Читать книгу "Пепел книжных страниц"

Оранжада, как назло, не было, имелся только лимонад, и Нина, подозревая, что Анна, зная это, намеренно велела принести ей напиток, которого не имелось в наличии, заметила вдруг официанта с полным подносом бокалов с оранжадом, который исчез в смежной зале, – и ринулась за ним.

До нее донесся тихий голос откуда-то из-за колонны: беседа шла на английском, на котором Нина говорила хорошо.

– Милая моя, доктор Дорн вам поможет. Обратитесь к нему: за свои услуги он берет очень дорого, но это того стоит!

Нина, остановившись как вкопанная, ибо во второй раз за считаные дни вновь услышала знакомое сочетание – доктор Дорн, – тотчас забыла об официанте с подносом оранжада. А прикрытая другой колонной, стала внимательно слушать чужой разговор, который, судя по тому, как осторожно беседовали две дамы, для чужих ушей не предназначался.

К тому же на английском, а не бывшем тогда в высшем обществе в ходу французском – на английском тогда в светском обществе говорили немногие, и мода на него пришла лет на двадцать-тридцать позднее.

– Но, милая Мэри, я боюсь… Вы уверены, что он сможет помочь?

Та, которую неизвестная собеседница, судя по голосу, дама средних лет, назвала Мэри, со смешком ответила:

– Ну, вам самой делать ничего не надо, только платить. Все остальное возьмет на себя доктор Дорн. Думаю, он тоже действует не сам, но какая нам разница! В любом случае, я хотела стать вдовой в течение трех месяцев – и доктор Дорн сделал меня ею!

Нина окаменела, подумав, что ослышалась. Доктор Дорн сделал особу, именуемую Мэри, в течение трех месяцев вдовой, причем по ее желанию и получив за это очень большие деньги?

Господи, выходит, доктор Дорн элементарно отправил мужа этой Мэри на тот свет – как и Ивана Ильича по желанию его вдовы?

Нина, ловя каждое слово, прислушивалась к беседе двух дам.

– А к нему сложно попасть?

– Нелегко. Однако, если скажете, что вас я прислала, то вас примут. Это только так и работает: каждый бывший клиент рекомендует нового.

– Ах, Мэри, милая моя, порекомендуйте, прошу вас! Моя жизнь ужасна! Муж пьет, изменяет, причем, как вы сами знаете, с моей родной сестрой, поднимает на меня руку! Если бы только на меня – и на наших крошек тоже. Какое было бы счастье, если бы он умер!

– И ваша сестра тоже вместе с ним? – спросила кровожадно Мэри, и Нина поняла: нет, это не макабрическая шутка и не беспримерный блеф, а разговор на балу двух светских дам о том, как одна намеревается избавиться от мужа, а другая уже избавилась.

При помощи доктора Дорна!

– Нет, что вы, Мэри! – испуганно заметила дама. – Сестру я люблю…

– А мужа уже нет? Ну, не краснейте, у меня была примерно такая же ситуация. Да, напишу я ему в Питер, у него же лечебный салон именно там. На Большой Морской…

В этот момент объявили новый танец, заиграла музыка, напрочь заглушая и без того тихую беседу. Нина, выглянув из-за колонны, бросила мимолетный, как можно более равнодушный взгляд на двух дам, которые обсуждали планы убийства.

Средних лет, полноватая, с одутловатым лицом, в чем-то блекло-зеленом: видимо, та, которая просила совета. И молодая, верткая, не то чтобы красивая, но однозначно эффектная, в ярко-красном и шикарных жемчугах: наверняка та, что звалась Мэри и давала советы, как избавиться от мужа.

Уже избавившись от своего при помощи доктора Дорна.

Нина, которая с большим волнением продолжила бы слушать конфиденциальную беседу, отправилась обратно, только потом уже, заметив Анну, вспомнила, что так и не принесла ей оранжаду.

Впрочем, Анна была занята иным: она переглядывалась с Вронским, который все еще беседовал со своим знакомцем.

Нина, сбегав все-таки за оранжадом, всучила бокал Анне, которая была увлечена игрой в «гляделки» с человеком, которому надлежало стать ее любовником.

