Читать книгу "Пепел книжных страниц"

Нина, указав на молчащего доктора Дорна, заявила:

– Очень даже против! Это очень странное место, где мы столкнулись, – бандитский притон, где доктор Дорн со своими подельниками планирует новые преступления. Например, с этим рыжебородым, который убил станционного сторожа в Москве, который, по всей видимости, раньше тоже был членом шайки, а потом, раскаявшись и ударившись в религию, решил поведать властям о том, что ему известно. За что ему и перерезали горло!

Мужчины переглянулись, и Нина, понимая, что терять уже нечего и что если они захотят, то избавятся от нее прямо здесь, в министерстве юстиции, продолжила:

– Вы руководите этой бандой киллеров, доктор Дорн! Помогаете представителям высшего общества избавиться от опостылевших супругов, богатых родичей, опасных конкурентов по карьере и бизнесу.

Мужчины снова переглянулись, и доктор Дорн произнес:

– Могу ли я сказать что-либо в свое оправдание?

– Нет! – топнула ногой Нина, чувствуя, что у нее на глаза наворачиваются слезы. И почему только – из-за этого мерзкого доктора Дорна?

Тогда слово взял Ипполит Кириллович:

– Тогда скажу я, Нина Петровна. Да, доктор Дорн состоит в этой преступной шайке, однако он, используя новомодную терминологию, принятую в Североамериканских Штатах, внедренный агент! Он работает на нас, являясь для бандитов своим в доску!

Нина ошеломленно посмотрела на доктора и протянула:

– Не верю, это вы утверждаете, чтобы выгородить его…

Товарищ министра юстиции нетерпеливо вздохнул.

– Не хотите ли вы сказать, что и я, действительный статский советник, замешан в делах доктора Дорна? Причем не нашего с вами доктора Дорна, а того доктора Дорна, который то ли по случайности, то ли с какой-то иной целью взял себе этот псевдоним?

Нина, думая, что это хоть и маловероятно, но не исключено полностью, сказала:

– И все же таких совпадений не бывает! Почему кто-то решился назваться доктором Дорном? Вы и есть доктор Дорн!

Доктор Дорн мягко заметил:

– Я этого не отрицаю, Нина Петровна, но глава преступной шайки, о которой вы ведете речь и которую мы выслеживаем последние полтора года, стараясь выйти на их руководителя, который все время удачно остается в тени, действуя через подставных лиц, не я.

Подумав, Нина сказала:

– Ага, выходит, есть какой-то таинственный доктор Дорн, который не вы, являющийся гением злодейства, своего рода российский профессор Мориарти!

От нее не ускользнуло, как блеснули глаза доктора Дорна, а Ипполит Кириллович, который ну никак не мог знать еще, кто такой профессор Мориарти, потому что Конан Дойл не написал еще своих рассказов о Шерлоке Холмсе, озадаченно заметил:

– Мориарти? Английский шпион?

Доктор Дорн отмахнулся:

– Это Нина Петровна шутить изволит, используя кодовые имена, только мне с ней понятные. Но посудите сами, Нина Петровна, будь я главарем шайки, вряд ли я носил бы одновременно кличку Хирург!

Вспомнив сценку в доме, где заседали бандиты, Нина упрямо сказала:

– Ну отчего же, от доктора до хирурга недалеко!

– Пусть так, но вряд ли подчиненные бандиты так панибратски обращались бы со мной, своим боссом. Будь я и вправду доктором Дорном, их доктором Дорном, они бы, поверьте, передо мной на брюхе ползали и сапоги языком лизали, а не велели не копошиться и живо подниматься наверх!

Уставившись на сверкающие сапоги Ипполита Кирилловича, Нина была вынуждена нехотя признать правоту слов доктора Дорна.

Ее доктора Дорна – или все же не ее?

– Ну что, убедил вас, Нина Петровна, что я хоть и доктор Дорн, но не тот, которого вы ищете? – продолжил он. – А почему глава шайки выбрал именно этот псевдоним, у меня есть свое объяснение. Однако вы пришли к нам, чтобы поведать свое!

Ипполит Кириллович присоединился к нему, сказав:

– Ну, вы по-прежнему считаете нас бандитами? Или все же желаете рассказать, что вам известно?

