяв его из рук старика, сказала, что сделает все сама.

Матвей, который уже каким-то неведомым образом знал о роли Нины в примирении Стивы и Долли, был в восторге, и когда девушка подошла, поблагодарил ее и попросил сервировать напитки в кабинете.

Нина, уже и так зная, куда он нес напитки, с большим удовольствием переняла это задание.

Расставляя бокалы, причем намеренно долго, она беззастенчиво слушала беседу Стивы с посетившими его людьми в мундирах, правильно определив, что речь шла об инциденте на вокзале.

На ее стороне было то, что никто, решительно никто, даже Стива, не замечал ее – еще бы, ведь она была всего лишь прислуга!

– …что позволяет сделать вывод: убийство было заранее спланировано, – завершил свою фразу один из «мундиров».

Стива же, жестом щедрого хозяина предлагая напитки, произнес:

– И у вас есть идеи насчет того, кто лишил несчастного жизни?

Нина с подносом замерла у двери, делая вид, что спонтанно решила вытереть пыль на золоченой раме – пыли там в самом деле были ужасно много, картинные рамы в доме Облонских традиционно не протирались годами: это она уже для себя уяснила.

– Сказать сложно. Человек он был далеко не самой безупречной репутации, сторожем работал всего несколько месяцев. Жена и шесть, кажется, детей живут в каморке прямо около станции. Был замешан в некоторых нечистоплотных делишках, но всегда по мелочи. Так что весьма странно, что кто-то решил его убить!

– Может, любовник жены? – хохотнул Стива. – Что желаете пить, господа?

Нина, заметив, как один из «мундиров» все же поглядывает в ее сторону, поняла, что настало время удалиться.

Бал предстоял вечером, и Нина явно не собиралась посещать его, тем более ей по статусу прислуги не положено. К тому же Анна ведь ее уволила – хотя, уволив, не требовала, чтобы она покинула дом ее брата.

Может, и не уволила?

Долли же, позвав к себе Нину, сказала:

– Вижу, что Анна дуется на вас. Не понимаю, однако, почему. Но человек она сложный, столичный…

Нина не стала добавлять, что Анна – избалованная хамка, посчитав, что именно это Дарья Александровна и имеет в виду под человеком сложным, столичным…

– Но если это так, то буду крайне рада, если вы останетесь в нашем доме. Танечка успела полюбить вас всем сердцем, Гриша тоже в вас души не чает. Так что если вам понадобится новое место…

Предложение было более чем заманчивое, но в этот момент распахнулась дверь, и появилась Анна, которая, не глядя на Нину, обыденным тоном сказала:

– Милая, я вас обыскалась! Где вы все время пропадаете, отлынивая от своих обязанностей?

Нина, усмехнувшись, произнесла:

– Исходила из того, сударыня, что вы более во мне не нуждаетесь, потому как сообщили мне намедни, что уволили меня…

Вспыхнув, Анна, лицо которой пошло красными пятнами, закричала:

– Опять дерзите, милая! Долли, посмотри, как ведет себя со мной прислуга! Это же уму непостижимо!

Долли, явно так не считая, спокойно заметила (и Нине только сейчас бросилось в глаза, что после серьезного разговора с мужем выглядеть она стала намного моложе и привлекательнее):

– Если желаешь уволить Нину Петровну, то я сразу предложу ей вакантное место гувернантки. Ты же сама знаешь, что нам требуется новая… После того как пришлось выгнать старую, с которой Стива мне изменил.

Анна, чьи темные глаза вспыхнули, вдруг на мгновение задумалась, а потом крайне сладким тоном произнесла:

– Ах, милая, вы все не так поняли! Конечно же, никто вас и не думал увольнять! Идите и помогите мне собраться к балу!

И, критически посмотрев на Нину, вдруг добавила:

– Кстати, вы будете сопровождать меня…

Нина обмерла – сопровождать Анну на бал? С чего это та так раздобрилась?

И вдруг поняла – ну, конечно, хочет поставить свою зазнавшуюся прислугу на место, привезя с собой в этом жалком наряде, и, блистая, как петербургская гостья в московском высшем обществе, продемонстрировать Нине свое могущество.

– Но мне… мне не в чем ехать… – пробормотала девушка, которая ходила все в том же платье, в котором была уже в Скотопригоньевске и в котором отправилась в путешествие в «Анну Каренину».

– Вот в своей робе и поедете! – заявила с лучезарной улыбкой Анна. – Принцесса вы наша де Ламбаль! А теперь живо, помогите мне!

Пришлось одевать Анну, которая была в подозрительно хорошем настроении. Нина даже знала отчего. Барыня ведь утерла нос наглой горничной, намереваясь сделать ее посмешищем всех и вся, привезя с собой, как некоторые привозят экзотического питомца.

– Что вы такая кислая? – спросила ее Анна премило. – Ну да, ваше платьишко такое… старомодное! Лет десять назад, если не все пятнадцать, в отдаленных губерниях такое носили. Ах, кажется, у меня есть для вас кое-что!