И который, как была отчего-то уверена Нина, уже не должен был им стать.

Но выходило, что все еще должен?

– Вы хотели? Прошу! – заявила Нина, и Анна, вздрогнув, уставилась на бокал.

– Ах, ну да, милая, выпейте сами. Я сейчас крайне занята!

Ну да, крайне занята, восседая на канапе и пересматриваясь с Вронским, неподалеку от которого, потерянная и смущенная, замерла Кити Щербацкая, вся в розово‑тюлево‑кружевном, явно надеясь на внимание со стороны графа Алексея Кирилловича, который, однако, упорно ее не замечал.

Или делал вид, что не замечает.

Нина, решительно отправившись к Кити, вовлекла ее в разговор, и сразу же около них образовался круг из поклонников Нины, которых та, оставив около раскрасневшейся от мужского внимания Кити, покинула, сославшись, что «сейчас придет».

Около зеркальной стены, нервно сжимая и разжимая руки, стоял несколько неуклюжий бородатый субъект, который буквально съедал глазами Кити. Нина услышала, как его кто-то окликнул:

– Константин Дмитриевич! Левин! Ты ли это, братец? Батюшки, в кои-то веки ты на бал выбрался! Скажи, брат, ты же ненавидишь всеми фибрами души подобное времяпрепровождение. Что привело тебя сюда?

Кити и привела – Нина посмотрела на Левина, которому Кити, если следовать роману, накануне дала отказ и который преследовал ее, желая вновь просить ее руки и сердца.

И который в итоге должен стать ее супругом – Левин, который, конечно же, Лёвин, любимый персонаж Толстого, нарекшего его своим собственным именем и являвшегося для него олицетворением положительного мужского героя.

Почему только Левин ей как в романе, так и в реальной жизни не нравился, и она каждый раз была разочарована, когда Кити наконец давала ему согласие?

Впрочем, Кити была сейчас занята с поклонниками, пусть и не своими собственными, и не обращала ни малейшего внимания на Левина – точно так же, как боготворимый ею Вронский не обращал внимания на саму Кити.

Заметив вошедшую в залу вертлявую Мэри в красном и с жемчугами, ту, которая поучала, как при помощи доктора Дорна избавиться от мужа, Нина подошла к Долли, попивавшей оранжад, и спросила:

– Дарья Александровна, а кто вон эта дама в красном?

Долли, близоруко прищурившись, ответила:

– Графиня Маша Нордстон, подруга моей сестры Кити. Я ее не особо жалую, она хитрая и беспринципная особа, однако свет от нее в восторге. Да и теперь все жалеют, еще бы, ее муж-граф, намного ее старше, скончался буквально через полгода после венчания…

Ну да, скончался – при помощи доктора Дорна. Причем наверняка сделав ее молодой и крайне богатой веселой вдовой.

– А отчего скончался? – спросила осторожно Нина. – Его… убили?

Едва не поперхнувшись оранжадом, Долли воскликнула:

– Бог с вами, Нина Петровна! Печень и почки отказали, даже лучшие врачи оказались бессильны…

Нина тотчас подумала о примерно такой же, до конца не выясненной, также лечению не поддававшейся причине смерти Ивана Ильича.

Ивана Ильича, убитого своей женой – и доктором!

Доктором Дорном?

Нина, рассматривая в упор графиню Нордстон, наблюдала за тем, как она хохочет, флиртует с мужчинами, наслаждается жизнью.

И при этом не испытывает ни малейших угрызений совести по поводу того, что «заказала» доктору Дорну своего супруга.

И, более того, рекомендовала его услуги очередной даме, желавшей сделаться вдовой.

Нина в ужасе подумала, что доктор Дорн мог тогда, в Скотопригоньевске, ликвидировать и ее саму.

И внезапно поняла: выходило, что между событиями в «Анне Карениной» и «Смерти Ивана Ильича» была связь.

Это и объясняло то, что первые страницы «Смерти Ивана Ильича» остались у нее в кармане юбки – вроде бы случайно, а если вдуматься, то отнюдь нет.

И связь заключалась не только в том, что и то и другое произведение вышли из-под пера Льва Николаевича Толстого, в этом мире никому не известного.