Нина, вздохнув, опустилась в кресло и сказала:

– Вижу, вам и так уже многое известно.

– Многое, но не все! – произнес требовательно товарищ министра юстиции. – Так до чего же вы докопались, Нина Петровна? Вижу же, что докопались! Как и тогда, в Скотопригоньевске!

Видя, что честолюбивому Ипполиту Кирилловичу не терпится узнать детали нового преступления, точнее, даже целой их вереницы, раскрытие которых вознесет его на самую вершину силовой пирамиды империи, Нина произнесла:

– Итак, доктор Дорн, не наш, а другой, руководит конторой, которая, прикрываясь медицинским салоном, занимается заказными убийствами в высшем обществе.

– Это мы знаем, – вздохнул Ипполит Кириллович, – однако доказательств ни малейших нет. Все жертвы, нам известные, умерли от естественных, однако ж крайне разнообразных причин: воспаления легких, грудной жабы, рака, удара, неизвестной природы воспаления внутренних органов. Причем отравлены, как уверены наши эксперты, они не были!

– Были! – произнесла торжественно Нина, и мужчины уставились на нее. Ипполит Кириллович, облизнув губы, быстро произнес:

– Но чем?

Доктор Дорн качнул в сомнении головой, а Нина произнесла:

– Таллием! Это тяжелый металл, который всего лишь чуть более десяти лет назад был практически одновременно и независимо друг от друга открыт англичанином Круксом и французом Лами. Таллий – кумулятивный яд, то есть, откладываясь в организме, постепенно отравляет его, причем каждый раз, с учетом индивидуальной реакции организма жертвы, симптомы выглядят по-разному…

Об открывателях таллия она вычитала в «Британике», что стояла в кабинете – явная насмешка зачастую до цинизма ироничной судьбы! – Алексея Александровича.

Заметив, как резко подался вперед доктор Дорн, Нина услышала его закономерный вопрос:

– Откуда вы это узнали?

Нина скромно добавила:

– Скажем так, читала…

И смолкла, решив, что этой информации хватит. Ибо в самом деле читала – в романе Агаты Кристи «Конь бледный», где преступная организация убивала людей по заказу, травя их таллием и выдавая это за деяния потусторонних сил.

Это озарение пришло к ней тогда, во сне: она же знала, что уже когда-то сталкивалась с подобными преступлениями – в литературе!

Недаром же тогда, стоя около дверей купе с несессером в руках, была уверена, что оказалась в «Восточном экспрессе»: подсознание словно в тот момент подсказывало ей, что это будет каким-то непостижимым образом связано с творчеством Агаты Кристи – хотя бы и с совершенно иным ее романом.

А отравительницу, старую графиню Вронскую, она на пару секунд приняла за убийцу княгиню Драгомирову, в этом самом «Восточном экспрессе» в компании одиннадцати соучастников заколовшей подлого похитителя детей.

И пусть после этого профессор Штык посмеет заявить, что «Анна Каренина» и не детектив тоже!

– Таллий! – прошептал, снимая очочки и близоруко жмурясь, Ипполит Кириллович. – Впервые слышу! В химии и естественных науках в гимназии я всегда хромал. Надо же, таллий!

Нина продолжила:

– Повторюсь: таллий открыли всего чуть больше десяти лет назад. А о его токсических свойствах покамест вообще почти ничего не известно. Помимо разнообразных симптомов отравления, которые очень легко спутать с реальными, многократно усиленными отравой заболеваниями, прием таллия ведет к выпадению волос!

Именно эта повторяющаяся деталь, запавшая ей в память из романа Кристи, и послужила ключом ко всему. Рассказ старой графини Вронской о том, что ее муж, болея перед смертью, лишился своей шевелюры. Или стенания матери горничной Аннушки, что ее дочка перед смертью практически облысела.

От таллия.

Ну да, все верно: кто прочитал тысячу книг, знает, что будет в тысяче первой.

Ипполит Кириллович повернулся к доктору Дорну и спросил:

– Это можно доказать путем анализа тканей покойных?