И она вручила ей свое старое платье, в которое Нина по той причине, что была намного выше Анны, просто не влезла бы – а если бы и влезла, то обнаружила огромную дыру под мышкой.

– Вы ведь подлатать сможете, милая? – спросила Анна, вертясь перед зеркалом. – Считаете, черный мне идет? Эта малютка Кити убеждает, что мне надо надеть лиловое, но лиловый я не люблю. Он какой-то… старушечий!

Нина, критически считая, что черный Анне, с ее черными волосами, черными же глазами и кожей цвета слоновой кости, удивительно к лицу, а лиловый – совсем нет, решила, что не станет говорить этого барыне.

– Черный – это как на похороны? – спросила вместо этого Нина, раздосадованная поведением Анны, и та, отшвырнув от себя черное платье, заявила:

– Вы с вашей прямотой, милочка, еще в беду попадете. Нет, черное ни за что! Так и быть, надену лиловое. Хотя, кажется, у меня было еще изумрудно-зеленое, то самое, в котором я была на последнем приеме в Зимнем…

Да, изумрудно-зеленое Анне тоже подошло бы, но Нина не желала допустить этого. Раз свет будет смеяться, то не только над ней одной, но и над Анной тоже.

Желая, чтобы на балу Анна появилась в ужасно не шедшем ей лиловом платье, Нина, стоя к ней спиной и тихо, чтобы не было слышно треска ниток, отрывая воротник, в наигранном отчаянии воскликнула:

– Ах, у него воротник отошел! Причем сильно! Велите подлатать? Правда, я шью неважно…

Анна, чуть ли не в слезах осмотрев изумрудно-зеленое, только что загубленное Ниной платье, воскликнула:

– А что вы вообще делать умеете, милая! Времени уже нет, да и не люблю я латаные вещи. Так что готовьте лиловое!

Нина боролась с искушением испортить еще и лиловое, и тогда Анне вообще пришлось бы остаться дома по причине отсутствия наряда для бала, но, во‑первых, Анна, уже примерив только что лиловое платье, знала, что оно без изъяна, и, во‑вторых, Нине самой ужасно хотелось попасть на настоящий бал.

Хотя бы и в роли бедной родственницы, точнее, старомодно одетой прислуги.

Когда Анна облачилась в лиловое платье, с лиловой же бархоткой на шее, она потребовала от Нины, чтобы она сделала ей волосы так же, «как и в поезде».

Та, подбирая и опуская локоны, все думала, отчего Анна такая злюка. Могла бы жить в свое удовольствие, радоваться своему положению в обществе, богатству, счастливой семейной жизни.

Вероятно, в этом и была проблема: семейная жизнь у Анны была далеко не самая счастливая. Нине даже сделалось жаль эту несносную барыню, девушка задумалась, и тут раздался визгливый голос Анны:

– Не тяните так локон, милочка, мне больно! У вас что, две левых руки?

Нина, ничего не возразив, поняла, что нет, Анну ей совершенно не жаль!

До поездки на бал оставалось минут десять, когда Долли, одетая пышно, но безвкусно во что-то лазоревое, поманила за собой Нину и, проведя в небольшую угловую комнату, в которой стоял огромный, забитый платьями дубовый шкаф, сказала:

– Выбирайте любое! Мы, кажется, с вами примерно одного роста, хотя я в последние годы несколько раздобрела…

Нина, которая считала, что Долли, наоборот, едва ли не страдала анорексией, была готова броситься доброй хозяйке дома Облонских на шею.

Долли же, вытаскивая одно платье за другим, бормотала:

– Вот это пурпурное? Нет, цвет давно вышел из моды. Тогда просто белое? Нет, там половина девиц будет в белом. Голубое? Но у вас глаза карие…

Нина заметила простое черное платье, очень похожее на то, которое хотела надеть Анна, но так и не надела, предпочтя лиловое.

И которое в романе все же надела – но, черт побери, они были не в романе!

– Черное? – с сомнением спросила Долли, а Нина, приложив платье к груди и убеждаясь, что оно как раз по ее размеру, ответила:

– Все будут в белом или пастельном, так что черное будет выделяться…

Именно так и хотела поступить Анна – так она и обратила внимание на себя Вронского.

– Ну, как хотите, Нина Петровна… – заметила неуверенно Долли, которая, как поняла Нина, в вопросах моды была полным профаном. – Может, все-таки белое?

Нина там же, за ширмой (хоть и китайской, но не красной, как в доме Федора Павловича Карамазова, а соломенно-желтой), переоделась – и при этом нащупала в кармане юбки какие-то смятые страницы.

Вынув их, она с изумлением убедилась, что это первые страницы «Смерти Ивана Ильича». Как они там оказались?

Нина припомнила – ну да, она вырвала их у впавшего в истерику и губившего книги в «Книжном ковчеге» профессора Штыка, а потом машинально сунула их в карман, подчистую забыв о них.