Связь была иной – гораздо более жуткой, криминальной и кровавой.

И связующим звеном был доктор Дорн.

Нина тяжело вздохнула. И этот человек, являвшийся убийцей, был ей даже чем-то симпатичен!

И тут ее пронзила внезапная, но такая логичная мысль: а что, если убийство станционного сторожа тоже имеет отношение к доктору Дорну? И к смертям, к которым он причастен в светском обществе?

Но, выходит, связь была и между «Анной Карениной» и «Братьями Карамазовыми»: не романами, а мирами, на этих романах основанными, – иначе чем тогда объяснить присутствие и тут, и там не только ее самой, но и доктора Дорна?

Нина в беспокойстве обернулась, решив, что надо отправиться на станцию и побеседовать с вдовой сторожа, которая, не исключено, могла рассказать много чего интересного, но в этот момент перед ней возникла Анна, требовательно спросившая:

– Куда делся граф Вронский?

Уж чего Нина точно сказать не могла, так это именно того, что требовала от нее Анна. Вронский в самом деле куда-то исчез – что и неудивительно с учетом приставаний, пусть и при помощи игры в «гляделки», со стороны Анны, которой было скучно и которой требовалась новая жертва для своих интриг и своего плохого настроения.

– Увы, я не знаю… – честно призналась Нина, и Анна гневно заявила:

– Вы никогда ничего не знаете, милая!

Нина испытала жгучее желание доказать обратное и поведать Анне о том, что той предстоит закончить свои дни презираемой обществом и под колесами поезда.

Но это только в том случае, если она вступит в связь с Вронским.

– Ну, достаточно, чтобы не жалеть, что граф Вронский удалился. Поверьте мне, это лучше и для вас…

Анна, багровея, едва ли не закричала (хорошо, что игравшая громкая музыка заглушила ее визг):

– Опять дерзите! И вновь корчите из себя Кассандру! Идите и принесите мне оранжаду, мне хочется пить!

– Я же вам приносила, но вы отказались! – пробормотала Нина, но покорно поплелась к официанту, возникшему около колонны.

Анна, явно в боевом настроении, устремилась за ней. Нина взяла бокал и протянула его Карениной, а та, взяв, вдруг выплеснула содержимое на платье Нины.

– Будете знать, как дерзить мне!

Нина, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы, крикнула в ответ:

– Идите и становитесь любовницей Вронского! Только не говорите, что вас не пытались предостеречь. Только на вашем месте я бы потом к железной дороге и на пять верст не приближалась!

Она бросилась прочь, преследуемая Анной, которая явно не желала оставаться в долгу, вывернула куда-то к лестнице, бросилась наверх, в хозяйские покои, желая одного: остаться наедине, без шедшей вслед за ней ужасной дамочки – Анны Карениной.

Нина надеялась, что Анна от нее отлипнет, но та следовала за ней, методично перечисляя все прегрешения своей горничной, явные и в основном мнимые.

– Милая, вы не принцесса де Ламбаль, а всего лишь прислуга! – заявила Анна, а Нина, повернувшись к ней, в слезах воскликнула:

– Никакая я вам не прислуга! И вообще, Дарья Александровна меня просит остаться у себя, и я приму ее предложение! А теперь оставьте меня в покое!

И распахнула первую попавшуюся дверь в абсолютно пустом коридоре, влетая в небольшой будуар и желая одного: чтобы Анна провалилась сквозь землю.

Будуар был наполнен томными стонами, и Нина, замерев на пороге, глазам своим не смогла поверить: граф Вронский, ретировавшись из бальной залы наверх, в пустующие хозяйские хоромы, с полной отдачей и явным упоением предавался презанятным любовным экзерсисам.

Со смазливым военным, с которым до этого так нежно ворковал.

Вронский в ужасе замер, его дружок-военный пискнул, а Нина на месте развернулась, отчего-то пробормотав по-английски:

– Sorry!

И налетела на Анну, которая, вытаращив глаза, взирала на более чем пикантную не только для XIX столетия сцену.

Нина вытолкнула ее из будуара, а Анна, подобно львице, пыталась прорваться туда, крича:

– Господи, этого не может быть! Я глазам своим не могу поверить! Это… это…

Нина, тряхнув ее за дебелые плечи, сказала:

– Это личное дело графа Вронского. И его… гм… сослуживца.