Доктор Дорн, не сводя взора с Нины, произнес:

– Думаю, нет, ибо проблематикой таллия до сих пор никто не занимался и как яд его не знает, однако, зная, что нам надо искать, мы сможем разработать инновативную методику…

Водрузив очочки на нос и снова приняв министерский вид, Ипполит Кириллович заметил:

– Надо же, таллий! Спрашивать вас, где вы, Нина Петровна, об этом читали, не стану, а то вдруг еще снова растворитесь посреди моего кабинета!

– Не исключено! – парировала девушка. – Поэтому, право, лучше и не спрашивайте.

Доктор Дорн, усмехнувшись, произнес:

– Но к разгадке личности моего тезки нас это не приблизило.

И многозначительно прибавил:

– Этого российского профессора Мориарти!

Точно, пришелец из иного мира, как и она сама: последние сомнения у Нины отпали полностью.

Ипполит Кириллович заявил:

– Свой английский шпионский код оставьте для себя, уж прошу! Нина Петровна, вы, кажется, хотите что-то добавить?

Нина, погладив лежавшие в кармане первые страницы «Смерти Ивана Ильича», которые демонстрировать этим господам не стала бы ни при каких условиях, произнесла:

– Думаю, свою карьеру доктор Дорн, не наш, а чужой, конечно же, чью фамилию мы не ведаем, но знаем хотя бы имя-отчество – Михаил Данилович, – начал в провинции, совершив свое, вероятно, первое убийство при помощи таллия, а потом, со временем развернувшись, переключился на богатых членов высшего общества обеих столиц. Думаю, если покопаться в прошлом, и в особенности в обстоятельствах этого первого убийства, то можно с легкостью выйти на след прошлого доктора Дорна и узнать его подлинное имя.

– Все когда-то с чего-то начинают. Даже убийца-маньяк! – заметил философски Ипполит Кириллович. – Но когда было совершено это убийство? И где? Кто пал его жертвой? Это нам неизвестно…

И уставился на Нину в явном ожидании. Та его надежды оправдала полностью,

– Отчего же, – возразила она, – имя его первой жертвы – судейский чиновник Иван Ильич Судебной палаты Ивана Ильича Головина. Заказчица его убийства – супруга Прасковья Федоровна Головина. Исполнитель – доктор Дорн, звавшийся тогда своим подлинным именем, Михаилом Даниловичем. В каком городе это случилось, увы, сведениями не располагаю, по всей вероятности, в одной из среднероссийских губерний. Но не сомневаюсь, что, имея имя жертвы, вы в два счета найдете, где это случилось.

Ноздри товарища министра юстиции победно затрепетали, а Нина думала над тем, что хоть «Смерть Ивана Ильича» и была написана позже «Анны Карениной», и год смерти несчастного чиновника Судебной палаты был указан точный – 1882‑й, то есть спустя годы после событий «Анны Карениной», но это в литературе: в реальной жизни, на этой литературе основанной, действовали свои законы и свои временные рамки, хронология сместилась, и Иван Ильич умер задолго до того, как Анна отправилась в Москву мирить брата с женой.

Что лишний раз наглядно демонстрировало: литература хоть и отражает жизнь, но не повторяет ее. Да и жизнь не придерживается канонов литературы, генерируя свои собственные.

– Это мы узнаем сегодня же! – воскликнул, эйфорически вскакивая с кресла, Ипполит Кириллович, а Нина добавила:

– Думаю, самой Прасковьи Федоровны в живых уже нет, наверняка тоже скончалась от чего-то банального, но наверняка перед смертью облысев. И в ее останках, и в останках ее супруга вы наверняка найдете убойные дозы таллия – кумулятивный яд, он прекрасно откладывается в волосах и в костях. У них должны остаться двое детей, сын и дочь, теперь уже взрослые, которые непременно с удовольствием поведают вам все, что им известно о докторе Михаиле Даниловиче, лечившем их отца, а потом ставшем их отчимом и лечившем, опять же, их мать. До смерти.

…Когда доктор Дорн провожал ее на улицу, он явно намеревался что-то сказать, и Нина, натягивая перчатки, произнесла:

– Так что ж Илюшечка?

Доктор встрепенулся.