Нина расправила страницы, мельком пробежав первый абзац. Только вот как вышло, что она может читать взятую с собой из своего мира книгу?

Ведь в случае с «Братьями Карамазовыми» в Скотопригоньевске и название романа, и текст исчезли!

И поняла: ну, конечно, исчезли, потому что она попала в «Братьев Карамазовых». Как исчез бы текст «Анны Карениной», ею сюда прихваченный.

Но так как она прихватила «Смерть Ивана Ильича», а попала в «Анну Каренину», то текст остался. Хотя бы и всего первые несколько страниц.

Только зачем они ей?

Решив, что выбрасывать эти страницы она ни в коем случае не будет, Нина разгладила их и осторожно положила снова в карман юбки, которую ей придется напялить, когда она вернется с бала.

И у нее мелькнула мысль: «А что, если это своего рода знак или, более того, подспорье в выполнении ее миссии?»

Ну, нет, она же была в «Анне Карениной» – какое отношение к этому имела «Смерть Ивана Ильича», за исключением того, что и то и другое произведение было написано Львом Николаевичем Толстым, тут, в этой реальности, впрочем, никому не известным?

Решив, что подумает над этим после бала (гм, вот и еще одно произведение Толстого!), Нина стала переодеваться.

То, что черное ей к лицу, вкупе с черной же бархоткой, которую принесла и самолично застегнула на шее Долли, Нина убедилась, войдя в гостиную, где Анна, облаченная в шубу, все еще вертелась перед большим зеркалом, наносила последние штрихи.

Лицо Анны потемнело, она, закусив губу, нервно произнесла:

– Милая, как вы посмели взять мое черное платье?

Долли с улыбкой вмешалась:

– Это мое, я одолжила его Нине Петровне. Ты ведь не возражаешь?

Анна, и это было понятно по ее кислому выражению лица, возражала, да еще как, однако сказать этого не могла, чтобы не выставить себя злобной мегерой.

Стива, заметив трех граций, спускающихся с лестницы, воскликнул:

– Ах, как вы хороши! Ты, Дарьюшка, ты, Аннушка и…

Его глаза были прикованы к Нине, которая за минуту соорудила перед зеркалом весьма экстравагантную, в семидесятые годы XIX века еще не известную, прическу.

– И вы, Нина Петровна! О, вы произведете фурор!

Анна же, крайне недовольная тем, что все внимание достается Нине, и, как та была уверена, уже явно сожалея о том, что взяла ее с собой на бал, фыркнула:

– Ну да, говорю же, принцесса де Ламбаль. Только, помнится, ее во времена французской революции растерзала толпа, а потом таскала ее голову, надетую на пику, по улицам…

Никто не отреагировал на ее ядовитую реплику, и все, разместившись в каретах, отправились на бал.

Поднимаясь по широкой мраморной лестнице городского дворца, Нина ощутила, как громко бьется ее сердце. Прямо-таки первый бал Наташи Ростовой!

Ну нет, она была все же не в «Войне и мире», а в «Анне Карениной»!

Не желая провоцировать лишний раз Анну, Нина старалась держаться в тени, что, однако, получалось плохо – светские юноши в белых галстуках буквально атаковали ее, умоляя дать им первый, второй, третий или хотя бы десятый танец.

Вальсировать Нина не умела, поэтому, отбиваясь от ухажеров милыми шутками, от которых те были в восторге, прохаживалась с пожилыми московскими дамами вокруг зеркальных стен бальной залы.

Помимо светских юношей она обратила внимание на среднего возраста военных, а также сановных старичков во фраках с многочисленными побрякивающими орденами. Не зная, как вести себя в свете, Нина просто представила, что находится на приеме у губернатора области – и это помогло.

Вронский появился с большим опозданием, раскланявшись с Долли, чуть заметно, совершенно надменно, кивнув Анне и бросившись к какому-то смазливому статному молодому военному, оказавшемуся его хорошим приятелем.

Через некоторое время Нина почувствовала на себе пристальный взгляд – Вронский, беседуя со своим знакомцем, буквально буравил ее глазами. Чувствуя себя не в своей тарелке, Нина намеренно стала кокетничать с каким-то из светских юношей, абсолютно пустоголовым, однако в своей никчемной восторженности крайне приятным.

Анна, с крайне злым лицом, никем не осаждаемая, беседовала с какой-то важной дамой в потрясающих бриллиантах, бросая на Нину испепеляющие взгляды. Наконец, не выдержав, она подошла к ней, пребольно дернула за рукав и сказала:

– Принесите мне оранжаду! Причем немедленно! И вообще, вас взяли сюда из жалости, а не для того, чтобы вы устраивали здесь свои матримониальные планы.

Нина, извинившись перед юношей, который был готов сорваться и самолично притащить хоть целый поднос оранжада, и понимая, что, если это произойдет, Анну хватит кондрашка, причем прямо здесь, на балу, отправилась, хотя и без малейшего желания, выполнять пожелание барыни.