Анна, которая раскраснелась, но не столько от шока, сколько от предвкушения неимоверного скандала, протянула:

– О, об этом будет говорить не только вся Москва, но и весь Питер! Еще бы, блестящий жених, граф Вронский оказался…

Нина, опять тряхнув ее, заметила:

– Вы будете молчать, Анна Аркадьевна. Или хотите, чтобы об измене вашего брата Стивы тоже говорила не только вся Москва, но и Питер? А что будет, если все узнают, как вы только что с упоением играли в «гляделки» с этим самым блестящим женихом графом Вронским? А злые языки могут утверждать, что вы вообще состояли с ним в преступной связи!

Анна, побледнев, закусила губу, и Нина, для острастки припугнув Анну снова, уверилась в том, что та будет держать язык за зубами.

И, уводя ее обратно в бальную залу, громко произнесла в коридоре:

– Господа, можете не беспокоиться, мы ничего не видели, и никто ни о чем не узнает. Извините, что помешали! Можете продолжать!

Анна, пребывавшая в странной задумчивости, позволила отвести себя обратно, а Нина, принеся ей оранжаду, сказала:

– Все, что ни делается, Анна Аркадьевна, к лучшему. Не хотите ли присесть на канапе?

В этот момент раздался шум, и в зале появился граф Вронский, который, подойдя к окруженной светскими юношами Кити Щербацкой, бесцеремонно отпихнул их и, опустившись на одно колено, во всеуслышание произнес:

– Княжна, я от вас без ума! Прошу как можно скорее стать моей женой!

Все гости замерли, наблюдая за этой поистине исторической сценой, Кити зарделась, ее мамаша, пожилая княгиня, подошла к ней и, шепнув что-то на ухо, подтолкнула к Вронскому. Кити вложила свою руку в его ладонь, а мамаша громогласно произнесла:

– Моя дочь принимает ваше предложение, граф!

Заиграла музыка, Кити и Вронского окружили, выражая им свое восхищение и желая всего самого доброго в предстоящей семейной жизни.

Анна, отхлебнув оранжаду, со смешком заметила:

– Ух, ну и муженек достался бедняжке Кити! Уж не завидую!

В этот момент раздался сдержанный рык, и Нина увидела, как Левин с перекошенным лицом, оттолкнув в дверях какого-то светского юношу, вылетает из бальной залы.

Через несколько минут Анна, которой явно все наскучило, произнесла:

– Ах, какой же это все-таки провинциальный бал, не то что в Питере! Где Долли? Я хочу обратно! И вообще, мы завтра уезжаем обратно!

Долли, да и Стива тоже с большим удовольствием остались бы еще, однако Анна, заявив, что у нее разболелась голова, была неумолима. Она первой спустилась по лестнице, Нина несколько замешкалась, принимая комплименты какого-то светского юноши, пропуская их абсолютно мимо ушей, как вдруг к ней подошел граф Вронский.

– Нина Петровна, – произнес он срывающимся голосом. – Уверен, что должен объясниться перед вами и перед Анной Аркадьевной…

Нина, улыбнувшись ему, ответила:

– Граф, ничего вы не должны! Желаю вам семейного счастья с княжной Щербацкой – искренне надеюсь, вы не разобьете ей сердце!

Она лукаво посмотрела на него, и Вронский, залившись красной краской, что-то бормотал:

– Я… Я… Я…

Нина, дотронувшись до его руки, ответила:

– Вы, надеюсь, знаете, что делаете. Все, как я уже сказала, останется между нами, в этом можете быть уверены. Анна Аркадьевна будет молчать – я об этом позабочусь. Еще раз поздравляю вас и княжну. Кстати, вас… сослуживец ждет – думаю, он хочет также поздравить вас с тем, что ваше предложение принято!

Молодой военный с бледным лицом стоял поодаль, и Вронский, шумно выдохнув, заявил:

– Нина Петровна, вы сущий ангел! Я – ваш вечный должник! Если вам понадобится помощь, всенепременно обращайтесь ко мне, я готов отдать ради вас свою жизнь!