– Благодаря Сиракузам, или, как он их зовет, Гипотенузам, чахотка отступила полностью. Илюшечка, теперь, конечно же, Илья Николаевич Снегирев – самый молодой студент медицинского факультета Императорского Казанского университета. На редкость пытливый и умный юноша. Желает, помимо всего прочего, разработать способ, дабы искоренить чахотку, а также алкогольную зависимость, от коей, увы, два года назад скончался его батюшка, штабс-капитан Снегирев…

И добавил:

– Илья Николаевич частенько спрашивает о вас, Нина Петровна, но я и не знаю, что ответить.

– Неужто? – спросила с легким вызовом Нина. – Таки и не знаете?

Доктор вздохнул и, помолчав, добавил:

– Навестить своего, так сказать, воспитанника не желаете? Он будет до безумия рад…

Нина желала, но с горечью понимала: период «Братьев Карамазовых» остался в прошлом, теперь она в «Анне Карениной».

– Передайте Илье Николаевичу, что я навещу его как-нибудь. Но только не в этот раз…

Да, всенепременно навестит: если опять окажется в литературном мире нужной эпохи!

Доктор Дорн снова встрепенулся, и Нина иронично произнесла:

– Или говорите все сразу, или уж молчите до самого конца.

Доктор, сверкнув пенсне, сказал:

– Берегите себя. Вы ввязались в крайне опасное дело…

– Но и вы ведь тоже, доктор Дорн! – ответила Нина. – Если это ваше подлинное имя: ведь у другого доктора Дорна это тоже, так сказать, всего лишь творческий псевдоним. И мой скотопригоньевский зонтик, кстати, можете оставить себе – я вам его дарю!

А через четыре дня к Нине наведался все тот же доктор Дорн, который сообщил ей:

– Ваши сведения подтвердились полностью. Мы напали на след главаря, была перестрелка на барже, что шла по Неве, на которой было полно динамита и которая во время завязавшейся перестрелки взорвалась и пошла на дно. Тело главаря не нашли, но он наверняка утонул…

– Ага, значит, этот взрыв, о котором в газетах писали как об ужасном несчастном случае, ваших рук дело! – заявила Нина, и доктор Дорн произнес:

– Не моих, а людей Ипполита Кирилловича, который на пути к высшим постам в империи. Я – всего лишь внештатный консультант его высокопревосходительства. За такое короткое время методики для определения таллия в телах усопших разработать не удалось, но эксперты не сдаются и рано или поздно презентуют ее. Однако дали результаты допросы некоторых особо впечатлительных представителей высшего общества, пользовавшихся услугами медицинского кабинета доктора Дорна, мир его праху…

– Графиня Нордстон? – спросила Нина, и доктор Дорн качнул головой, и она снова выдвинула гипотезу:

– Графиня Самовар?

– У вас, Нина Петровна, свои секреты, а у меня пусть будут свои. Странно только, что старая графиня Вронская еще на прошлой неделе крайне спешно покинула Россию, направившись, по слухам, аж в Южную Америку. И это в ее-то возрасте!

Он пристально взирал на Нину, а та, выдержав игру в «гляделки», ответила:

– Ну, раз у каждого свои секреты, то они могут быть и у графини. Жаль, что она не сможет почтить своим присутствием свадьбу сына.

И добавила:

– А… Каренин?

В этот момент раздался шум в прихожей, послышались возбужденные голоса, и в гостиную, где имел место разговор, влетела растрепанная младшая горничная (Нина подумала, что это стандартный литературный прием: если горничные, то всенепременно растрепанные, и обязательно влетают, желая сообщить непременно что-то важное):

– Господи, Нина Петровна! Барина поездом задавило! Насмерть! Не ведаю, как Анне Аркадьевне об этом сказать?

И тут из недр комнат послышался беспокойный голос Анны:

– В чем дело, что за кавардак? Господи, вы почему держите в руках пальто Алексея Александровича – окровавленное?

Осталось так до конца и не выясненным, как Алексей Александрович оказался под колесами поезда, завершив свою жизнь так, как должна была вообще-то завершить его жена – если следовать роману Толстого.

Или, отравленная таллием, на кладбище – если следовать его собственным планам.

То ли самоубийство в преддверии неминуемого разоблачения и позорного судебного разбирательства, которое бы сделало его парией в обществе. То ли убийство руками бандитов, избавлявшихся от тех, кто мог их выдать.