И он низко склонился над ее рукой, запечатлев на ней поцелуй.

Анна, уже спустившаяся по мраморной лестнице на один пролет, обернулась и, скривившись от увиденной сцены, громко позвала:

– Нина, где же вы! Мы не намерены вас ждать! Я чувствую себя плохо!

Отметив, что Анна впервые за все время назвала ее по имени, девушка устремилась за ней. Она вообще-то сомневалась, что Каренина плохо себя чувствует, уверенная, что та выдумала это, дабы все внимание с Кити и Вронского вновь переключилось на нее, однако Анна в самом деле выглядела неважно: была бледна и все куталась в шубу, заявляя, что ее знобит.

Еще в карете Анна объявила, что завтра вечером отправляется обратно в Петербург, и как Долли со Стивой ни пытались ее переубедить и задержаться хотя бы на день, она была неумолима.

Нина же размышляла, как ей самой поступить. Сейчас был более чем подходящий момент объявить Анне, что она от нее уходит, и принять более чем заманчивое и, что главное, щедрое предложение Облонских, став новой гувернанткой их детей.

Нина с большим удовольствием сменила бы хозяйку, однако знала, что не сделает этого. Во‑первых, лечебный салон доктора Дорна, как она узнала, находился в Питере, на Большой Морской – а именно в Петербург и намеревалась возвращаться Анна.

А во‑вторых, Анна, кажется, действительно заболела или заболевала, потому что ее трясло, подташнивало и выглядела она как живая покойница.

Видимо, реакция на то, что Вронский предпочел ей Кити. Хотя нет, не Кити – а своего смазливого… гм… сослуживца.

Весь остаток вечера Анна была на редкость неразговорчива, все кутаясь в шубу, которую не пожелала снять даже в особняке Облонских. Нине, обращавшейся с ней как с капризной девочкой-подростком, которым Анна, по сути, и была, удалось все же убедить ее, что расхаживать по дому в шубе несколько нелепо. Вместе с Долли она уложила Анну в постель, накрыла ее двумя пуховыми одеялами и даже сходила на кухню, где по желанию Анны велела кухарке приготовить чашку горячего сладкого шоколаду.

И, вернувшись, обнаружила, что Анна уже спала. Поставив шоколад на прикроватную тумбочку, Нина потушила лампу и бесшумно удалилась, чувствуя, что и сама не прочь вздремнуть.

На следующее утро Анна заявила, что выздоровела, хотя выглядела все еще бледной и слабой, однако спорить с ней никто не рискнул. Она даже вела себя более чем любезно с прибывшей к Долли Кити, которая, захлебываясь от счастья, строила планы скорой пышной свадьбы с Вронским.

Нина все опасалась, как бы Анна не ляпнула чего лишнего или даже открытым текстом не сообщила бы Кити о том, чему стала свидетельницей. Не то чтобы ее тоже не волновал вопрос о том, как в дальнейшем будет развиваться семейная жизнь графа и графини Вронских, с учетом особых пристрастий графа, однако Нина не сомневалась: это их не касалось, и вмешиваться в чужую жизнь они не имели права.

Хотя она постоянно этим, попав из своего мира в этот, и занималась.

Анна была на редкость молчалива, что являлось для нее абсолютно нетипичным, а Кити так и льнула к ней, желая задать кучу вопросов касаемо свадьбы. Каренина более чем терпеливо давала ей объяснения и только единожды позволила себе подпустить шпильку, двусмысленно заявив:

– У вашего будущего супруга, графа, ведь много друзей и… сослуживцев. Вы ведь не запретите им посещать вас и вашего мужа, графа, после вашей свадьбы? Они ведь так привязаны к нему!

Нина, присутствовавшая при этой беседе, выразительно кашлянула, и Анна смолкла. Кити же, не понимая истинной подоплеки коварного вопроса, простодушно заявила:

– Конечно же, нет, Анна Аркадьевна! Алексея Кирилловича все так любят!

Анна, тонко усмехнувшись, приложила пальцы к вискам и произнесла:

– В особенности его некоторые товарищи…

Нина снова кашлянула, на этот раз сильнее, и Анна, обернувшись к ней, произнесла:

– Милая, вы что, простуду подхватили? Ради вас же, надеюсь, что нет!

Впрочем, ее тон был далеко не колкий, а скорее насмешливый. Нина поняла, что опасность миновала и что просвещать Кити Анна не намерена – видимо, сочтя, что гораздо забавнее жить, зная о кое-каких секретах графа Вронского и дожидаясь, вероятно, того, как будет развиваться ситуация, и предвкушая, что рано или поздно грянет невероятно смрадный скандал.

Правильно оценив Анну, что обладание тайным эксклюзивным знанием доставляло ей небывалое удовольствие, Нина знала: болтать в свете о том, что увидела в чужом будуаре прошлым вечером, она не намерена.

Однако не откажет себе в удовольствии приехать на свадьбу Вронского и Кити и блистать на ней, затмевая собой чету новобрачных.

Вечером они, сопровождаемые Стивой и Долли, отправились на вокзал: ночной поезд на Петербург уходил в десять. Нина хотела перед отъездом заглянуть в домик станционного сторожа, который, как она помнила, располагался где-то неподалеку. И побеседовать с его женой, которая, вероятно, могла кое-что знать. Или, не исключено, не знать вообще ничего.

Однако первое, что бросилось им в глаза, когда они подъезжали к вокзалу, было грозное пурпурное марево, которое стояло над соседними улицами. Стива тотчас возжелал знать от одного из железнодорожных служащих, в чем дело, и тот охотно пояснил, что случился пожар.

– Дом сторожа горит! Вот ведь беда для его семьи – его самого накануне поездом задавило, хотя, как судачат, вовсе не задавило, а горло перерезали. Жена с шестью детишками осталась без кормильца. А теперь вот и их дом запылал!

Стива, вынув портмоне, достал оттуда несколько ассигнаций, однако под суровым взглядом супруги засунул одну из них обратно.

– Вот, триста… нет, двести рублей, передайте несчастным! – произнес он, подавая их служащему.

Нина же, взглянув на часы и понимая, что они прибыли более чем заблаговременно, вполголоса произнесла:

– Степан Аркадьевич, разрешите я передам вдове, потому что мы не можем быть уверены, что ваше щедрое пожертвование дойдет до нее в полной мере…

Она выразительно посмотрела на железнодорожного служащего, который таращился на пожар, и Стива радостно воскликнул:

– Ах, вы подлинный ангел, Нина Петровна!

И почему все считали ее ангелом? Один вопрос: где у нее крылья и нимб?

Посмотрев на Анну, Нина заявила:

– Анна Аркадьевна, ваше сердце матери велит вам тоже сделать пожертвование для вдовы и детей покойного, ведь так?

Анна скривилась: ее сердце матери ей это явно не велело, однако Нина была неумолима и, смотря ей прямо в глаза, повторила:

– Я буквально слышу тоненький голосок у вас в голове, Анна Аркадьевна: «Дай пятьсот рублей, дай пятьсот рублей…»

Усмехнувшись, Анна раскрыла сумочку и извлекла оттуда кошелек, из которого вынула одну ассигнацию, к которой после некоторого раздумья прибавила вторую.

– Слух у вас неважный, Нина. Не пятьсот, а всего лишь двести!

Нина вообще рассчитывала на максимум двадцать пять, поэтому спорить не стала. Все же Анна, выходило, была не такой стервой, хотя и матерью Терезой тоже не являлась.

Впрочем, кто такая мать Тереза, Анна по понятным причинам понятия не имела.

Нина, взяв деньги, спрятав их в карман и велев служащему проводить ее к вдове, вскоре предстала перед изможденной, тихо плачущей женщиной, которая сидела в железнодорожном буфете на большом бауле, явно завязанном впопыхах, и окруженная несколькими детьми – крошками, постарше и подростками.

Нина, вручив ей в общей сложности четыреста рублей, произнесла:

– Это вам от добрых господ…

Вдова, залившись горючими слезами, припала к руке Нины, лобызая ее и все твердя:

– Ах, сударыня, вы ангел, сущий ангел…

Ну что же, видимо, она в самом деле ангел – почему бы, собственно, и нет?