То ли банальный несчастный случай.

Вероятно, какому-то члену семьи Карениных в любом случае было на судьбе написано сложить голову на рельсах: пол, по всей видимости, в отличие от фамилии, значения не имел.

Видимо, таков был фундаментальный закон этой Вселенной.

Нина все боялась, что смерть мужа подкосит Анну, что она, еще чего доброго, выкинет.

Однако Анна в самом деле на смерть супруга отреагировала крайне эмоционально, однако столь же быстро успокоилась после долгого разговора с доктором Дорном, открывшим ей глаза на кое-какие неприглядные стороны жизни покойного господина Каренина.

Нина настояла на том, чтобы имя покойного Алексея Александровича, ей крайне несимпатичного не только своими вампирьими ушами, но и душой убийцы, в грандиозном расследовании, потрясшем столпы высшего общества империи, руководил которым бывший у всех на устах Ипполит Кириллович, не упоминалось, а если все же и упоминалось, то по минимуму, без втягивания во всю эту грязную историю Анны и ее сына Сережи.

И будущей дочки Анечки.

А затем к Анне зачастил искавший утешения после свадьбы Вронского и сестры ее невестки Кити Левин – и Нина не удивилась, когда застала их в будуаре Анны целующимися.

Кажется, Анна готовилась из Карениной в скором будущем сделаться г‑жой Левиной. И нашла наконец того, кто смог бы одарить ее мужскими ласками.

Шло время, неделя за неделей, зиму сменила весна, настало и чрезвычайно жаркое лето. А Нина все ждала – где же она, дверь!

Миссия же завершена, шайка доктора Дорна раскрыта, он сам убит – или пропал без вести. Так отчего же она все еще здесь?

Нина пыталась понять, что от нее еще требуется. Свести Анну с Левиным – так это уже произошло. Спасти Анну при родах, ожидавшихся со дня на день? Ну, на это имелись опытные повитухи.

Или сойтись с доктором Дорном, который оказывал ей все более явные знаки внимания и которые она отвергала?

В один из таких июньских дней, прогуливаясь поздно вечером вдоль Невы, с которой дул легкий ветерок, и наслаждаясь периодом «белых ночей», Анна услышала цоканье копыт и заметила карету, остановившуюся около нее.

Молодой кучер произнес:

– Нина Петровна, господин Вышинский просит вас на экстренное заседание на конспиративной даче министерства. Появились новые, шокирующие детали!

Нина села в карету, размышляя над тем, что же это за новые, шокирующие детали. Возможно, это и была причина, почему дверь пока что не открылась и она все еще была здесь.

Хотя ее это вовсе не напрягало.

Поездка длилась добрый час, и Нина оказалась за высоченными воротами приземистого особняка где-то у Финского залива. Кучер проводил ее в дом, и Нина, перешагнув порог, осмотрелась: никого в доме не было.

– Нина Петровна, сюда! Ипполит Кириллович сейчас освободится. – Кучер провел ее куда-то вглубь и распахнул дверь. – Вас ждут!

Нина прошла через порог – и вдруг услышала, что дверь за ее спиной захлопнулась. Послышался лязг задвигаемого засова.

Ручки у двери с обратной стороны не было. Нина толкнула ее – заперта.

– Это не смешно, Ипполит Кириллович!

Ей в самом деле было не смешно.

Присмотревшись, Нина поняла, что в коридоре, в который она попала, не было ни единого окна – только массивная черная дверь на обратном конце.

Внезапно дверь эта распахнулась, и оттуда в коридор ввалилось несколько человек.

Одного из них Нина знала: это был рыжебородый убийца с бородавкой промеж глаз. И теперь со свежим багровым шрамом через весь лоб.

И вдруг Нина поняла, что никакого Ипполита Кирилловича не будет. Это была ловушка.

Ловушка для нее.

Надвигаясь на нее и помахивая турецким ятаганом, как две капли воды похожим на тот, которым был убит Федор Павлович Карамазов, рыжебородый просипел:

– Нина Петровна, молодец, что приехала! Ты, тварь, причина наших несчастий! Из-за тебя мы лишились столь выгодного дела, из-за тебя, мразь, столько товарищей полегло. Но главное, что наш босс, доктор Дорн, жив, покалеченным сумев спастись с баржи. Он тут, он ждет тебя – и мы сейчас отведем тебя к нему, чтобы он сумел поквитаться с тобой за все, что ты нам устроила. И потом он отдаст тебя, вернее, то, что от тебя, Нина Петровна, останется, нам, и мы с тобой позабавимся!

Он ринулся на нее, а Нина бросилась бежать по коридору в противоположном направлении, повернула за угол – и поняла, что попала в тупик.

– Доктор Дорн ждет, Нина Петровна! Он хоть и не то, что прежде, но он сумеет тебя покарать!

Понимая, что выхода нет, Нина ощупывала обклеенную обоями с анютиными глазками стену, под которой не было скрыто никакой тайной двери.

Значит, придется умереть, причем умереть мучительно и позорно?

Нина прислонилась к холодной стенке спиной, готовясь дать отпор. Она будет кусаться, драться, использовать приемы самообороны от сексуального маньяка.

Только с оравой дюжих мужиков, к тому же вооруженных, она не справится.

Так что же ей делать? Выхода не было…

В этот момент Нина почувствовала, что в спину ей что-то уперлось. Она инстинктивно повернулась – и поняла, что это ручка двери.

Ручка в виде разинутой пасти льва от темно-синей двери, которая вдруг образовалась у нее за спиной.

– Что молчишь, дрянь? Понимаешь, что песенка спета? Ну да, это так! Ну, вот и мы, Нина Петровна…

И еще до того, как ватага бандитов, желавших вытащить из нее жилы и сдать на руки своему боссу, доктору Дорну, приблизилась к пленнице, Нина дернула дверь и шагнула в клубившуюся за ней темноту и…

…и второй раз за самую короткую ночь года выбежала в коридор «Книжного ковчега» в особнячке Георгия Георгиевича, тяжело дыша и обливаясь потом.

И быстро захлопнула за собой дверь, опасаясь, что те, кто преследовал ее, явятся за ней сюда.

Но дверь, которую она закрыла, была не ее дверь, а другая, которая вела в тайный ход за книжной полкой.

Ее же дверь исчезла.

Вылетев в засыпанный разорванными книжными страницами коридор, Нина увидела Георгия Георгиевича, пихавшего ногой сидевшего у полки и прижимавшего к голове руку с кухонным полотенцем профессора Штыка.

Ну да, здесь прошло семь минут, а в мире, где она побывала, почти семь месяцев!

– Ниночка, вернулись! – пробасил Георгий Георгиевич, ориентируясь на шум и вскидывая на нее темные очки. – И где в этот раз побывали?

– Там, где я должен был побывать! – проворчал профессор Штык. – И спасти свою Прошу…

Прошу – то есть Прасковью Федоровну, супругу Ивана Ильича, отравившую при помощи доктора Дорна несчастного мужа – и затем саму ставшую жертвой беспринципного медика, окрыленного успехами применения таллия в качестве яда и отправившегося в Петербург за длинным рублем.

Вернее, царским червонцем.

Получается, профессор Штык так рвался туда, в мир «Смерти Ивана Ильича», чтобы помочь своей любимой, пусть и преступной, Проше. И сделать так, чтобы доктор Дорн не убил ее?

Нина тяжело вздохнула, а потом склонилась над профессором:

– У вас вся лысина в крови. Вызвать «Скорую»?

Ну да, она это и хотела сделать семь минут назад – вернее, семь месяцев.

– Отстань от меня! – завизжал профессор, внезапно вскакивая и бросаясь в тайный ход за книжной полкой. – Дверь, где моя дверь? Я хочу туда, к моей Проше!

Георгий Георгиевич, бросив на пол перепачканное кровью полотенце, простонал:

– Ну, не откроется она по твоему желанию, Боря, я же тебе это миллион раз говорил. Книги сами выбирают нас, а не мы их. И раз тебе туда доступа нет, значит, есть на то причина. Ниночка за вечер вон целых два раза побывала.

– Плевать мне на твою Ниночку! – бушевал профессор, неистовствуя за книжной полкой и, судя по звукам, в ярости ударяя по двери не своей, а обычной, ногой. – Хочу попасть туда, хочу!

Библиограф, вздохнув, отправился за книжную полку с явным намерением утихомирить профессора, а Нина, опустившись на пол, попыталась прийти в себя.

Второе путешествие было намного дольше и интенсивнее первого.

Каким же будет тогда третье?

Раздались шаги, и Нина услышала голос, показавшийся ей знакомым:

– Нинуля, вот ты где! Почему на мои звонки не отвечаешь и сообщения не читаешь?

Девушка раскрыла глаза и увидела перед собой смазливого молодого человека в модных шортах и майке навыпуск. Кто это?

Ах, ну да, ее друг Славик.

Она его уже успела основательно забыть

– Как ты узнал, что я здесь? – выпалила девушка, а Славик хитро улыбнулся, показывая ей свой навороченный мобильный.

– Мать, так я тебе уже давно поставил систему слежения на твой телефон. Ну, каюсь, без твоего ведома, на тот случай, если ты в беду попадешь и мне понадобится прийти тебе на помощь. Ну, вот и отследил, где ты торчишь! А что это у вас тут, в войнушку, что ли, играли?

Нине понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем ведет речь Славик. Какой мобильный, какая система слежения?

Она все еще была в мыслях в семидесятых годах XIX века.

А потом все стало на свои места, и Нина, поднявшись, залепила Славику звонкую пощечину. А потом еще одну. И еще.

– Нинуля, ласточка, ну хватит, больно же в самом деле! Ну, извини, что я тебе поставил следилку, но ведь она меня к тебе привела. А если бы ты сейчас в лапах маньяка была? Я бы тебя спас!

И это говорит ей человек, который был в лапах блондинистой грудастой работницы отдела аспирантуры!

Нет, Славик – это не Константин Левин. И точно не граф Вронский. И даже не Стива Облонский.

А скорее юное, незрелое еще подобие Федора Павловича Карамазова.

Но через несколько лет вполне себе созреющее.

– Ну что, Нинок, мир? Давай жить дружно! Если что, то мы втроем – ты, я и Аня!

Анна Каренина? Он что, на полном серьезе предлагает ей «роман втроем» с Анной Карениной?

И только потом Нина сообразила, что Аней звали блондинистую ширококостную работницу отдела аспирантуры.

А почему, собственно, не с Соней Мармеладовой?

– Нет, Славик, не мир. Впрочем, и не война! Мы с тобой расстались – и спасибо за это! Ты мне больше не нужен!

Нина прошла на кухню и, опустившись на стул, стала жадно поглощать остатки пирогов, которые ела последний раз семь месяцев назад.

Ну, или семь минут.

Славик, канюча, последовал за ней, а Нина, отключившись и смотря мимо него, в коридор с разбросанными книжными страницами, думала, что даже доктор Дорн лучше этого эгоцентричного и недалекого типа, которого она – надо же такому случиться! – любила!

Ну, или внушала себе, что любила.

Внезапно в коридоре возник доктор Дорн, и Нина, из рук которой выпал кусок крыжовенного пирога, подумала, что пора отдохнуть.

Если уж на то пошло, то сколько она уже не спала?

Но доктор Дорн был не видением и не галлюцинацией – перешагнув через книжные страницы, он прошел на кухню.

Вскочив со стула, Нина, потрясенная, пролепетала:

– Вы… вы…

И выпалила:

– Вы пришли за мной через дверь!

И только сейчас поняла, что доктор Дорн, хоть и с чеховской бородкой, был не в пенсне, а в модных затемненных очках, да и одет он был по нынешней моде, а не по моде XIX века.

Он если и пришел, то не через ее дверь, тем более что через нее могла проходить только она сама, и даже не через свою, а через входную дверь «Книжного ковчега».

Кивнув, доктор подтвердил:

– Ну да, она у вас не заперта. Да и витрины побиты…

Тут подал голос Славик, причем тон его не предвещал ничего хорошего:

– Твой хахаль, Нинок! Ну, такого я от тебя не ожидал!

И это говорил человек, который втайне от нее регулярно встречался с блондинистой грудастой работницей отдела аспирантуры по имени Аня?

И кажется, не только с ней.

Не замечая Славика, доктор Дорн произнес:

– Я все время трусил, не желая сказать вам правду, Нина Петровна…

– Нет, вы посмотрите, он мою Нинок еще по имени-отчеству называет! Вот дела!

– …и решил сделать это в этом мире, а не в том!

Доктор Дорн запнулся и после короткой паузы продолжил:

– Да, я, как и вы, владею тайной двери. И перехожу из одного мира в другой, только по своему порталу и в свой «Книжный ковчег», коим как библиограф заведую: расположен он в Москве, откуда я к вам и приехал – узнать, каким порталом пользуетесь вы, мне по своим каналам не составляло труда. Вы ведь в Скотопригоньевске сказали мне, из какого города.

– Нинок, дядя с козлиной бородой что, травку курит?

– …и теперь я хочу сказать вам то, что должен был поведать еще давно, Нина Петровна: я вас люблю – станьте моей женой!

Славик заквохтал, надвигаясь на доктора Дорна:

– Ну ты, урод, ты что моей девушке сказал? Ты кто такой?

Очки доктора нестерпимо блеснули, и он холодно произнес, наконец удостоив Славика мимолетного взгляда:

– Доктор Дорн к вашим услугам, молодой человек. Желаете сатисфакции?

Славик заорал:

– Славик к твоим услугам, старый человек! Это моя, блин, девушка, мы с ней осенью поженимся. Я тебе сейчас такую сатисфакцию устрою, что ты с нее, вшивая борода клинышком, не съедешь, а если и съедешь, то без своих поганых очочков…

Движение ладони доктора Дорна было молниеносно – Славик, булькнув, стал оседать на пол. Доктор подхватил его и, не дав упасть, усадил в угол.

– Вы его убили! – закричала Нина в ужасе, а доктор успокоил:

– Нет, что вы, Нина Петровна, всего лишь, как принято говорить в вашем времени, вырубил. Думаю, на четверть часа, а то и дольше. Уверяю вас, с ним все будет в порядке.

И, встав на одно колено, произнес:

– Соблаговолите ли осчастливить меня и стать моей супругой?

И почему они все хотят видеть ее своей женой? Даже Славик!

Нина закрыла глаза, не зная, что ответить, и ей на помощь пришел бас Георгия Георгиевича:

– У нас, судя по голосам, гость? Кем изволите быть?

Доктор Дорн, так и не получив ответа от Нины, вздохнул, поднялся с колен и обернулся.

Георгий Георгиевич, как-то неприязненно ощетинившись, стоял в дверях, а рядом с ним, прижимая полотенце к окровавленной лысине, замер профессор Штык, сказавший:

– Какой-то хмырь в очочках, на Чехова смахивает…

Доктор Дорн, отрывисто поклонившись, произнес:

– Доктор Дорн к вашим услугам, господа!

Профессор Штык, начав внезапно громко хохотать, вдруг оборвал смех и грубо спросил:

– Мужик, не дури! Ты что, очкастый хмырь, прямиком из «Чайки» к нам приперся? Та-а-ак…

Георгий Георгиевич, лицо которого смертельно побелело, прислонившись к косяку, произнес:

– Боря, ты же знаешь – в их мир можем приходить мы, но они никак не могут приходить в наш. Это фундаментальный закон двери!

Доктор Дорн, сняв очки, которые все склоняли на разные лады, достал из кармана пенсне и, прицепив его на нос, сказал:

– Так-то лучше. Что же касается фундаментальных законов, уважаемый Георгий Георгиевич, то в конце столь любимого всеми нами XIX века лорд Кельвин провозгласил, что все фундаментальные законы мироздания и физики, в частности, открыты. А потом пришел Альберт Эйнштейн и разнес вдребезги все эти фундаментальные законы. Так же как современные ученые работают над теориями, отменяющими, хотя бы и частично, постулаты Эйнштейна.

– При чем тут Эйнштейн, мужик? – спросил профессор Штык, и доктор Дорн вздохнул:

– Действительно, ни при чем. Но вернемся к фундаментальным законам. Могу сказать, что они не такие уж фундаментальные. Потому что не только вы из своего мира можете проникать в мир литературы, но и герои литературных произведений могут проникать в ваш мир. Точнее, параллельных вселенных, живущих по правилам литературных произведений. И я – лучшее тому доказательство!