Нина пожелала узнать, что случилось, и служащий, встряв в разговор, заявил, что, вероятно, зажженная свеча у гроба покойного, которого должны были погрести на следующее утро, вызвала пожар. Вдова же гневно отмела это предположение:

– Нет, неправда! Это поджог! Они, как моего соколика убили, так теперь и от нас решили избавиться!

Отослав служащего к вошедшему в буфет явно пьяному господину в шубе с бобровым воротником, Нина осторожно спросила:

– Они? Кого вы имеете в виду?

Вдова вновь залилась слезами, а вместо нее ответила девчонка лет шестнадцати, суровая и очень похожая на мать, вероятно, старшая дочка:

– Они – это бывшие дружки батюшки. Ведь он святым далеко не был…

– Не смей говорить так о своем отце! – вспылила мать, но девчонка, не обращая на это ни малейшего внимания, продолжила:

– Он ведь раньше среди хитровских отирался, даже два года на каторге провел. Но потом в религию ударился, постоянно нам дома твердил, что нагрешил, что люди в опасности. И что он не может с собой такой грех носить…

Подавшись вперед, Нина спросила:

– А что, собственно, он имел в виду?

Девочка пожала плечами:

– Этого он не говорил, да и слава Богу. Потому что, не сомневаюсь, его дружки и порешили, потому что боялись, что он их выдаст. Да и наш дом они подожгли, так как хотели и от нас избавиться на тот случай, если он нам что-то выболтал. Но он, сударыня, ничего не выболтал! Это все, что я могу вам сказать! Ровным счетом ничего! А за помощь от добрых господ спасибо – мы будем за них молиться!

Девочка говорила жестким, явно недетским, тоном, и Нина сразу поняла: умолять ее все же поведать то, что ей было известно (а то, что ей было что-то известно, она не сомневалась), не имеет смысла. Потому что девочка, заправлявшая всем в семье, явно приняла решение ничего никому не говорить, дабы уберечь себя, своих братьев и сестер и свою сломленную мать от дальнейших неприятностей.

И Нина не могла не признать, что на ее месте поступила бы точно так же.

Поэтому, не настаивая (да и время уже поджимало – кондуктор громогласно объявил о том, что подали питерский скорый), она распрощалась с семейством сторожа и вышла из буфета.

– Сударыня! – услышала она голосок и, обернувшись, заметила спешившего к ней высокого худого мальчика, одного из детей покойного сторожа, видимо, младшего брата серьезной девочки.

– Вы потеряли! – Он подал ей смятый лист, и Нина увидела, что это одна из страниц «Смерти Ивана Ильича», видимо, выпавшая из кармана, когда она вынимала положенные туда деньги.

– Благодарю тебя! – сказала Нина, жалея, что у нее ничего нет, чтобы отблагодарить услужливого подростка: ни денег, ни сладостей.

Хотя разве можно было бы конфеткой или плиткой шоколада утешить ребенка, потерявшего отца и кров над головой?

Наверное, и хорошо, что ничего не было.

Мальчик же, обернувшись в сторону буфета, быстро произнес:

– Клавка врет, она просто такая суровая, потому что всем в семье заправляет. Да и раньше заправляла: батюшка же пил, а матушка у нас малахольная…

И, снова посмотрев в сторону буфета, добавил:

– Мне надолго отлучаться нельзя, иначе Клавка заподозрит неладное и тотчас явится сюда. Да, я тоже думаю, что батюшку убили, потому как его дружки боялись, что он, заделавшись теперь человеком религиозным, расскажет о том, что ему известно. Он много чего болтал, и он много вещей плохих в своей жизни совершил…

В этом Нина ничуть не сомневалась.

– Но перед самой смертью к нему заходил один такой бывший кореш, рыжебородый, с бородавкой меж глаз…

Нина едва сдержала крик – ну да, так и есть, тот же самый, который… Который, переодевшись в железнодорожную форму, потом и прирезал сторожа!

– О чем они толковали, не ведаю, потому что батюшка с ним на улицу вышел, несмотря на мороз. Но я подслушивал в сенях, и когда они расставались, то кричали друг на друга. Батюшка сказал, что хочет умереть со спокойной совестью и что то, чем доктор занимается, – это неслыханное злодеяние. На что рыжебородый ему со смешком ответил, что если батюшка хочет скоро умереть, то этому можно легко помочь. А потом в сени мать пришла и меня в дом позвала…

– Доктор? – переспросила Нина. – А имени доктора они не упоминали?

Мальчик развел руками:

– Может, и упоминали, только я этого не слышал. Ну, сударыня, мне пора! Иначе Клавка сейчас точно сюда припрется, а она девица суровая, если что, может и побить.

И убежал.

Нина же, пряча страницу «Смерти Ивана Ильича» обратно в карман, двинулась в сторону перрона, на котором, пыхтя и исторгая клубы дыма, стоял скорый питерский.

Имени доктора мальчик не услышал, но она не сомневалась, что знала его. Имя доктора, творившего неслыханные злодеяния.

Доктор Дорн!

Путешествие в поезде из Москвы в Петербург прошло на редкость комфортно и, что самое важное, бесконфликтно. Анна была молчалива, только изредка, словно по инерции, одергивая Нину или делая ей замечание, на что та, впрочем, не обращала внимания.

Анна возжелала, чтобы Нина почитала ей вслух какой-то английский роман, но еще до того, как главный герой достиг английского счастья, баронетства и имения, а также руки и сердца своей любимой, Анна заснула.

Нина, поправив плед, вгляделась в лицо спящей женщины. Миловидная, даже красивая, в чем-то даже приятная. Когда спит – совсем даже не стерва.

Не исключено, что и когда не спит, тоже. Однако почему Анна такая издерганная, напряженная и злобная?

Быть может, ей надо записаться на прием к доктору Дорну?

Хоть и будучи усталой, Нина не отправилась к себе в купе, а просидела всю ночь рядом с Анной, которая ворочалась во сне, вскрикивая и исторгая стоны.

Что-то ее мучило, но что?

Роман, хоть и пустяковый, однако интересный, полностью завладел вниманием Нины, и она прикорнула только под утро, когда они уже подъезжали к столице империи.

Та встретила их страшным ветром и метелью – хорошо, что на перроне их ждал супруг Анны, высокий чиновник министерства Алексей Александрович Каренин, которого Нина сразу выделила из толпы по длинной тощей фигуре и по ушам.

Тем самым оттопыренным ушам, которые так отвращали Анну в романе. Уши, впрочем, были как уши, вероятно, чуть больше, чем у обычного человека, и действительно, если присмотреться, несколько вампирьи, однако и от всей фигуры Каренина, облаченного в черное пальто и черный котелок, веяло каким-то могильным холодом.

– Ах, Алексей Александрович! – произнесла Анна. – Я и не думала, что вы приедете на вокзал! В такую-то пургу! Да и разве у вас сейчас не министерство?

Нина отметила, что Анна обращается к супругу на «вы» – причем, скорее всего, не только на публике, но даже в супружеской постели!

Тот крайне сдержанно встретил жену, позволив поцеловать себя в щеку, и произнес тусклым скрипучим голосом:

– Как видишь, твой нежный муж, нежный, как на другой год женитьбы, сгорал желанием увидеть тебя!

Анна, кутаясь в платок, который ей предусмотрительно, еще в поезде, подала Нина, ответила:

– Сережа здоров?

В глазах Каренина, черных, как два бездонных озера, что-то вспыхнуло и тотчас погасло, и он механически ответил:

– И это вся награда за мою пылкость, Анна? Здоров ваш сын, здоров…

Нина едва не прыснула – о пылкости не могло быть и речи: Алексей Александрович походил на замороженную лягушку.

Бросив мимолетный взгляд на Нину, он сказал:

– Аннушка вчера умерла.

– Что? – Анна вскрикнула так, как будто ее сердце пронзили стрелой. – Моя Аннушка умерла? И вы не дали мне телеграммы?

Каренин без тени улыбки ответил:

– Вчера же вы были на балу, зачем портить этот, без сомнений, торжественный момент? Да, ваша Аннушка умерла, но доктор с самого начала сказал, что у нее двухсторонний круп.

Анна вдруг заплакала, и Нине захотелось утешить хозяйку. Каренин же, ведя ее под руку по метели к карете, ответил: